Текст книги "Шеф с системой. Турнир пяти ножей (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Глава 5

Всеволод стоял у окна и смотрел на закат.

Солнце садилось за крыши Слободки, окрашивая небо в багровые и золотые тона. Внизу, на площади перед трактиром, догорал рабочий день. Плотники собирали инструменты, телеги тянулись прочь от стройки.

Рана под рёбрами ныла.

Всеволод поморщился и положил ладонь на правый бок. Утром было хорошо – он проснулся без боли, впервые за много лет. Днём тоже держалось, но к вечеру знакомая тварь проснулась и начала грызть изнутри.

Один кусок мяса из рук мальчишки-повара дал ему сутки покоя. Лучшие лекари княжества не могли дать и часа.

А теперь эффект уходил.

Послышались шаги в коридоре. Скрипнула дверь. Всеволод обернулся.

Оболенский стоял на пороге. Руки его были пусты. То есть повар свои рецепты не передал.

Рана кольнула особенно остро.

– Докладывай, – сказал князь.

Оболенский прошёл в комнату и остановился у стола. Лицо его было непроницаемым, но Всеволод заметил усталость в глазах ревизора.

– Веверин отказался, государь.

– Отказался. Просто так?

– Не просто так. Он сказал, что скорее разломает печи своими руками и сожжёт рецепты, чем станет вашим, цитирую, цепным псом.

Всеволод хмыкнул.

– Цепным псом. Красиво выражается.

– Это ещё не всё, государь. Он угрожал.

– Угрожал? Мне?

– Сказал, что если его телеги встанут на заставе, он заморозит стройку и тогда вся Слободка пойдёт спрашивать у моих гвардейцев, почему им не платят. Его слова: князь хочет получить ручную курицу, а получит выжженную землю и бунт.

Всеволод медленно отошёл от окна. Рана ныла, и это мешало думать.

– А потом?

– Потом велел мне убираться из его дома.

– Велел убираться, – повторил князь. – Ревизору Тайного Приказа. Из дома на моей земле.

– Именно так, государь.

Всеволод налил себе вина и сделал глоток. Вино было кислым, но он едва заметил вкус.

– А Елизаров?

– Елизаров смеялся, государь. В голос. Назвал ваши налоги мелочной работой. Сказал, что его бочки стоят в погребах у половины столичных бояр, и если кто-то попытается его придушить, Гильдия поднимет вой.

– И что потом?

Оболенский помолчал.

– Пока мои люди выставляли рогатки, Веверин загрузил весь свой сыр в личную карету Елизарова. Сорок головок прямо на бархатные сиденья. Кучер погнал лошадей и проскочил заставу за пару мгновений до того, как мы успели её перекрыть.

– А гвардейцы?

– Не посмели остановить экипаж гильдейского старшины без прямого приказа. Десятник отскочил в сторону, когда карета пошла на него.

Тишина повисла в комнате.

Всеволод стоял у стола и смотрел в кубок с вином. Пальцы его медленно сжались на ножке кубка.

Купец смеялся над его указами. Повар грозил бунтом и выжженной землёй. А потом они вдвоём вывезли товар под носом у его гвардии, и никто не посмел их остановить.

– Мальчишка погорячился, – сказал он наконец и хмыкнул, покачав головой. – Вспылил, наговорил глупостей. Это бывает.

Он поставил кубок на стол.

– Одно дело – кричать и грозить. Другое – действительно бросить всё. У него ярмарка, люди, обязательства перед инвесторами. Сотня мужиков, которым он платит. Дети, которых он кормит. Он не дурак и понимает, что никуда не денется с моей земли.

Оболенский молча слушал.

– Через пару дней остынет, – продолжал Всеволод. – Посчитает убытки, посмотрит на пустые телеги, послушает как воют его работники и придёт договариваться. Сам придёт, на своих ногах.

– Может и не прийти, – сказал Оболенский. – Не проще ли будет с добром прийти, государь? Условия ему хорошие предложить. Поговорить нормально. Зачем бить, если можно прикормить и он сам за нас встанет?

– Встанет, а потом сядет мне на шею и свесит ноги. С такими людьми нельзя договориться. Так что придёт. Куда он денется.

– И все же, государь, – Оболенский замялся. – Александр не тот человек, который станет свешивать ноги. Я тут недавно, но многое уже о нем слышал. Он не обижает людей. Никогда. Но если его или его людей обижают, он насмерть стоит. Именно так Белозеров потерял Слободку. Этот повар воевал с ним с самого начала и всегда побеждал. Так может…

– Нет, не может! – рыкнул князь. – Ты меня с жалким посадником спутал⁈

Князь снова подошёл к окну. Рана грызла бок, и ждать не хотелось. Каждый час без еды этого повара – час боли. Но не идти же к нему просителем. Великий Князь не просит.

– Пока ждём, – сказал он. – Заставы не снимать. Пусть посидит в осаде, подумает о своём поведении.

Дверь снова скрипнула. На пороге возник гвардеец.

– Государь, посадник Белозёров просит аудиенции.

Всеволод приподнял бровь. Посадник? Сам? В такой час?

Он переглянулся с Оболенским. Ревизор чуть пожал плечами – мол, интересно.

– Пусть войдёт.

Белозёров появился через минуту. Он был один, без свиты. Посадник был одет в тёмный дорожный плащ без гербов и простую шапку. Это говорило о том, что приехал он тайно, не привлекая внимания.

Посадник остановился на пороге и окинул комнату быстрым взглядом. Всеволод видел, как его глаза – скользкие, умные глаза хищника – скользнули по пустым рукам Оболенского, по недопитому кубку на столе и напряжённым плечам самого князя.

Белозёров умён и потому догадался, что произошло.

– Пришёл злорадствовать, посадник? – холодно спросил Всеволод.

– Пришёл с предложением, государь.

Белозёров без подобострастия поклонился. Худощавый, статный, с лицом, которое ничего не выражало, кроме вежливого внимания, но Всеволод знал, что за этой маской прячется расчётливый ум, который сейчас работает на полную.

– Я видел суету и заставы, – продолжал посадник. – Рогатки, гвардейцы. Народ говорит о карете Елизарова, которая пронеслась через город как ошпаренная. Догадаться нетрудно.

– И что же ты догадался?

– Что Веверин показал зубы и вы решили его прижать. И что из этого пока ничего не вышло.

Всеволод молчал. Рана ныла под рёбрами, и это раздражало всё сильнее.

– Вы поселились в Слободке, чтобы присматривать за поваром, – Белозёров сделал шаг вперёд. – Ввели сборы, чтобы его придушить. Всё это правильно, но долго. Мальчишка упёрся, купцы его прикрывают. Так можно возиться неделями.

– К чему ты ведёшь?

– К тому, что у меня есть способ решить вопрос быстрее.

Белозёров достал из-за пазухи свёрнутый пергамент и положил на стол.

– Мы с купцами и гильдией готовы заплатить, государь. Много и прямо сейчас, в вашу личную казну. Вот цифры.

Всеволод взял пергамент, развернул, пробежал глазами. Цифра была серьёзной. Очень серьёзной.

Рана ныла, напоминая о том, чего он хотел. Но деньги – тоже хорошо. Деньги нужны всегда, потому что это наёмники, оружие и влияние в столице.

– Слушаю, – сказал князь.

Белозёров чуть расслабился и вкрадчиво заговорил. Пришло время торга и обсуждения сделки.

– Расклад простой, государь. Вам нужен повар. Мне нужно, чтобы Ярмарка исчезла.

– Почему?

– Потому что пока она существует, деньги текут мимо городской казны. Люди пойдут в Слободку вместо городского торга. Ремесленники переезжают сюда, потому что здесь нет гильдейских поборов. Серебро уже оседает здесь, а не у моих мытарей.

Белозёров сложил руки за спиной.

– Через год эта Ярмарка отберёт у города больше, чем я готов заплатить вам сегодня. Через два – вдвое больше. Веверин строит параллельную экономику, которая высосет из Вольного города все соки.

Всеволод кивнул. Логика была понятна. Он и сам это видел – потому и хотел прибрать повара и ярмарку к рукам.

– И что ты предлагаешь?

– Закройте Ярмарку или передайте её мне на управление – мне всё равно. Главное, чтобы Веверин больше не торговал сам по себе, мимо городских структур. Заберите его в столицу, посадите в подвал, заставьте готовить только для вас. Делайте с ним что хотите.

Белозёров чуть наклонил голову.

– Но Ярмарка должна либо закрыться, либо стать моей.

– А взамен?

– Взамен вы получаете то, что лежит перед вами. Этоединовременная выплата прямо сейчас. Плюс город готов обсудить условия на будущее.

Всеволод побарабанил пальцами по столу. Голова работала ясно, несмотря на ноющую рану. Белозёров пришёл с деньгами – это хорошо. Значит, можно выжать больше.

– Условия на будущее, – повторил он. – Что это значит?

– Это значит, что я готов слушать, государь.

Всеволод усмехнулся. Посадник пришёл не диктовать, а договариваться. Правильная позиция.

– Хорошо. Слушай тогда ты. Деньги я возьму, но мне нужно кое-что ещё.

Белозёров чуть наклонил голову в ожидании.

– Первое. Место в Вече для моего человека. С правом голоса по торговым вопросам.

Посадник не дрогнул, но Всеволод заметил, как на секунду сузились его глаза. Место в Вече – не шутка. Это влияние на городские дела на годы вперёд.

– Это серьёзная уступка, государь.

– А я серьёзный человек. Ты хочешь, чтобы я задушил Ярмарку, которая могла бы кормить меня. Хочешь, чтобы я вытащил повара из его норы. Это работа, Белозёров, и большой риск. Церковь выдала мальчишке ктиторскую грамоту, забыл?

– Не забыл.

– Значит, понимаешь, что мне придётся объясняться с Иларионом. Старый паук умеет портить кровь.

Всеволод сделал паузу.

– Так что место в Вече обязательное условие нашего договора.

Белозёров молчал, просчитывая варианты и выгоды. Всеволод ждал. Тишина растянулась на несколько ударов сердца.

– Хорошо, – сказал посадник наконец. – Место в Вече, но только по торговым вопросам, без права голоса по военным и судебным делам.

– Принято. Второе.

Белозёров приподнял бровь.

– Ежегодные выплаты. Город будет платить мне долю от торговых сборов. Пять процентов от всего, что проходит через городской торг.

– Пять процентов? – посадник покачал головой. – Это грабёж, государь. Вече никогда не согласится.

– Вече согласится на то, на что согласишься ты. Не делай вид, что городские старшины имеют собственное мнение.

Белозёров помолчал и вздохнул с таким видом, будто Всеволод его без порток оставляет.

– Три процента.

– Четыре.

– Три с половиной и это мой последний ответ, государь. Больше я не смогу протащить через Вече, даже если захочу.

Всеволод смотрел на посадника изучающим взглядом. Белозёров не отводил глаз. Он не блефовал – действительно был на пределе того, что мог предложить.

– Договорились, – сказал князь.

Он протянул руку и Белозёров её крепко пожал.

Сделка заключена, но Белозёров не спешил уходить. Он стоял, всё ещё держа руку князя, и в глазах его мелькнула злость. Не на князя.

– Есть одна вещь, государь. На случай, если храмовники начнут возмущаться.

– Говори.

– Ктиторская грамота – серьёзная защита, но у любой защиты есть слабое место.

Белозёров отпустил руку князя и чуть понизил голос.

– Веверин делает странные вещи. Еда, которая лечит раны. Сыр с плесенью, который не гниёт. Мясо, которое зреет за дни вместо месяцев. Народ тёмный, суеверный. Если пустить слух, что всё это – не божий дар, а чёрная ворожба…

Он сделал паузу.

– Горожане сами закидают его камнями и никакая грамота не спасёт колдуна от праведного гнева толпы.

Всеволод посмотрел на посадника с новым интересом. Белозёров был не просто умён. Он был опасен и готов на всё ради своих целей.

– Ты действительно это сделаешь?

– Если понадобится, государь. У меня есть люди, которые умеют работать с толпой. Через неделю половина города будет шептаться о колдуне в Слободке. Через две – будут плевать ему вслед на улице. А там и до камней недалеко.

Всеволод молчал, переваривая услышанное. Выглядело всё очень заманчиво.

Он получал живые деньги от города. Причем много и сразу. Получал ежегодную долю от торговых сборов, а это постоянный доход в казну на годы вперёд. Место в Вече для своего человека – влияние на городскую политику. Получит повара, который будет кормить его лечебной едой каждый день. И способ нейтрализовать Церковь, если та вздумает вмешаться.

А взамен – всего лишь задушить одну Ярмарку.

Рана под рёбрами ныла, напоминая о главном. Повар нужен срочно. Не через пару дней, когда мальчишка одумается, а прямо сейчас.

– Хорошо, – сказал Всеволод. – Слухи пока не пускай. Это на крайний случай. Но будь готов.

– Всегда готов, государь.

Белозёров поклонился и направился к двери. На пороге остановился.

– Когда начнёте?

– Сегодня.

Посадник кивнул и вышел. Шаги его быстро стихли в коридоре.

Всеволод повернулся к Оболенскому.

Ревизор стоял молча, сложив руки за спиной. Лицо его было непроницаемым, но Всеволод слишком хорошо знал своего человека.

– Говори, – сказал князь. – Вижу, что хочешь что-то сказать.

Оболенский помолчал, подбирая слова.

– Белозёров – змея, государь. Сегодня он платит вам за то, чтобы вы убрали его конкурента. Завтра найдёт способ укусить вас в спину.

– Я знаю.

– И всё равно берёте его деньги?

– Деньги не пахнут, Оболенский, а Белозёров полезен. Пока полезен – пусть живёт. Когда перестанет быть полезным – разберёмся.

Всеволод подошёл к окну. Повар наверняка ужинал со своими сиротами. Думал, что обхитрил князя, вывез свой вонючий сыр под носом у гвардии.

Пусть думает.

– Слышал всё?

– Слышал, государь.

– Налоги отменяются. Бумаги можешь сжечь. Они больше не нужны.

Всеволод обернулся.

– Перекрывай Слободку, Оболенский. Ни одна телега не въедет и не выедет. Ни крошки хлеба, ни полена дров, ни мешка муки.

– Сколько людей задействовать?

– Всех, кто есть. Поставь посты на каждом переулке, на каждой тропинке. Даже мышь не должна проскочить.

Оболенский кивнул.

– Сколько времени даёте на осаду?

– Сколько понадобится. День, два, неделю. Мне всё равно.

Всеволод отвернулся к окну.

– Бумажные игры закончились. Посмотрим, сколько этот гордый повар продержится, когда его люди начнут выть от голода. Когда строители разбегутся, потому что им нечем платить, а печи для лепёшек остынут, потому что нет дров.

Он помолчал.

– Рано или поздно он выползет из своей норы и приползёт сюда на коленях. И тогда я возьму всё – рецепты, Ярмарку, его самого. Без торга и без условий.

– Будет исполнено, государь.

Оболенский поклонился и вышел.

Князь остался один. Он стоял у окна и смотрел на огни внизу. Рана ныла под рёбрами, но теперь это было терпимо. Скоро у него будет повар, который заставит эту боль замолчать навсегда.

Скоро.

Где-то внизу хлопнула дверь. Послышались голоса, топот сапог. Гвардейцы выдвигались на позиции, разворачивались цепью, перекрывая улицы.

Через час этот район превратится в мышеловку.

Глава 6

Утро началось с того, что я чуть не отрубил себе палец.

Нож соскользнул по луковице, лезвие скользнуло по костяшке, и я отдёрнул руку в последний момент. На разделочной доске осталась тонкая полоска крови.

– Саша! – Макар бросился ко мне с тряпкой. – Ты чего?

Для парня это был шок, ведь я никогда ещё не резался.

– Ничего. Работаем дальше.

Я сунул палец в рот, слизнул кровь и снова взялся за нож. Голова была где-то далеко, за стенами трактира. На улицах Слободки, где на каждом углу стояли красные плащи и никого не пускали ни войти, ни выйти. Князь, паскуда, устроил полную блокаду. Народ говорит, что Белозёрова вчера тут видели. Значит, сговорились.

Я злился. Не на Всеволода – с ним всё ясно. Он изначально не договариваться приехал, а ломать об колено. Его сдерживала только грамота Ктитора, которую он придумал как обойти, переключившись на откровенный шантаж. Я злился на нехватку времени, ведь с самого начала знал, что грамота Ктитора – это не непробиваемая броня, а лишь временный щит. Почему? Все просто. Да, я неприкосновенный, а другие нет. Те, кто со мной связан в любой момент могли оказаться под ударом. И оказались. Мои дети, друзья, инвесторы.

Мне не хватило времени. Было бы у меня ещё пару месяцев, даже месяца бы хватило, и я бы так плотно опутал местную и столичную элиту деньгами, что Всеволод просто физически не смог бы устроить этот беспредел. Бояре сами бы сожрали Князя за свои убытки, не позволив ему перекрыть кислород Слободке. А сейчас моя паутина ещё слишком тонкая, связи не закрепились. Он ударил на опережение, врубив блокаду, пока я не успел обрасти непробиваемой круговой порукой.

Значит, надо искать выход из того, что есть. Найти способ сломать эту осаду, пока нас не передушили по одному.

Я из-за этого не спал всю ночь. Лежал и смотрел в потолок, слушая, как за окном перекликаются караульные князя. Ещё считал запасы в голове – муки на три дня, мяса на два, овощей мало. Дров хватит на неделю, если экономить.

А потом встал до рассвета и пошёл на кухню, потому что если не занять руки работой, голова взорвётся.

– Макар, покажи мне бланшировку.

Парень вытаращил глаза.

– Сейчас?

– Сейчас. Давай.

Макар – хороший ученик. Старательный, внимательный, схватывает быстро. Четырнадцать лет, а руки работают как у взрослого. Но сейчас эти руки тоже дрожали, и овощи летели в кипяток как попало.

– Не так. Смотри.

Я отодвинул его плечом и сам встал к котлу. Вода бурлила, пар бил в лицо. Я брал морковь, опускал в кипяток, считал до десяти, вынимал, бросал в ледяную воду. Раз за разом, раз за разом. Монотонная работа, которая не требует мозгов.

– Тимка! Где Тимка?

– Здесь, Саша.

Тимка возник в дверях кухни. Лицо бледное, под глазами тени. Он тоже не спал.

– Иди сюда. Будем делать бешамель.

– Беша… чего?

– Соус. Французский. Мука, масло, молоко. Основа основ. Давай.

Он не стал спорить. Подошёл, встал рядом. Я показывал, как растапливать масло на медленном огне, как всыпать муку тонкой струйкой и мешать без остановки, чтобы не было комков. Как вливать молоко по чуть-чуть, как чувствовать густоту лопаткой.

– Видишь? Когда тянется за ложкой – готово. Снимай с огня.

Тимка повторял, Макар смотрел через плечо. На кухне было жарко. Печь гудела, котлы булькали, сковороды шипели. Я готовил всё подряд – то, что можно было приготовить из остатков, потому что учеников учить надо даже в таких обстоятельствах.

Да и мне нужно было занять руки, пока голова ищет выход.

– Саша, – тихо сказал Макар. – А что будет, если…

– Работай.

– Но они же…

– Не отвлекайся. Ты, в первую очередь, повар. Приходя на кухню, ты оставляешь все посторонние мысли за дверью. Учись этому. В будущем пригодится.

Он замолчал. Я заметил, как дрожит его нижняя губа. Парню четырнадцать, он только-только начал жить нормальной жизнью, и вот опять бардак.

За окном кухни виднелся кусок двора. Там, у ворот, стояли двое людей Угрюмого с топорами за поясом и смотрели на улицу, где маячили красные плащи.

Напряжение висело в воздухе такое, что ножи звенели сами по себе.

Дверь кухни распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, и на пороге возник Кирилл.

Хозяин «Золотого гуся» выглядел так, будто его протащили по мостовой. Кафтан перекошен, шапка сбита на затылок, круглое лицо бледное и мокрое от пота. В глазах его плескалась такая ярость, что Макар шарахнулся в сторону и едва не опрокинул котёл с бешамелем.

– Саша! Насилу прорвался через этих красноплащих! – Кирилл задыхался, будто бежал через весь город, перепрыгивая через канавы и расталкивая прохожих. – Они меня… они…

– Стой. Дыши. Сядь и расскажи, что случилось.

Я отложил нож на разделочную доску и подошёл к нему. Кирилл схватил меня за рукав. Пальцы его дрожали так сильно, что ткань ходила ходуном.

– Белозёров, – выплюнул он имя как ругательство. – Белозёров взялся меня душить. Снова.

Тимка молча подвинул табурет, и Кирилл рухнул на него всей своей немалой тушей. Вытер лицо рукавом, размазывая пот по щекам.

– С самого утра началось, ещё затемно. Городская стража перекрыла улицу к «Гусю» и проверяет каждого, кто идёт ко мне. Документы, подорожные грамоты, цель визита, откуда едешь, куда направляешься. Гости мои, нормальные люди, которые просто хотели поесть, разворачиваются и уходят – потому что кому охота, чтобы тебя обыскивали и допрашивали перед тем, как сесть за стол?

Он перевёл дух. Его грудь вздымалась под перекошенным кафтаном.

– Потом явились мытари. Целая свора, пятеро или шестеро, с чернильницами и перьями. Затребовали все накладные за последние три года, каждую бумажку, каждую расписку. Сидят у меня в зале, роются в моих книгах, говорят, что нашли какие-то расхождения в учёте. Грозят штрафом таким, что я год буду расплачиваться.

Кирилл вскочил с табурета и заметался по кухне, едва не сбивая горшки с полок.

– А после мытарей приполз какой-то чинуша из Городской Управы. Маленький, лысый, с бородавкой на носу. Померил мою вывеску верёвочкой и заявил, что она на три вершка шире, чем положено по уставу гильдии. Велел снять до заката, иначе заведение опечатают.

– Вывеска, – повторил я.

– Вывеска! Она там висит двадцать лет, Саша! Двадцать лет! Мой отец её вешал, когда я ещё под стол пешком ходил! Никому никогда дела не было, ни одна собака не тявкнула! А теперь вдруг – нарушение устава, угроза общественному порядку!

Я молчал, прислонившись к разделочному столу и скрестив руки на груди. В голове складывалась картина, и картина эта мне совсем не нравилась.

Белозёров не дурак. Он не стал присылать к Кириллу громил с дубинами – это грубо и оставляет следы. А ещё это можно обжаловать в Вече. Вместо этого он включил бюрократическую машину. Проверки, штрафы, придирки к каждой запятой. Смерть от тысячи мелких порезов, ни один из которых не смертелен сам по себе.

Значит точно Белозеров был у Князя. не зря он шевелиться начал.

– Это из-за меня, – сказал я.

– Да при чём тут ты? – Кирилл взмахнул руками так, что чуть не заехал Макару по уху. – Я же просто… мы же с тобой просто…

Он осёкся на полуслове, посмотрел на меня, и я увидел, как в его глазах понимание сменяется ужасом.

– Саша, – голос его упал до хриплого шёпота. – Они что же, всех так будут давить? Всех, кто с тобой работает? Потому и Слободку…

Я не ответил, но по моему лицу он и сам всё понял.

Кирилл медленно, будто из него выпустили воздух, опустился обратно на табурет. Руки его больше не тряслись от страха – теперь они сжались в кулаки.

– Суки, – сказал он тихо, но в этой тишине было больше ярости, чем в любом крике. – Суки продажные. Я в этом городе тридцать лет живу. Тридцать лет плачу налоги исправно, кормлю честных людей, никого не обижаю. А они меня – за вывеску…

Из зала доносился гул голосов, словно надвигающийся рокот грозы, которая вот-вот разразится над головой.

Я вытер руки полотенцем и вышел из кухни, оставив Макара и Тимку у печей. Они и так всё слышали, незачем им смотреть, как взрослые мужики решают, будет сегодня война или нет.

За длинным столом у окна сидели все мои союзники, и вид у них был такой, что хоть сейчас в бой. Святозар расположился во главе – без парадного плаща, в одной кольчуге. Седая борода всклокочена, глаза горят тем холодным огнём, который я уже видел у него перед стычкой с Морозовыми и Боровичами.

Рядом с отцом сидел Ярослав. Рука молодого Соколова лежала на рукояти меча так, будто он ждал команды выхватить клинок. Угрюмый занял место у стены, где мог видеть и дверь, и окна одновременно – старая привычка человека, который привык ждать удара в спину. На нём была стёганка, и тесак за поясом. Щука сидел напротив с багровым пятном на скуле – то ли кто-то приложил кулаком, то ли сам обо что-то приложился в горячке.

А в дальнем углу, у самого камина, стоял Савва.

Храмовник привалился плечом к каменной кладке и водил точильным камнем по лезвию длинного кинжала.

Все они повернулись ко мне, когда я вышел из кухни.

– Саша, – Святозар первым поднялся из-за стола, и скамья под ним скрипнула от резкого движения. – Хватит в муке ковыряться. Садись, разговор серьёзный.

Я сел напротив него и оглядел лица своих людей. Ни страха, ни растерянности не было ни в одном взгляде. Там была только ярость тех, кого загнали в угол и кто больше не собирается отступать.

– Князь берега попутал, – Угрюмый заговорил первым. – Мои парни вчера едва до ножей не дошли с его псами. Красноплащие сунулись во двор с обыском, орали про военное положение и конфискацию припасов, хотели в ледник залезть и всё пересчитать. Ломов их развёл в последний момент, но он сам мне сказал – в следующий раз может не успеть, и тогда польётся кровь.

– Мои ребята в порту звереют от безделья и злости, – подхватил Щука, подавшись вперёд. – Я не собираюсь терпеть Князя и этих красноплащих на моей земле. Мужики утром спрашивают меня – Щука, доколе нам это терпеть? Что мне им отвечать?

– Княжьей гвардии в Слободке от силы полторы сотни, – Святозар говорил спокойно, да только глаза его налились сталью. – У меня здесь тридцать дружинников. У Щуки три десятка портовых. У Угрюмого ещё два десятка крепких ребят при оружии. Люди Ломова – это добрая сотня мужиков с топорами и кольями, которым терять уже нечего. И это я ещё не считаю всю Слободку, которая за тебя горой встанет, потому что ты их из грязи вытащил.

Он положил покрытую старыми шрамами ладонь на столешницу.

– Мы их сомнём, Саша. Ударим ночью со всех сторон разом – от порта, от рынка, из переулков, которые мы знаем, а они нет. Они не ждут удара и уверены, что мы тут как бараны будем сидеть и ждать, пока нас режут. Одна ночь решительных действий – и Слободка свободна от этой красноплащей своры.

– Если хоть один солдат Всеволода переступит порог этого дома с обнажённым мечом, – голос Саввы прозвучал из угла, и все обернулись к нему, – Инквизиция объявит их еретиками, посягнувшими на жизнь Ктитора.

Он оторвался от стены и сделал шаг к столу, всё ещё поглаживая большим пальцем лезвие кинжала.

– Со мной здесь пятнадцать братьев, и каждый из нас готов умереть за святое дело защиты храмового человека. Мы ударим первыми, Саша. Устроим им священную резню прямо на площади, а потом пусть Всеволод попробует объяснить Патриарху, почему его люди подняли руку на слуг Церкви.

– Саш, – Щука подался ко мне через стол. Его глаза горели. – Одно слово. Только одно. Дай отмашку – и к утру здесь не останется ни одного красного плаща. Мы за свою землю глотки рвать готовы, а они – наёмники на жаловании, им за чужие деньги умирать неохота. Побегут, как тараканы от огня.

В голове моей крутились расчёты, складывались и рассыпались варианты. Две сотни наших против полутора сотен гвардейцев. Внезапность удара, знание каждой подворотни, ярость людей, которых загнали в угол. Может, и правда победим в первой стычке, сомнём заставы, вышвырнем красноплащих из Слободки.

А потом?

Савва верит в незыблемость Церкви. Он думает, что Инквизиция спишет нам любую резню, если мы прикроемся защитой Ктитора, но я-то умею считать. Если мы прольем первую кровь гвардейцев, Всеволод получит законное право объявить нас мятежниками. Иларион, может, и захотел бы меня прикрыть, но Патриарх и Синод его просто сожрут. Никто не станет начинать на Севере гражданскую войну и отлучать Великого Князя от церкви ради одного повара. Чтобы замять скандал, нас просто объявят еретиками, впавшими в грех гордыни, и с чистой совестью сдадут государевым палачам. Тогда Князь придет с войском и вырежет Слободку под корень, и никто ему слова не скажет, потому что он на своей земле.

Одна ночь победы и эйфории, а потом – пепелище и братские могилы.

– Нет, – сказал я.

Щука дёрнулся так, будто я ударил его кулаком в лицо.

– Что значит – нет?

– Значит – нет. Никакой отмашки и резни.

– Ты что, совсем рехнулся? – Щука вскочил с места, опрокинув кружку, и недопитый сбитень растёкся по столу тёмной лужей. – Они нас душат со всех сторон, а ты говоришь – терпеть? Да они нас по одному сожрут, пока мы тут сиднем сидим и ждём невесть чего!

– Если мы ударим первыми, – я не повысил голоса, но Щука осёкся на полуслове, – нас сожрут всех разом. Именно этого Всеволод и добивается, именно этого он ждёт. Одна капля пролитой крови – и мы уже не жертвы несправедливости, а мятежники и разбойники. Он нас вырежет под корень, и никто слова против не скажет. Наоборот – ещё спасибо скажут за то, что навёл порядок в бандитском районе.

– Так что же нам делать? – Угрюмый смотрел на меня. – Сидеть сложа руки и ждать, пока нас по одному передушат?

– Нужно искать другой выход, – ответил я.

– Выход, – Щука произнёс это слово так, будто оно было ругательством. – Какой, к чёртовой матери, выход? Мы заперты как крысы в бочке, со всех сторон княжья сталь, а ты говоришь – выход!

Я резко подался вперед, и Щука невольно отшатнулся. В голове возникла интересная идея.

– А такой, что если мы сейчас пустим кровь гвардейцам, мы станем мятежниками. НО! Князь не только нам жизнь портит. Он весь район заблокировал. Людей голодом морит. Если Всеволод уморит простых людей голодом, он станет вероотступником, – я чеканил каждое слово, глядя Щуке прямо в глаза. – Слушай меня внимательно. Князь перекрыл поставки мне, но посмеет ли он перекрыть их Церкви?

Я повернулся к Савве. Инквизитор замер, его кинжал перестал шелестеть по камню.

– Савва. В Слободке храма нет, но в Вольном городе стоит собор. Поп там один, и церковные житницы у него не пустуют. Ты – десятник Владычного полка. Вас княжья стража на заставах не задержит, кишка тонка.

Савва медленно кивнул, его взгляд стал предельно внимательным.

– Берёшь своих людей и идёшь в город, к этому попу, – продолжил я. – От имени Инквизиции требуете выкатить хлеб и зерно для голодающей паствы. Пусть он сам, в рясе и с крестом, ведёт телеги с едой в Слободку. А вы пойдёте в охранении. Посмотрим, хватит ли у Всеволода духу приказать гвардейцам разворачивать церковный обоз и рубить православного священника на глазах у всего люда. Тогда блокада перестанет быть усмирением строптивого повара и превратится в войну с верой. Князь такое потом не отмоет.

Щука медленно опустил сжатый кулак. Ярость в его глазах не угасла, но в ней проступило уважение. Он понял – я не терплю, я ставлю Князю политическую растяжку.

– Поп этот жадный и Белозёрова боится, – подал голос Савва, криво усмехнувшись. – Но против серебряного креста слова не скажет. Сам в телегу впряжётся, если рявкнуть.

– Это заставит Всеволода дёргаться, – добавил Святозар, одобрительно хмыкнув. – Одно дело – гонять купцов у рогаток, и совсем другое – копья на Церковь топорщить.

– Это лишь временная мера, – отрезал я, не давая им расслабиться. – Бесплатно нас долго кормить не станут. Но это заставит Князя опустить мечи и умерить пыл. А пока он будет думать, что делать дальше, мы найдем, как ударить его по-настоящему.

Тишина в зале из панической стала рабочей. Люди снова почувствовали почву под ногами.

И в этот момент в дверь трактира ударили с такой силой, что задрожали стены.

Все вскочили разом. Лязгнула сталь – Святозар выхватил меч, Угрюмый сорвал с пояса тесак, Щука перехватил засапожный нож обратным хватом. Савва скользнул к двери, прижавшись спиной к стене, кинжал в руке блеснул в свете очага. Ярослав встал рядом с отцом, закрывая фланг.

Второй удар.

– Ну кто там ещё, мать вашу⁈ – рявкнул я, отпуская напряжение. – Если княжьи – идите к чёрту, я за своих не ручаюсь!