Текст книги "Шеф с системой. Турнир пяти ножей (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

– А Князя мы не звали.

Она снова посмотрела на меня. Потом несмело улыбнулась.

– Ты понимаешь, что это пощёчина?

– Понимаю.

– Он озвереет.

– Пусть звереет.

Я встал и подошёл к окну. На улице мальчишки-курьеры разбирали заказы, смеялись, толкались локтями. Обычный день в Слободке.

– Оболенский – солдат, – сказал я не оборачиваясь. – Он уважает силу и знает, что турнир будет настоящей битвой.

– А Князь?

– А Князь – напыщенный индюк, который думает, что ему все должны кланяться. Пусть посидит дома и подумает, почему его ревизора позвали, а его – нет.

Варя покачала головой.

– Ты играешь с огнём, Саш.

– Я всегда играю с огнём, – я обернулся и улыбнулся ей. – Это моя работа.

Она вздохнула и склонилась над листом. Перо заскрипело, выводя имя Оболенского.

Через неделю в этом зале соберутся самые влиятельные люди Вольного города. Они будут есть мою еду, сидеть за моими столами и каждый из них поймёт – времена изменились.

Новый хозяин пришёл.

Глава 22

Патриарх Феофан сидел за столом в своих палатах и смотрел на стопку долговых книг, которая за последний месяц выросла вдвое.

Поздний вечер опустился на Княжеград, и за окнами догорал багровый закат, бросая красные отблески на мебель из дорогого ореха и золочёные оклады икон. Воздух в палате был душным и неподвижным.

Феофану было шестьдесят три года. Высокий, сухощавый старик с длинной седой бородой и цепкими глазами, которые не утратили остроты за десятилетия церковной службы. Он пережил две большие войны, попытку переворота и много других событий. Думал, что его уже ничем не удивить, но жизнь в очередной раз доказывала, что он ошибался.

Он взял верхнюю книгу из стопки и раскрыл наугад. Цифры, бесконечные столбцы цифр. Расходы, долги, недоимки. Красные чернила там, где должны быть чёрные. Каждая страница кричала об одном и том же – казна пуста, и дно этой пустоты ещё не достигнуто.

Феофан отложил книгу и потёр виски, пытаясь унять головную боль, которая преследовала его последние месяцы.

Причина финансовой дыры сидела сейчас где-то на Севере и играла в свои военные игры. Великий Князь Всеволод. Зрелый муж под сорок лет, но с амбициями юнца, которому не терпится завоевать весь мир. Отличный полководец – этого у него не отнять. Его дружина не знала поражений, а враги бежали при одном упоминании его имени.

Но как государственник Всеволод был настоящей катастрофой.

Феофан взял следующую книгу с отчётами о расходах на последний поход. Там были лошади, оружие, провиант, жалованье дружинникам, откупные для союзников. Цифры с таким количеством нулей, что рябило в глазах даже у него, повидавшего всякое.

И всё это ради чего? Ради нескольких деревень на границе, которые Всеволод отбил у соседей и тут же потерял, потому что не удосужился оставить там гарнизон. Ради славы, которую воспевают в походных песнях. Вот только её нельзя есть и ей нельзя платить жалованье.

Феофан закрыл книгу и откинулся на спинку кресла, чувствуя, как ноет поясница.

Церковь тоже платила за эти забавы. Патриархия исправно отстёгивала свою долю на «ратные подвиги» Великого Князя, и за последние годы эта доля выросла до трети церковных доходов. На эти деньги можно было построить десяток монастырей, открыть школы в каждом крупном городе, накормить тысячи голодных.

Вместо этого – пепелища на границе и братские могилы.

Феофан встал и подошёл к окну, разминая затёкшие ноги. Княжеград раскинулся внизу, насколько хватало глаз – крыши домов, купола церквей, россыпь огней в окнах. Большой, богатый город, сердце, которое скоро перестанет биться, если так пойдёт дальше.

Стране нужен мир, нужна торговля – купцы, ремесленники, ярмарки, караваны на дорогах. Живые люди, которые работают и платят налоги, а не мёртвые герои, которых хоронят.

Но попробуй объясни это Всеволоду. Для него мир – это скука и безделье. Торговля – занятие для трусов и менял. Настоящий князь должен воевать, побеждать, завоёвывать.

Феофан тяжело вздохнул и отвернулся от окна.

Когда-нибудь этот воин разорит страну до нитки и тогда не поможет ни его меч и слава, ни его бесчисленные победы.

Тихий стук в дверь вырвал его из мрачных размышлений.

– Войди, – сказал Феофан, не оборачиваясь.

Дверь бесшумно отворилась, и в палату скользнул старший келейник – худой монах лет сорока с бледным лицом и внимательными глазами. Брат Нектарий служил Патриарху уже пятнадцать лет и знал его привычки лучше, чем молитвы.

– Простите, что беспокою, Владыка, – келейник поклонился. – Срочное послание.

Феофан обернулся и увидел в руках Нектария маленький кожаный тубус с восковой печатью.

– От кого?

– Кречет принёс, Владыка. Из Вольного города. Личная печать казначея Илариона.

Феофан замер.

Иларион. Старый волк, который возглавлял Владычный полк на Севере ещё тогда, когда Феофан был простым иеромонахом. Семьдесят три года за плечами, из них пятьдесят – на службе Церкви. Железный человек, который за всю свою жизнь ни разу не написал ни одной жалобы и не попросил о помощи. Если от него пришло письмо – да ещё срочное, с кречетом – значит, на Севере произошло что-то из ряда вон.

Либо большая кровь, либо большие деньги.

– Давай сюда, – Феофан протянул руку.

Нектарий передал тубус и отступил к двери, ожидая дальнейших распоряжений.

Патриарх вернулся к столу, отодвинул стопку финансовых книг и положил тубус перед собой. Печать была цела – красный воск с оттиском креста и меча, личный знак Илариона. Никто не вскрывал послание.

Феофан сломал печать и вытряхнул из тубуса свёрнутый в трубку пергамент. Развернул, поднёс к свечам и начал читать.

Почерк Илариона он узнал бы из тысячи – крупные, твёрдые буквы, никаких завитушек и украшений. Старик писал прямо, жёстко, без лишних слов. Точно так же так же, как говорил.

Первые строки заставили Феофана нахмуриться. Следующие – выпрямиться в кресле. К середине письма он уже забыл про головную боль и усталость.

Нектарий стоял у двери и молча наблюдал, как меняется лицо Патриарха. За пятнадцать лет он научился читать настроение Владыки по малейшим признакам, и сейчас эти признаки говорили о том, что новости с Севера были из ряда вон выходящими.

Феофан дочитал письмо до конца, потом вернулся к началу и прочитал ещё раз, медленнее. Положил пергамент на стол и откинулся на спинку кресла, глядя в потолок.

– Интересно, – пробормотал он себе под нос. – Очень интересно.

– Владыка? – подал голос Нектарий.

– Принеси мне карту Северных земель, – сказал Феофан. – И горячего сбитня. Ночь будет долгой.

Нектарий вернулся через несколько минут с картой и кувшином горячего сбитня. Разложил пергамент на столе, налил напиток в серебряную чашу и бесшумно удалился, прикрыв за собой дверь.

Феофан остался один.

Он отхлебнул сбитня, чувствуя, как тепло разливается по телу, и снова взял письмо Илариона. Теперь читал медленно, вдумываясь в каждое слово.

Иларион рубил с плеча, как и всегда.

«Всеволод на Севере окончательно сорвался с цепи», – писал старик. – «Он рушит Договор Ряда, который его род подписал с Вольным городом, кошмарит купцов, душит торговлю, угрожает силой. Он готов утопить в крови главный торговый узел Севера ради своих амбиций».

Феофан покачал головой. Это было плохо, но ожидаемо. Всеволод везде вёл себя одинаково – как бык в посудной лавке. Если ему что-то нужно, он берёт это силой, не задумываясь о последствиях.

Дальше шло интереснее.

«Но появился человек», – продолжал Иларион. – «Я взял его под крыло и дал Ктитора Северной епархии. Молодой, но с головой на плечах. И главное – он не просто говорит, а делает».

Феофан подался вперёд.

«В Бобровке, что под Вольным городом, он на свои деньги строит лечебницу для люда. Не богадельню для умирающих, а настоящую лечебницу, где лечат и ставят на ноги. Он отдал мне бесплатно рецепт от чахотки! Им же он поставил на ноги молодого паренька, который почти богу душу отдал! Мой сотник Панкрат уже там, следит за порядком. Люди идут со всей округи, и каждый, кто выходит оттуда здоровым, благословляет Церковь. Наше влияние в тех краях растет».

Патриарх отставил чашу со сбитнем и потёр подбородок. Лечебница для бедноты – это было умно. Очень умно. Люди запоминают, кто помог им в беде, и несут эту память всю жизнь.

«Но это ещё не всё», – писал Иларион. – «На днях этот же человек провернул дело, от которого у меня самого челюсть отвисла. Он собрал Совет Господ – теневых хозяев Вольного города – и убедил их выделить деньги на строительство школы и сиротского приюта. Из городской казны, без единой монеты от Церкви. Работы начнутся в ближайшие недели. А в Слободке, там где он живет, местные купцы построят огромную лечебницу».

Феофан перечитал этот абзац дважды.

Школа и приют, а еще лечебница. За счёт городских купцов. Под присмотром Церкви, если правильно разыграть карты.

Он встал и подошёл к карте, разложенной на столе. Нашёл Вольный город – крупную точку на пересечении торговых путей. Главные ворота Севера, через которые шли меха, воск, мёд, лес. Тысячи телег в год, десятки тысяч золотых в налогах.

И какой-то Ктитор сумел прибрать к рукам местную верхушку.

«Этот парень мыслит масштабно», – писал Иларион в конце абзаца. – «Он строит не для себя, а для всех и люди это видят. Купцы, ремесленники, простой люд – все тянутся к нему. Если его поддержать сейчас, через десять лет мы получим Север целиком».

Феофан вернулся к столу и допил остывающий сбитень.

Золотая жила. Иларион был прав – это была настоящая золотая жила. Влияние на весь Север, которое Церковь получит почти бесплатно. Нужно только правильно разыграть ситуацию.

Он продолжил читать и следующая часть письма заставила Феофана нахмуриться.

«Теперь о главном», – писал Иларион. – «Всеволод решил уничтожить Ктитора. Давил его мытарями, блокадой, угрозами. Ещё немного – и додавил бы, но я вмешался, и парень сделал то, чего никто не ожидал. Он сам вызвал Князя на кулинарный поединок. Турнир, где ставкой будет власть над Вольным городом».

Феофан хмыкнул. Повар вызвал Великого Князя на поединок. Это было настолько дерзко, что граничило с безумием.

«Князь принял вызов», – продолжал Иларион. – «Он выписал лучших поваров из столицы и заморских земель. Но я видел, как работает мой Ктитор. Он и его люди порвут княжеских мастеров на арене».

Патриарх отложил письмо и задумался. Иларион не бросался словами. Если старый волк говорит, что этот повар победит – значит, так и будет.

Он взял письмо и продолжил читать.

«В этом и проблема», – писал Иларион. – «Когда Всеволод проиграет – а он проиграет – он озвереет. Я знаю его породу. Он не умеет проигрывать. Он прикажет дружине войти в город и вырежет всех, кто встанет на пути. Ктитора повесит на воротах, его людей – рядом. А потом сожжёт Слободку дотла, чтобы другим неповадно было».

Феофан медленно кивнул. Это похоже на Всеволода. Князь никогда не принимал поражений. Он скорее уничтожит то, что не смог получить, чем признает свою слабость.

«Вольный город утонет в крови», – писал Иларион. – «Торговля встанет на годы. Купцы разбегутся. Всё, что мы строили – лечебница, школа, приют – сгорит вместе с людьми. А главное – сгорит человек, который мог бы за двадцать лет превратить Север в сад. Человек, который знает рецепты лекарств».

Патриарх отложил письмо и потёр виски.

Он понимал, к чему ведёт Иларион. Старый волк не стал бы писать всё это просто так. Он готовил почву для просьбы.

«Владыка», – писал Иларион. Буквы здесь были крупнее и чётче, будто старик вдавливал перо в пергамент. – «Я прошу тебя приехать в Вольный город и стать Главным Судьёй турнира».

Патриарх откинулся на спинку кресла.

«Если ты будешь судить – Всеволод не посмеет применить силу после поражения. Поднять руку на решение Патриарха – это бунт против Церкви и против Бога. Даже он не настолько безумен».

Феофан смотрел на эти строки и чувствовал, как в груди разгорается азарт. Давно он не чувствовал ничего подобного.

«Ты нужен мне как щит», – заканчивал Иларион. – «Приезжай, Владыка. Посмотри на этого парня своими глазами. И если я прав – помоги мне его сохранить. Север в нём нуждается. Церковь в нём нуждается. Держава в нём нуждается».

Подпись. Печать.

Феофан положил письмо на стол и долго смотрел на него, постукивая пальцами по подлокотнику кресла.

Иларион просил его проехать дальний путь чтобы судить кухарский турнир. Звучало безумно.

Но за этим безумием стояла железная логика.

Феофан встал и подошёл к окну.

Ночь полностью вступила в свои права. Княжеград спал, только редкие огоньки мерцали в окнах домов. Где-то вдалеке лаяли собаки.

Патриарх смотрел на тёмный город и думал.

На столе за его спиной лежали две стопки. Слева – финансовые книги с бесконечными столбцами убытков. Справа – письмо Илариона.

Слева – Всеволод. Войны, походы, пепелища. Пустая казна, голодные крестьяне, разорённые деревни. Князь, который сжигает державу ради своей славы и не собирается останавливаться.

Справа – какой-то повар из Слободки. Человек, который строит вместо того, чтобы разрушать. Заставляет купцов платить за общее благо и при этом умудряется оставаться в выигрыше.

Выбор очевиден.

Феофан развернулся и подошёл к столу. Взял письмо Илариона, перечитал последние строки ещё раз. «Север в нём нуждается. Церковь в нём нуждается. Держава в нём нуждается».

Старый волк не ошибался. За пятьдесят лет службы он ни разу не подвёл Церковь. Если Иларион говорит, что этот парень стоит того – значит, так и есть.

Патриарх взял посох, стоявший у кресла, и трижды ударил им в пол.

Через несколько секунд дверь открылась, и на пороге появился Нектарий. Келейник явно не спал – ждал распоряжений.

– Владыка?

– Готовьте большой возок, – сказал Феофан. – Тот, что с печкой внутри. Дорога дальняя, а я слишком стар, чтобы мёрзнуть.

Нектарий кивнул, но в глазах его мелькнуло удивление.

– Отмените все мои службы в Княжеграде на ближайший месяц, – продолжал Патриарх. – Пусть викарий замещает. Соберите охрану – двадцать храмовников, лучших из лучших. И пошлите гонца вперёд, чтобы готовили ночлеги по дороге.

– Куда мы едем, Владыка? – спросил Нектарий.

Феофан посмотрел на него и усмехнулся. Усмешка вышла холодной и острой.

– В Вольный город.

– В Вольный город? – келейник не смог скрыть изумления. – Это же даль несусветная! Зачем?

Патриарх взял письмо Илариона и аккуратно свернул его обратно в трубку.

– Едем спасать Север от безумия Всеволода, – сказал он. – И судить кухарский турнир.

Нектарий открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал. За пятнадцать лет службы он научился не задавать лишних вопросов.

– Когда выезжаем, Владыка?

– Завтра на рассвете.

Келейник поклонился и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Феофан остался один.

Он подошёл к окну и снова посмотрел на спящий город. Через несколько дней он будет далеко отсюда. На Севере, в Вольном городе, где какой-то рыжий повар умудрился вызвать на поединок Великого Князя.

Безумие.

Но иногда безумие – это именно то, что нужно державе.

Патриарх улыбнулся и отвернулся от окна.

Пора собираться в дорогу.

Глава 23

Данила Петрович Елизаров, купец первой гильдии, Винный Король Севера, откинулся на бархатную спинку и посмотрел в окно. Княжеград наконец показался на горизонте. Слава тебе, Господи.

Позади кареты скрипела крытая телега, которую он не выпускал из виду всю дорогу. В ней лежало тридцать головок сыра с голубой плесенью и десять ног хамона, переложенные соломой и укутанные рогожей. По бокам телеги ехали четверо охранников – ребята из его личной дружины. Данила платил им втрое против обычного и пообещал спустить шкуру с каждого, если хоть одна головка сыра пропадёт.

Сыр они загрузили в спешке – тогда, в Слободке, когда Оболенский приехал с указом и у них было десять минут, чтобы вывезти товар до блокады. Сашка запихал всё в карету, и Данила так и выехал – в обнимку с вонючим грузом, но дома тут же его слуги перегрузили все на телегу. Ну а потом, когда события поутихли, Данила взял охрану и отправился в столицу, по дороге считая барыши.

Считать было что.

Хамон из первой партии – те пять ног, которые он отправил в столицу с зимним обозом – произвёл фурор, какого Данила не видал за много лет в торговле. Боярин Линьков, получив свою ногу, устроил закрытый ужин для десяти ближайших друзей. Резал тонкими лепестками, как Данила его научил, на специальной подставке, особым ножом. Гости обалдели. На следующее утро Данила получил семь писем с одним и тем же вопросом: «Где достать ещё?»

Он ответил всем одинаково: «Нету. Закончилось. Может, через пару месяцев будет».

И цена мгновенно поползла вверх. Те, кто опоздал, предлагали двадцать золотых за ногу. Тридцать. Один особенно нетерпеливый вельможа дошёл до пятидесяти – но Данила, скрепя купеческое сердце, отказал, потому что дефицит – это тоже товар. Сашка научил его этому, и наука оказалась золотой.

А теперь Данила вёз вторую партию. Десять ног и тридцать головок сыра, от которого столичные бояре либо потеряют рассудок от восторга, либо потеряют рассудок от отвращения. И то и другое Данилу устраивало, потому что в обоих случаях они запомнят и будут рассказывать друг другу, а молва – лучший торговец, и работает бесплатно.

Но главное лежало не на телеге.

Данила сунул руку за пазуху и нащупал плоский кожаный кошель. Внутри – две чёрные деревянные таблички с выжженным на одной стороне драконом. На обороте – личная печать Сашки и три слова: «Добро пожаловать. Веверин».

Пропуск на закрытый ужин это штука, которую нельзя купить ни за какое золото. Сашка дал ему две и сказал: «Отдай тем, кто нам нужен».

Данила уже знал, кому пойдёт первая.

Карета въехала в Княжеград через Южные ворота и загрохотала по мощёным улицам. После Вольного города с его деревянной Слободкой столица казалась другим миром – каменные дома, широкие мостовые. Здесь жили люди, которые решали судьбу державы и эти же люди отдавали состояния за право чувствовать себя особенными.

Данила Петрович знал и тех, и других.

– Архип! – крикнул он кучеру. – На Ордынку давай! И телегу не потеряй, головой отвечаешь!

– Не впервой, Данила Петрович! – отозвался Архип, щёлкая вожжами.

Столичный особняк Елизарова стоял на Ордынке – старой купеческой улице, где каждый дом принадлежал кому-то из серьёзных людей. Не самый большой и нарядный, но крепкий, основательный, с глубокими винными погребами и просторным двором. Данила купил его пятнадцать лет назад, когда дело пошло в гору, и ни разу не пожалел.

Дворня высыпала встречать хозяина, и Данила начал командовать, не успев ступить на землю.

– Степаныч! Телегу разгружай, только аккуратно, не мешки с репой тащите! Сыр в нижний погреб, там прохладно! Окорока в ледник, и чтоб ни одна живая душа к ним не подходила без моего слова! Марфа! Баню топи! И Прошку ко мне пришли!

Прошка – конопатый парень лет двадцати, его личный секретарь и единственный по-настоящему грамотный человек во всей дворне – явился через минуту, на ходу вытирая чернильные пальцы о штаны.

– Садись, пиши, – Данила плюхнулся в кресло у себя в кабинете, стянул дорожные сапоги и с наслаждением вытянул гудящие ноги. – Приглашения пишем. Послезавтра вечером, здесь, в моём доме закрытая дегустация для избранных. Пиши красиво, Прошка, с завитушками, чтоб у них от одного вида приглашения слюна потекла.

– Кому рассылать, Данила Петрович?

Данила откинулся в кресле и начал загибать пальцы.

– Боярин Линьков – этот прибежит первым, он после хамона спать нормально не может, три письма мне прислал за месяц. Купец Водянников, глава столичной мастеровой гильдии – этот старый скупердяй ни одной новинки в жизни не пропустил. Князь Шуйский – сластолюбец, обожает всё необычное и хвастается перед всеми. Воевода Басманов – у него именины через две недели, ему нужно чем гостей удивить, он нам ещё спасибо скажет. Боярыня Морозова – язык у неё как помело, что попробует вечером, об этом весь Княжеград утром знает.

Данила замолчал и побарабанил пальцами по подлокотнику.

– И Фрол Лукич Демидов.

Прошка поднял голову от бумаги и посмотрел на хозяина так, будто тот велел писать приглашение лично Господу Богу.

– Глава Гостиной сотни? – переспросил он осторожно.

– Он самый. Фрол Лукич. Собственной персоной.

– Данила Петрович, – Прошка аккуратно положил перо, – он же ни к кому не ходит. К нему ходят.

– Придёт, – Данила усмехнулся в бороду. – Знаешь, почему?

– Почему?

– Потому что я ему в приглашении напишу одну фразу, от которой этот старый лис не сможет отказаться. Пиши: «Продукт, которого нет ни у кого в державе. Монополия».

Прошка моргнул.

– Всё?

– Всё. Фрол Лукич может отказаться от ужина или выпивки. Может отказаться от бабы – хотя в его возрасте это уже не подвиг. Но от слова «монополия» этот человек не отказывался ни разу в жизни. Это для него как мёд для медведя. Пиши.

Прошка покачал головой, обмакнул перо и начал выводить буквы. С завитушками, как велено.

Данила встал и подошёл к окну. Вечерний Княжеград разворачивался перед ним – большой, сытый, самоуверенный город, который через два дня узнает, что такое настоящий вкус.

Послезавтра в этом доме соберутся люди, которые ворочают состояниями. Они попробуют хамон и сыр с плесенью. Обалдеют, а Данила расскажет им про то, что в Вольном городе рождается рынок, который будет кормить всех десятилетия, а они тут в столице сидят и ушами хлопают.

А потом достанет чёрные таблички.

Данила погладил кошель за пазухой и ухмыльнулся.

– Сашка, Сашка, – пробормотал он. – Что ж ты со мной делаешь, зараза рыжая.

За окном Княжеград зажигал огни. Город ещё не знал, что послезавтра его тряхнёт.

Данила Петрович пошёл в баню. Шесть дней дороги – это не шутки, даже если едешь в карете.

* * *

Особняк на Ордынке Данила знал как собственные карманы, но в этот вечер даже он не узнавал свой дом.

Марфа, его домоправительница – баба суровая, которая гоняла дворню так, что те от одного её взгляда начинали бегать быстрее – расстаралась на совесть. Большая зала на втором этаже сияла свечами. Стол в центре был накрыт белоснежной скатертью, на которой стояли кувшины с лучшим южным вином из личных запасов Данилы, серебряные кубки и блюда с закусками. В камине потрескивали дрова, и по зале плыло приятное, сухое тепло.

Но главное стояло на отдельном столе у дальней стены, накрытое льняными полотенцами. Данила лично проследил, чтобы никто из слуг туда не совался. Десять ног хамона на ясеневых подставках и тридцать головок сыра, от которых по комнате расползался тот самый дух, к которому Данила за шесть дней дороги уже почти привык.

Почти.

– Степаныч, – позвал он управляющего. – Открой окно на вершок. Пусть сквозняк немного протянет, а то гости зайдут и решат, что у нас тут скотина сдохла.

– Может, вообще сыр пока в погреб убрать? – с надеждой предложил Степаныч, который с момента разгрузки ходил с выражением человека, страдающего зубной болью.

– Не трожь. Пусть стоит. Запах – часть представления.

Данила одёрнул свой лучший парадный кафтан и оглядел себя в зеркале. Тёмно-синий кафтан, с серебряным шитьём, сидел на его могучей фигуре как влитой. Борода расчёсана, сапоги начищены, перстни на пальцах – два золотых, один с яхонтом. Купец первой гильдии, Винный Король, хозяин вечера. Хорош.

Он усмехнулся своему отражению и пошёл встречать гостей.

Первым, как Данила и предсказывал, явился Линьков. Боярин ввалился в прихожую, на ходу сбрасывая слуге шубу, и вцепился в Данилу, как утопающий в бревно.

– Данила Петрович! – Линьков был сухощавый, нервный мужчина лет пятидесяти с острой бородкой и бегающими жадными глазками. – Скажи, что привёз! Скажи, что у тебя есть ещё! Моя жена меня со свету сживёт, если я без мяса вернусь. Она его гостям скормила, а теперь требует ещё, а я говорю – нету, а она говорит – найди!

– Найдём, Пётр Ильич, найдём, – Данила похлопал его по плечу, от чего боярин покачнулся. – Проходи, вина выпей, скоро всё увидишь.

За Линьковым подтянулись остальные. Купец Водянников – грузный, с тяжёлым взглядом, в дорогом, но мрачноватом на вид кафтане. Этот вошёл молча, кивнул хозяину и сразу направился к вину, по дороге оценивающе оглядев залу. Князь Шуйский прибыл с молодой женой – оба разодетые, улыбающиеся. Они привыкли быть в центре внимания. Воевода Басманов – кряжистый, с седыми усами и негнущейся спиной – пришёл один, сел в угол и молча налил себе вина, ожидая дела. Боярыня Морозова впорхнула последней перед главным гостем, окутанная запахом дорогих благовоний и шлейфом сплетен, которые она начала собирать ещё в прихожей.

– Данила Петрович, а что это у вас так пахнет? – она сморщила носик, обмахиваясь платком. – Вы тут козу не держите?

– Терпение, Аглая Дмитриевна, – Данила широко улыбнулся. – Скоро вы этот запах полюбите больше своих духов.

– Сомневаюсь, – фыркнула боярыня, но глаза у неё заблестели любопытством.

Данила поглядывал на дверь. Все были на месте, кроме одного. Самого важного.

И когда он уже начал тихо, про себя нервничать – не дай бог кто-то заметит – в прихожей раздались неторопливые шаги. Так ступает человек, который никуда не спешит, потому что мир подождёт.

Фрол Лукич Демидов, глава Гостиной сотни, вошёл в залу, и в ней сразу стало тише.

Данила много раз видел этот эффект и каждый раз удивлялся. Демидов не был ни самым высоким, ни самым громким или самым нарядным человеком в комнате. Ему было под шестьдесят, но выглядел он на крепкие пятьдесят – широкоплечий, с коротко стриженной седой бородой и серыми глазами, которые смотрели на тебя так, будто оценивали, сколько ты стоишь, и неизменно находили цену ниже, чем ты думал. Одет был просто – в тёмный кафтан хорошего сукна без единого украшения. Только массивная серебряная цепь на груди с гербом Гостиной сотни. Никакого золота. Зачем, когда все и так знают, что ты можешь купить любого в этой комнате вместе с его домом?

Гостиная сотня – купеческая элита Княжеграда, сто семей, которые держали в руках большую торговлю всей державы. Меха, воск, лес, железо, зерно – всё шло через них. А Демидов сидел на вершине этой горы уже двадцать лет. Кредитор половины боярской думы и, поговаривали, самого Великого Князя.

– Фрол Лукич! – Данила шагнул навстречу с широкой улыбкой и распростёртыми руками. – Рад, что нашли время! Дорогой гость в нашем доме!

Демидов пожал ему руку без лишних любезностей.

– Монополия, Елизаров, – сказал он вместо приветствия. Голос у него был негромкий, но такой мощный, что услышали все. – Ты написал «монополия». Я пришёл послушать, но если ты меня сюда вытащил ради очередного южного вина, я развернусь и уйду, и ты об этом пожалеешь.

– Фрол Лукич, – Данила положил руку на сердце, – через четверть часа вы забудете о том, что хотели уйти.

Демидов хмыкнул и прошёл к столу. Сел, принял кубок вина от слуги, пригубил и откинулся на спинку кресла, давая понять – время пошло, развлекай.

Данила выдохнул, незаметно утёр ладони о полы кафтана, и начал.

– Дорогие мои гости, – он встал во главе стола и обвёл всех взглядом. – Благодарю, что пришли. Я не буду тратить ваше время на пустые речи. Вы все знаете, что Данила Елизаров попусту не зовёт. Если я говорю «дело» – значит, дело. Так вот, друзья мои.

Он щёлкнул пальцами, и Степаныч с двумя слугами подошёл к дальнему столу. Сняли полотенца с окороков.

– Это, – Данила указал рукой, – мясо, которого нет ни в одной лавке до самых южных границ. Некоторые из вас, – он кивнул Линькову, который подался вперёд всем телом, – уже пробовали. Остальным предстоит первый раз.

Данила подошёл к ближайшему окороку, взял длинный узкий нож и начал резать. Тонкий рубиновый лепесток отделился и лёг на нож, просвечивая насквозь в свете свечей.

– Ох ты ж… – выдохнул Шуйский, привстав с места.

– Это что, мясо? – его жена вытянула шею. – Оно же прозрачное!

– Вяленый окорок особой выделки, – Данила раскладывал ломтики по серебряному блюду. – Зреет по секретной технологии, без огня и дыма. Пробуйте, господа.

Блюдо пошло по рукам. Линьков схватил первым – его жена не зря скандалила, боярин набросился на хамон так, будто его месяц не кормили. Водянников взял ломтик двумя пальцами, осмотрел с подозрением, понюхал и аккуратно положил на язык. Басманов откусил по-солдатски – без церемоний, – прожевал и замер с открытым ртом. Боярыня Морозова откусила кусочек, закрыла глаза и тихо простонала так, что её муж, будь он здесь, забеспокоился бы.

Демидов наблюдал за ними, не притрагиваясь к еде.

Данила заметил это и подошёл к нему с отдельным блюдом, на которое положил три идеальных ломтика.

– Фрол Лукич, – сказал он тихо, наклонившись. – Это для вас нарезано.

Демидов посмотрел на него, потом на мясо. Взял ломтик и положил в рот.

Данила ждал.

Глава Гостиной сотни жевал медленно. Лицо его не изменилось, только глаза чуть сузились.

– Хорошо, – сказал он наконец. Просто – «хорошо».

Данила знал, что от Демидова это был высший комплимент.

– А теперь, – Данила повернулся к остальным и поднял руку, – второе блюдо. И прошу вас, господа и дамы, не пугайтесь.

Степаныч снял полотенца с сырных головок. По зале поплыл тот самый запах, от которого Архип шесть дней крестился на козлах.

Боярыня Морозова прижала платок к носу.

– Данила Петрович, это что⁈

– Это, Аглая Дмитриевна, сыр с благородной плесенью. Да-да, с плесенью. Не надо на меня так смотреть, я в своём уме. Сейчас покажу.

Данила взял нож, разрезал головку пополам. На срезе открылась кремовая мякоть, пронизанная голубоватыми прожилками. Красиво, если знаешь, что это такое. Жутковато, если не знаешь.

– Вот так выглядит, – он показал срез гостям. – А вот так пробуется.

Он отрезал кусок и демонстративно отправил в рот. Прожевал, запил вином и блаженно улыбнулся.

– Ну? – он обвёл гостей взглядом. – Кто смелый?

Линьков, уже разогретый хамоном, схватил кусок первым.

– Пётр Ильич, не торопись, – попытался предупредить Данила, но было поздно. Боярин запихнул в рот щедрый ломоть и начал жевать.

Лицо его вытянулось, потом скривилось, а глаза полезли на лоб. Данила на секунду испугался, что боярин выплюнет, но тут Линьков сглотнул, открыл рот, подышал – и полез за вторым куском.

– Дьявольщина, – выдохнул он. – Бьёт по языку как кулаком, но оторваться невозможно.

Водянников попробовал следующим. Откусил осторожно, прожевал с каменным лицом, проглотил. Помолчал. Потом повернулся к Даниле и спросил единственно важный для купца вопрос:

– Сколько?

– Не торопись, Ерофей Кузьмич, – Данила поднял ладонь. – Сначала попробуй с вином.

Он налил Водянникову своего лучшего южного красного. Купец отпил, закусил сыром – и впервые за вечер на его лице появилось удивление.

– Они друг друга тянут, – сказал он медленно. – Вино и сыр.