Текст книги "Шеф с системой. Турнир пяти ножей (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

– Вот и организуй их. Сколько найдёшь – столько и веди. Хоть со всего города собирай. Нам нужна армия.

– Сделаю. К вечеру начну.

Михаил Игнатьевич постучал тростью по полу, привлекая внимание.

– Значит так. Я беру координацию на себя. Каждый вечер собираемся в управе и докладываем, что сделано. Вопросы ко мне, споры через меня, решения – вместе. Ясно?

Никто не возразил. Бывший посадник много лет управлял Вольным городом, и все знали – если кто и может удержать это безумие в руках, то только он.

– У нас сутки, – повторил Михаил Игнатьевич. – Потом Белозёров очухается и начнёт своё. Пусть начинает. Но к тому времени мы должны застолбить всё главное.

Он посмотрел на меня.

– Сашка, у тебя другая задача. Тебе команду собирать. Пятерых поваров против княжеских. Об этом думай, остальное мы потянем.

Я кивнул. Он был прав. Можно организовать лучший турнир в истории, но если я проиграю на арене – всё это не будет иметь смысла.

– За работу, – сказал Михаил Игнатьевич. – Время пошло.

Люди начали расходиться, но Елизаров задержался. Подошёл ко мне, понизил голос.

– Сашка, погоди. Один вопрос.

– Слушаю.

– Еда, – он огляделся, будто боялся, что кто-то подслушает. – Тысячи человек будут есть неделю или столько сколько будет турнир. Может и две недели. Это же золотая жила.

– И?

– Надо с посадскими договориться, – Елизаров наклонился ближе. – Чтобы Белозёрова на луг не пустили. Мол, это наша земля, наш праздник, чужим тут делать нечего. Старосты тебя уважают, Кожемяк помнят. Скажешь слово – они гильдейских на порог не пустят.

Я покачал головой.

– Не надо.

Елизаров нахмурился.

– Не надо? Ты что, хочешь отдать деньги Белозёрову?

– Хочу, чтобы он сам их заработал.

Купец смотрел на меня как на сумасшедшего.

– Данила Петрович, – я положил ему руку на плечо. – Пусть Белозёров ставит свои шатры. Пусть лезут все – гильдейские, городские, кто угодно. Чем больше выбор, тем лучше.

– Да ты рехнулся!

– Слушай сюда, – я начал загибать пальцы. – Это фестиваль. Праздник, какого Север не видел. Чем больше будет шатров с едой, тем больше людей приедет. Чем больше людей приедет, тем больше денег потратят. Тратить они будут везде – у меня, у Белозёрова, у всех.

– И какой тебе с этого прок?

– А такой, что на открытом рынке я всё равно заработаю больше всех. У меня технологии, скорость, качество. Мои пацаны будут носить горячую пиццу прямо к ложам, пока гильдейские повара будут чесать репу и варить свои щи. Люди попробуют и моё, и их – и выберут моё. И в следующий раз пойдут ко мне.

Елизаров молчал, переваривая услышанное.

– Это битва, а не кулинарный турнир, Данила Петрович, – я посмотрел ему в глаза. – Я хочу показать всему Северу, как надо работать. Пусть смотрят, сравнивают и видят разницу.

Купец почесал бороду. В глазах его загорелся огонёк человека, который увидел что-то новое и пытается понять, как на этом заработать.

– Хитро, – сказал он наконец. – Мне нравится.

– Так и порешим. Открытый рынок. Пусть приходят все.

Елизаров кивнул и пошёл к выходу, на ходу что-то бормоча себе под нос.

Михаил Игнатьевич, который слышал весь разговор, подошёл ко мне.

– Умно, – сказал он тихо. – Ты только что снял с себя половину проблем. Пусть Белозёров мучается с едой для тех, кому твоя не по карману.

– Именно, – я кивнул. – Пусть конкурирует. Чем больше он вложит в этот праздник, тем меньше сможет нам навредить. Не до того ему будет.

Бывший посадник усмехнулся.

– Твой дед говорил правильно. Ты – шельма.

– Это комплимент?

– Это факт.

Мы ещё не успели договорить, как в дверь трактира раздался стук.

Святозар положил руку на меч. Ярик напрягся рядом с ним.

– Кого ещё черти несут? – буркнул Михаил Игнатьевич.

Матвей подошёл к двери и открыл.

На пороге стоял Кирилл, а за его спиной – толпа.

Человек десять, может больше. Хмурые, серьёзные мужики в рабочих кафтанах. Лица красные от холода и волнения, шапки мнут в руках. Кирилл выглядел иначе – он-то вчера всё видел своими глазами, был здесь, когда Князь орал на пороге и я воткнул нож в столешницу, а потом бросил вызов.

– Сашка, – Кирилл шагнул через порог. – Я тут народ собрал. Поговорить надо.

– Заходите, – я кивнул. – Все заходите.

Они ввалились в зал, толкаясь и озираясь. Увидели Илариона – и замерли.

Я знал этих мужиков. Прохор из «Сытого угла» впереди стоит, братья Ковалёвы из харчевни у рынка, старый Фома с постоялого двора у северных ворот. Мелкие трактирщики, владельцы харчевен и забегаловок.

– Ну? – я посмотрел на Кирилла. – Рассказывай.

Кирилл повернулся к своим.

– Я им всё рассказал, Саш, про вчерашнее. Что ты с Князем сделал, кто теперь за тобой стоит. Они сами захотели прийти.

Прохор шагнул вперёд, комкая шапку в руках.

– Сашка, мы больше не можем. Белозёров нас задушил совсем. Поборы начались страшные. Вывеску не так повесил – штраф. Столы не так поставил – штраф.

– Мы в Гильдии состоим, – добавил один из братьев Ковалёвых. – Взносы платим, всё как положено. А толку? Белозёров и с нас начал драть, и с гостей наших. Скоро за воздух платить заставит.

Старый Фома выступил вперёд.

– Мы знаем как ты Кириллу помогал, когда он от Белозёрова ушёл, и тот его топить начал. Ты пришёл и поднял «Золотой гусь» с колен. Мы тоже так хотим.

Я посмотрел на Кирилла. Тот кивнул.

– Они хорошие мужики, Саш. Честные. Просто задавленные.

– И чего вы хотите? – спросил я, хотя уже понимал.

Прохор выпрямился. Посмотрел на Илариона, потом на меня.

– Защиту. Мы видим, что здесь собирается новая сила. Церковь, бояре, купцы – все вместе. Мы хотим быть с вами, чтобы Белозёров знал – тронет нас, будет иметь дело не с мелкими трактирщиками, а с серьёзными людьми.

Михаил Игнатьевич смотрел на меня с лёгкой усмешкой. Елизаров, который ещё не успел уйти, застыл у двери. Зотова наблюдала за происходящим с интересом.

Десять трактирщиков. Люди, которые знают городское питание изнутри. И все они пришли ко мне.

– Белозёров вам этого не простит, – сказал я.

– А что он нам сделает? – Прохор расправил плечи и кивнул на Илариона. – При Владыке-то? Раньше мы были каждый сам за себя, и он нас по одному давил. А теперь мы вместе. И не одни.

Я посмотрел на Илариона. Старик едва заметно кивнул.

– Ладно, – сказал я. – Добро пожаловать.

Прохор выдохнул так, будто камень с души свалился. Остальные загалдели. Кирилл улыбнулся – впервые за весь разговор.

– Но, – я поднял руку, и они замолчали. – Работать будете как для себя. Моё имя марать не позволю.

– Само собой, Сашка, – Прохор закивал. – Мы не жулики какие.

Я повернулся к Михаилу Игнатьевичу.

– Вот тебе ещё десять заведений в городе. Когда гости приедут на турнир – им будет где поесть и переночевать. И всё это – наши люди.

Бывший посадник усмехнулся.

– Торговая война, говоришь? Похоже, она уже началась.

Зотова одобрительно рассмеялась.

– Браво, Веверин. Ты ещё ничего не сделал, а люди уже бегут к тебе от Белозёрова. Так и империи строятся.

Кирилл подошёл ко мне и протянул руку.

– Спасибо, Саш. За всё. За «Гуся», за то, что не отвернулся тогда. И за то, что сейчас.

Я пожал его руку.

– Не благодари. Работать будем вместе. А сейчас – за дело. Скоро здесь будет праздник, какого Север не видел.

Глава 12

Дмитрий Васильевич Оболенский стоял у окна и смотрел на Слободку.

Утро выдалось серым, промозглым. Низкие тучи ползли над крышами, сея мелкую морось.

Вчера всё пошло не по плану. Блокада должна была сломить повара. Вместо этого в город въехал Иларион с сотней храмовников, и расклад перевернулся с ног на голову. Теперь Великий Князь Северных земель поставил на кон свою репутацию и Вольный город против мальчишки с поварёшкой.

Оболенский потёр переносицу. Голова гудела от недосыпа.

За спиной скрипнула дверь. Он обернулся.

Всеволод вошёл в комнату тяжёлым шагом. Лицо Князя было серым, под глазами залегли тёмные круги. За ним, бочком, протиснулся бледный Белозёров с трясущимися руками.

– Садитесь, – буркнул Всеволод, падая в кресло. – Будем думать.

Белозёров опустился на лавку у стены, стараясь занимать как можно меньше места. Оболенский остался стоять у окна.

– Итак, – Князь откинулся на спинку, скрестив руки на груди. – Что мы имеем.

Он заговорил медленно, чеканя слова, будто раскладывал мысли по полочкам.

– Старый паук Иларион приехал вовремя. Прикрыл щенка своим посохом. А этот повар совсем ополоумел от безнаказанности – кинул вызов мне, Великому Князю.

– Государь, – Белозёров подался вперёд, – может, ещё не поздно отменить…

– Отменить? – Всеволод посмотрел на него так, что посадник осёкся и вжался в стену. – Ты предлагаешь мне, Великому Князю, отказаться от данного слова? При всех? При Илларионе?

– Н-нет, Государь, я просто…

– Заткнись.

Белозёров заткнулся.

Оболенский молча наблюдал за этим обменом. Посадник трус, но сейчас не время его топить. Он ещё пригодится.

– Завтра мы идём на встречу, – продолжил Всеволод. – Будем обсуждать правила поединка. Мы должны прийти туда подготовленными.

Он посмотрел на Оболенского.

– Дмитрий Васильевич. Ты у нас голова. Думай вслух.

Оболенский кивнул. Отошёл от окна и встал напротив Князя.

– Пять поединков, – начал он размеренно. – Пять мастеров с каждой стороны. Один на один, блюдо против блюда. Кто выиграет больше этапов – тот победитель.

– Это я и сам помню, – Всеволод нетерпеливо махнул рукой.

– Вопрос в том, Государь, кого выставит Веверин.

Князь фыркнул.

– Кого он может выставить? Себя и своих сопляков. Мальчишки, которые год назад крыс жрали под забором. Против моих мастеров они не продержатся.

– Возможно, – Оболенский позволил себе лёгкую паузу. – Но этот повар – шельма. В его вызове есть подвох. Я чувствую это, но пока не могу нащупать.

– Какой подвох? – Всеволод прищурился.

Оболенский прошёлся по комнате, заложив руки за спину.

– Он знает, что у него нет пятерых мастеров. Значит, он рассчитывает на что-то другое. Возможно, он попытается выставить себя одного на все пять поединков.

Князь хмыкнул. В глазах его мелькнуло понимание.

– Один человек – пять побед? Думаешь, настолько самоуверен?

– Он дерзок, Государь. Мы это видели. А еще он очень опытный и умелый. Вы же не станете отрицать, что он даст фору любому нашему столичному повару? – князь кивнул и Дмитрий продолжил. – Вот и я уверен, что он легко победит любого один на один.

Всеволод побарабанил пальцами по подлокотнику.

– Тогда мы запретим это правилами, – сказал он. – Один мастер – один поединок. Выступил раз – больше к печи не подходишь.

– Именно так, Государь, – Оболенский кивнул. – Это первое, что мы должны продавить на завтрашней встрече.

– А второе?

– Судьи. Белозёров, – Оболенский повернулся к посаднику, – у тебя есть люди в городе, которых можно посадить судить поединок?

Белозёров оживился. Это была его территория.

– Есть, Дмитрий Васильевич. Гильдейские старшины, купцы первой статьи. Прикормленные, проверенные. Скажу слово – проголосуют как надо.

– Хорошо, – Оболенский кивнул. – Продавим своих судей. Если Веверин попытается возразить – напомним, что турнир проходит в Вольном городе, а значит, местные должны быть представлены в качестве судей. Можно еще посадить столичных бояр, чтобы претензий не было. например человек от Вольного города, человек от столицы и приглашенный нейтральный гость.

Всеволод усмехнулся. Впервые за утро на его лице появилось что-то похожее на удовлетворение.

– Загоним щенка в угол, – сказал он. – Мне это нравится.

Оболенский позволил себе лёгкий кивок, но внутри у него продолжало скрести беспокойство. Слишком легко и просто. Повар, который дерзнул бросить вызов Великому Князю, не мог не понимать, что столкнётся с противодействием. Он что-то задумал. Что-то, чего они пока не видят.

Но что именно – Оболенский пока не знал.

– Теперь о мастерах, – Всеволод подался вперёд. – Кого выставляем?

Это был простой вопрос. У Великого Князя были лучшие повара Севера, выписанные из столиц и заморских земель. Люди, которые кормили королей и императоров.

– Ваш личный мастер, Государь, – начал Оболенский. – Гюнтер. Он готовил для императорского двора. Опыт, школа, репутация.

Всеволод кивнул.

– Гюнтер – это раз. Дальше.

– Анна, – сказал Оболенский. – Дочь Мстислава Даниловича. Личный гастрономический мастер при вашем дворе.

Князь удивился.

– Аня? Что-то из головы вылетело. Можно и ее.

– Не можно, а нужно. Лучшая в столице, Государь. Три года училась у заморских мастеров. Её блюда хвалят иноземные послы и она горит желанием доказать своё превосходство.

Это было правдой. Анна всегда старалась доказать своё превосходство и была очень щепетильна в вопросах кулинарии.

– Хорошо, – Всеволод кивнул. – Анна – это два. Ещё трое.

– Выпишем из-за рубежа и еще в Княжеграде кандидатов посмотрим, – Оболенский прошёлся по комнате. – У нас есть время. Деньги не проблема.

– Кого именно?

– Жан-Пьер сейчас гостит в столице. Мастер соусов. Они считаются эталоном при дворах. Марко с юга – работает с рыбой и морскими гадами так, что люди плачут от восторга. И кто-нибудь из восточных земель – персы или арабы. Специи, сладости, то, чего на Севере отродясь не видели.

Всеволод откинулся в кресле и расплылся в довольной ухмылке.

– Пятеро мастеров мирового уровня против деревенского повара и его сопляков, – он хохотнул. – Да мы их размажем, не вспотев.

Белозёров подобострастно закивал.

– Истинно так, Государь! Этот Веверин и его голодранцы…

– Заткнись, – бросил Всеволод, не глядя на него.

Белозёров заткнулся.

Оболенский молчал. Расклад действительно выглядел убийственным. Пять профессионалов высшей пробы против мальчишки.

И всё же что-то не давало ему покоя.

– Государь, – сказал он медленно. – Позвольте вопрос.

– Валяй.

– Зачем он это сделал?

Всеволод нахмурился.

– Что именно?

– Бросил вызов. Он не дурак, мы это уже поняли. Веверин знает, что у вас неограниченные ресурсы – деньги, люди, связи. Он знает, что вы можете выписать лучших мастеров со всего света. И всё равно бросил вызов. Почему?

Князь пожал плечами.

– Загнанная крыса кусается. Мы прижали его блокадой, он в отчаянии кинулся в атаку. Классика.

– Возможно, – Оболенский кивнул. – Но он не выглядел отчаявшимся. Александр выглядел… уверенным.

– И что с того?

– Уверенный человек – это человек, у которого есть план, которого мы не видим.

Всеволод раздражённо махнул рукой.

– Ты слишком много думаешь, Дмитрий Васильевич. Иногда наглец – это просто наглец. Он переоценил свои силы, вот и всё. Скоро он будет готовить для меня в цепях, а его драгоценные рецепты станут моей собственностью. Главное выторговать время, потому что он может запросить поединки через три дня и тогда мы не успеем привезти наших поваров. Возможно, на это он и рассчитывает.

Оболенский склонил голову.

– Возможно. Как скажете, Государь.

Но беспокойство никуда не делось. Оно засело где-то под рёбрами, тихое и назойливое, как зубная боль.

Этот повар что-то задумал. Оболенский чуял это каждой клеткой своего тела. За время службы в Тайном приказе он научился доверять этому чутью. Оно редко его подводило.

Вопрос был в том, что именно задумал Веверин и успеют ли они это понять, пока не стало слишком поздно.

В дверь постучали.

– Войди, – бросил Всеволод.

На пороге появился запыхавшийся человек в потрёпанном кафтане. Один из людей Белозёрова – Оболенский узнал его. Мелкий соглядатай, которого посадник использовал для слежки за неугодными.

– Ваша милость, – человек поклонился Белозёрову, потом ниже – Князю. – Срочные вести.

– Говори, – Белозёров подался вперёд.

– С утра в Слободке творится невесть что. Купцы Веверина носятся как ужаленные. Елизаров рассылает вестовых. Голуби летят во все стороны.

Оболенский насторожился. Почтовые голуби – это срочные сообщения на дальние расстояния. Зачем Елизарову срочно связываться со всем Севером?

– Дальше, – потребовал он.

– Щука с Угрюмым умчались в Посад, – продолжал соглядатай. – К старостам ремесленников. О чём говорили – не знаю, людей близко не подпустили.

– В Посад? – Белозёров нахмурился и повернулся к Князю. – Неспроста это, Государь. Чего они в Посад полезли?

Всеволод пожал плечами.

– Может, прячут что-то. Знают, что в городе мы их достанем.

– Может быть, – пробормотал Оболенский, но в голове уже закрутились шестерёнки.

Посад. Территория, где Белозёров не имеет власти, где старосты сами решают, кого пускать, а кого гнать в шею. По слухам, после того как Веверин выжег банду Кожемяк, посадские смотрели на него как на героя.

– Что ещё? – спросил он соглядатая.

– Ещё Зотова приезжала, ваша милость. Сидела у них в трактире, о чём-то совещались.

– Зотова? – Белозёров скривился. – Старая карга. Чего ей надо?

Оболенский промолчал, но внутри у него зазвенел тревожный колокольчик. Аглая Павловна Зотова была не просто старой каргой. Она была одной из самых влиятельных женщин Севера. Её слово имело вес в каждой богатой усадьбе от Вольного города до столицы. Если она сидит в трактире Веверина и совещается с его людьми – это неспроста.

– Свободен, – бросил он соглядатаю. – Продолжай наблюдать. Обо всём докладывай немедленно.

Человек поклонился и исчез за дверью.

Оболенский подошёл к окну и уставился на серое небо. В голове складывалась мозаика, но пока не хватало кусочков.

Голуби во все концы Севера. Посадские земли. Зотова с её связями среди знати. Купцы, которые носятся как ужаленные.

Что они затевают?

– Дмитрий Васильевич, – голос Князя вырвал его из раздумий. – Ты опять задумался. Выкладывай.

Оболенский повернулся.

– Пока не знаю, Государь, но мне это не нравится. Слишком много движения для людей, которые якобы загнаны в угол.

– Может, паникуют, – предположил Белозёров. – Мечутся, не знают, что делать.

– Паникующие люди не рассылают голубей по всему Северу, – возразил Оболенский. – Паникующие люди не едут договариваться с посадскими старостами. У них какой-то план.

– Какой план? – Всеволод нахмурился.

– Не знаю, – признал Оболенский. – Пока не знаю, но я выясню.

Он направился к двери.

– Куда? – окликнул его Князь.

– Пройдусь по Слободке. Посмотрю своими глазами, что там творится.

– Будь осторожен, – Всеволод хмыкнул. – Там теперь храмовники на каждом углу.

– Буду, Государь.

Оболенский вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь. В голове продолжала биться одна мысль: они что-то упускают. Что-то важное. Что-то, что может перевернуть всю игру.

И ему очень не нравилось это чувство.

* * *

К вечеру Оболенский понял ещё меньше, чем утром.

Он провёл весь день на ногах. Ходил по Слободке, слушал, смотрел, запоминал. Пытался поймать обрывки разговоров, понять, что происходит, но люди Веверина держали рты на замке, а храмовники в чёрных плащах молча провожали его взглядами, от которых по спине бежал холодок.

Оболенский смотрел на улицу и пытался осмыслить то, что видел.

Слободка бурлила.

Мимо него пробежали двое мужиков. За ними проехала телега, гружённая всяким строительным барахлом. Где-то за углом стучали топоры. Кто-то орал, перекрикивая общий шум.

Они продолжали строить ярмарку. ЭТо понятно, да только суета была какая-то не строительная. Лишняя суета.

Сейчас район выглядел так, будто готовился к войне или к переселению.

Мимо протопала толпа мужиков – человек десять, с инструментами и мешками за спинами. Они шли быстро, деловито, не обращая внимания на окружающих. Оболенский проводил их взглядом. Артель свернула за угол и исчезла в направлении Посада.

Посад. Опять Посад.

Оболенский спустился с крыльца и пошёл по улице. Его сапоги чавкали в весенней грязи. Мимо проносились люди. Все куда-то спешили и были заняты делом.

Он остановился на перекрёстке и огляделся.

Слева, у покосившегося забора, двое мужиков торговались с третьим. До Оболенского долетали обрывки разговора – «…за сколько сдашь?..…а печь есть?..…к утру освободишь?..» Похоже, кто-то арендовал дом или покупал.

Справа, у колодца, молодой парень что-то втолковывал группе подростков. Те слушали внимательно, кивали. Потом разбежались в разные стороны, будто их из пращи выпустили.

Прямо перед ним проехала ещё одна телега. На этот раз гружённая не досками, а мешками. Оболенский принюхался. Пахло мукой.

Мука. Доски. Брёвна. Дома в аренду. Артели, которые идут на Посад.

Мозаика начала складываться, но картинка пока не обретала смысла. Чего они готовятся? К чему?

Оболенский двинулся дальше, стараясь держаться в тени. Он дошёл до трактира Веверина и остановился на противоположной стороне улицы.

Трактир сиял огнями. Двери были распахнуты настежь, из них валил народ – входили, выходили, кричали что-то друг другу. На крыльце стоял здоровенный мужик. Угрюмый, узнал его Оболенский. Правая рука Веверина по Слободке.

Мимо трактира проехали сразу три гружёные телеги. Возницы крикнули что-то Угрюмому, тот махнул рукой в сторону Посада.

Опять Посад.

Оболенский простоял там почти час, наблюдая. Масштаб происходящего был огромен и совершенно непонятен.

Когда стемнело, Оболенский двинулся обратно к ставке. В голове гудело от мыслей, но ни одна не складывалась в ясную картину.

Голуби во все концы Севера. Зотова с её связями. Посадские земли. Скупка домов. Артели.

Что они строят? Зачем им столько материала? На кой-чёрт им нужен Посад, где Белозёров не имеет власти?

Оболенский вернулся на крыльцо ставки и остановился, глядя в темноту. Где-то в Посаде горели огни – слишком много для обычного вечера.

Мимо пробежал мужик в добротном кафтане, с кожаной сумкой через плечо. Он нёсся так, будто за ним гнались волки, и чуть не сбил Оболенского с ног.

Ревизор действовал на инстинктах. Рука метнулась вперёд и ухватила бегуна за шиворот.

– Стой!

Мужик дёрнулся, но хватка была железной. Он обернулся, и Оболенский увидел испуганное, потное лицо.

– Барин, пусти! – мужик заёрзал. – Мне срочно, велено…

– Кем велено? – Оболенский рывком развернул его к себе. – Ты куда несёшься, смерд? Что здесь происходит?

Мужик заморгал. Он явно не ожидал такого напора. Оболенский стиснул его ворот крепче.

– Я тебя спрашиваю.

– Дык… дык я посыльный, барин, – выдавил мужик. – От Михаила Игнатьевича. Велено все плотницкие артели на Посад гнать.

– Зачем?

– Как зачем? – мужик вытаращился на него, будто Оболенский спросил, зачем людям воздух. – Трибуны рубить! Гостевые дома ставить! Шатры тянуть!

– Какие трибуны? – Оболенский почувствовал, как внутри что-то оборвалось. – Какие шатры?

– Для народу, барин! – мужик всплеснул руками, насколько позволяла хватка на вороте. – Купцы-то со всего свету едут! На княжеский поединок глядеть!

Оболенский разжал пальцы.

Мужик отскочил, поправил кафтан и умчался в темноту, бормоча что-то под нос. А Оболенский остался стоять посреди улицы, как громом поражённый.

Мозаика сложилась.

Он понял. Наконец понял.

Голуби во все концы Севера – это приглашения. Зотова с её связями – это гарантия, что приедет знать. Посадские земли – это площадка, где Белозёров бессилен. Артели плотников – это трибуны для зрителей. Скупка домов – это гостиницы для гостей.

Веверин затеял не камерный поединок для кучки судей и купцов.

Он затеял гигантский публичный фестиваль.

И на этом фестивале Великий Князь будет соревноваться с трактирщиком на глазах у тысяч людей.

При удельных князьях, боярах, и другом люде. Мухлевать там будет физически невозможно.

Подкупить судей – не выйдет, слишком много глаз. Надавить силой – не выйдет, это публичный позор на весь свет. Разогнать толпу мечами – не выйдет, это война с Церковью и бунт черни.

А если они проиграют…

Оболенский сглотнул.

Если они проиграют – об этом узнает весь мир. Эта история будет передаваться из уст в уста, обрастать подробностями, превращаться в легенду. Через год её будут рассказывать в каждом кабаке. Через десять лет – петь в балладах.

Оболенский развернулся и быстрым шагом пошёл к ставке. Нужно срочно доложить Князю. Нужно срочно менять планы. Нужно…

Он остановился на полпути.

А что, собственно, менять? Отказаться от поединка? Поздно, слово дано при Иларионе. Запретить фестиваль? Не выйдет. Разогнать толпу силой? Это война с Церковью и политическое самоубийство.

Оболенский стоял посреди грязной улицы Слободки и чувствовал себя дураком. Они готовили ловушку для повара – а попали в его ловушку сами.

– Гору-то мы и не заметили, – прошептал он и расхохотался.