Текст книги "Шеф с системой. Трактир Веверин (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

– Я думал – всё, – бормотал он. – Думал – конец. Долговая яма, позор, семья на улице. А теперь… теперь…

Он вскочил, бросился ко мне, раскинув руки для объятия.

– Саша! Друг! Брат! Давай отметим! У меня в погребе бутылка…

– Некогда.

Кирилл замер с раскинутыми руками.

– Что?

– Празднуй без меня. – Я кивнул на Мокрицына, который вышел из кабинета и теперь топтался в коридоре. – Потом отметим, а пока я занят. Игнат Савельевич, карета у входа?

– Да, – судья кивнул, – у крыльца.

– Едем. Посмотрим чем вас кормят.

Я двинулся к выходу. Мокрицын засеменил следом, на ходу поправляя измятый кафтан.

– Саша, подожди!

Голос Кирилла догнал меня у самой двери. Я остановился, обернулся. Он стоял посреди коридора, всё ещё сжимая бумагу, и смотрел на меня странным взглядом. Радость в его глазах мешалась с тревогой.

– Я слышал, – сказал он тихо. – Про Белозёрова. Что он… что теперь…

– Знаю.

– Может, не стоило? – Кирилл облизнул губы. – Может, лучше было бы по-тихому, постепенно…

– Поздно думать. – Я пожал плечами. – Дело сделано, а с остальным разберемся.

– Но он же…

– Кирилл. – Я посмотрел ему в глаза. – Бумагу убирай. Работай. За залом следи. Остальное – моя забота.

Он помолчал секунду. Потом кивнул, медленно, неуверенно.

– Хорошо. Только… береги себя, ладно?

– Постараюсь.

Я толкнул дверь и вышел в зал. Гости обедали, звенела посуда, пахло луковым супом и свежим хлебом. Обычный день. Никто не знал, что пять минут назад в маленьком кабинете решилась судьба трактира.

Мокрицын семенил за мной, пыхтя и отдуваясь. На нас оглядывались с интересом.

У крыльца ждала добротная, крытая карета с гербом на дверце. Кучер соскочил с козел, распахнул дверцу.

– Куда прикажете, ваша милость?

– Домой, – буркнул Мокрицын, забираясь внутрь. – И побыстрее.

Я сел напротив него. Карета качнулась и тронулась.

За окном поплыли улицы Вольного Града. Я смотрел на серые дома, на прохожих, на зимнее небо – и думал о словах судьи. Белозёров узнает и найдёт другой способ. Береги спину.

Ничего нового, – подумал я. – Враг остался врагом. Просто теперь он злее.

А в кармане лежал тяжёлый кошель с четырьмя сотнями серебра.

Неплохой улов для одного разговора.

* * *

Привет, дорогие читатели! С Новым Годом!

Я вам желаю крепкого здоровья, успехов в будущем году.

Пусть вам хватит сил достичь всех поставленных целей!

Всех обнял.

Ваш Афаэль;)

Глава 24

Особняк Мокрицына стоял в таком районе, где дома строили не для жилья, а для демонстрации достатка.

Карета остановилась у кованых ворот, и я несколько секунд разглядывал фасад. Два этажа из белого камня, высокие окна со ставнями, резное крыльцо под навесом. Богато, но без вкуса – типичное купеческое «дорого-богато», где каждая деталь кричит о деньгах хозяина.

Мокрицын выбрался из кареты первым, кряхтя и отдуваясь. Махнул рукой – за мной, мол.

Внутри оказалось ещё хуже. Позолоченные рамы на стенах, ковры в три слоя. Слуги в ливреях кланялись на каждом шагу. Всё это великолепие давило и душило, как перина на лице.

– Сюда, – судья вёл меня через анфиладу комнат. – В столовую.

Столовая была под стать дому – огромная, с длинным столом на двадцать персон, с камином в полстены и портретом самого Мокрицына в полный рост. На портрете он выглядел стройнее.

– Садись.

Я сел. Судья плюхнулся напротив, хлопнул в ладоши. Появился слуга – молодой парень с испуганными глазами.

– Подавай, – велел Мокрицын. – То, что готовили мне на обед. Всё неси.

Слуга исчез. Мокрицын откинулся на спинку стула и уставился на меня.

– Сейчас сам увидишь.

Ждать пришлось недолго. Через десять минут стол преобразился.

Запечённый гусь на серебряном блюде, румяный, с хрустящей корочкой. Осётр, украшенный зеленью. Пирог с мясом, высокий, с золотистой крышкой из теста. Миски с тушёными овощами, графин с ягодным взваром.

Выглядело роскошно. Как на пиру у воеводы.

– Вот, – судья ткнул пальцем в гуся. – Пробуй. Скажи честно – я сошёл с ума или меня правда кормят опилками?

Я взял нож и вилку. Отрезал кусок гуся – мясо легко отошло от кости, корочка хрустнула под лезвием. Положил в рот. Прожевал.

Мокрицын смотрел на меня с напряжением человека, ожидающего приговора.

Я попробовал осетра. Потом пирог и запил все это глотком взвара.

– Ну? – не выдержал судья.

Я отложил вилку.

– Вы не сошли с ума.

– Значит…

– Значит, вас кормят опилками. Красивыми, дорогими, идеально приготовленными опилками.

Мокрицын хлопнул ладонью по столу.

– Вот! Я же говорил! Жена твердит – вкусно, свежее, ешь давай. А я давлюсь, как…

– Гусь без соли, – перебил я. – Вообще без соли. И без перца, без чеснока и трав. Корочка есть, но внутри – пустота. Осётр – то же самое. Соус на вид сливочный, а на вкус – мел, разведённый в воде. Пирог красивый, но тесто пресное, начинка как вата.

Я взял кусок гуся, поднёс к носу.

– Жарили на чём-то странном. Не на сале, не на масле. На воде, что ли? Отсюда сухость.

Мокрицын нахмурился.

– Но повар… он много лет у нас служит. Раньше готовил – пальчики оближешь. Я думал, руки у него отсохли.

– Руки на месте. – Я отодвинул тарелку, разглядывая гуся. – Нарезка идеальная, время выдержано, подача безупречная. Это работа мастера.

– Тогда какого чёрта⁈

Хороший вопрос. Я и сам не понимал.

Передо мной лежал гусь, на которого ушло не меньше трёх часов работы. Осётр стоит целое состояние по нынешним ценам. Пирог, на который потратили лучшую муку и свежее мясо. Всё это богатство превратили в безвкусную труху. Какой в этом смысл?

Если повар разучился готовить – откуда такая техника? Если хотел навредить хозяину – зачем тратить дорогие продукты? Если ворует специи – почему не ворует мясо? Оно дороже. Ничего не сходилось.

– Я не понимаю, – сказал я честно.

– Что⁈

– Не понимаю, зачем так делать. В этом нет логики.

– Какая к чёрту логика⁈ – Мокрицын вскочил, опрокинув стул. – Меня год кормят дерьмом! В моём доме! За мои деньги! Я этого повара!..

Он ринулся к двери. Я успел перехватить его за рукав.

– Стоять.

– Пусти! – судья рвался, как бык на привязи. – Я его уволю к чертовой матери!

– И ничего не узнаете.

Мокрицын замер, тяжело дыша. Уставился на меня бешеными глазами.

– Что?

– Уволите повара – он замолчит от страха. Выгоните – так и не поймёте, почему. – Я отпустил его рукав. – А мне интересно разобраться, потому что я такого никогда не видел.

Судья стоял, раздувая ноздри. Ярость никуда не делась, но к ней примешалось легкое любопытство.

– Тебе интересно⁈ Меня год травят помоями, а тебе интересно⁈

– Да. Именно потому что это бессмыслица. Повар, который умеет готовить, но не готовит. Дорогие продукты, которые переводят впустую. Блюда, которые выглядят как шедевр, а на вкус – солома. Здесь что-то не так. Что-то, чего мы оба не видим.

Мокрицын медленно опустился обратно на стул. Руки его тряслись от гнева и обиды.

– Тогда найди, – прохрипел он. – Найди и объясни мне. Потому что я схожу с ума.

– Найду.

Я направился к лестнице. В голове крутились вопросы без ответов. Загадка, которая не укладывалась ни в одну схему.

Что я упускаю?

Просторная кухня располагалась в подвале. Чистая, с тремя печами и длинным разделочным столом.

Я остановился на пороге, оглядывая владения. Медные сковороды на стене, ряды ножей, связки сушёных трав под потолком. Порядок, какого не встретишь в большинстве трактиров. Тот, кто здесь хозяйничает, знает своё дело.

У печи стоял повар. Крупный мужик лет пятидесяти, с седой бородой лопатой и красным от жара лицом. Увидел меня, нахмурился.

– Ты кто такой?

Голос его был хриплый. Хозяйский. Явно привык командовать на своей территории.

– Александр. Повар.

– Повар? – он смерил меня взглядом с головы до ног. – И чего тебе тут надо, повар?

Двое подручных – парень и девушка – замерли у стола, уставившись на меня. Я их проигнорировал.

– Гуся пробовал, – сказал я, проходя к разделочному столу. – Твоя работа?

– Моя. – его голос стал настороженным. – А что?

– Видно. Нарезка чистая, время идеальное, корочка ровная.

Повар чуть расслабился. Похвала от своего – это не то же самое, что похвала от хозяина.

– Тогда зачем соль не положил?

Лицо его окаменело.

– Что?

– Соль. Перец. Чеснок. Травы. – Я загибал пальцы. – Ничего из этого в гусе не было. В осетре тоже и в пироге.

Подручные переглянулись, опустили глаза в пол. Повар стоял неподвижно, только желваки заходили на скулах.

– Не твоё дело, – процедил он наконец.

– Моё. – Я подошёл ближе, остановился в двух шагах. – Хозяин нанял меня разобраться. Почему его кормят опилками.

– Я много лет готовлю! – взорвался повар. – Меня ещё отец хозяина нанимал! Я князьям подавал, воеводам! А ты, сопляк, будешь мне указывать⁈

– Буду.

Он двинулся на меня, сжав кулаки. Я не шевельнулся. Только смотрел на него с лёгкой улыбкой. Видел таких – много лет на одном месте, привык быть царём и богом, а тут какой-то молокосос лезет с вопросами. Обидно, понимаю, но мне плевать.

– Стоять, Ермолай.

Тихий и спокойный голос раздался от двери, и повар замер, будто налетел на стену.

Я обернулся.

На пороге стояла невысокая худощавая женщина в простом тёмном платье без украшений. Жена Мокрицына. Я её помнил ещё по прогону.

– Марфа Петровна, – повар опустил руки, – я только…

– Ступай. – Она кивнула на дверь. – И вы тоже. Все.

Подручные исчезли мгновенно. Ермолай помедлил, бросил на меня злой взгляд и вышел, грузно топая по ступеням.

Интересно. Очень интересно. Здоровый мужик, который только что готов был меня придушить, по одному слову этой тихой женщины превратился в послушного пса. Кто тут на самом деле хозяин?

Мы остались одни.

Женщина закрыла дверь, повернулась ко мне. Глаза у неё были умные, внимательные. Совсем не такие, как у забитой жены богатого дурака. Эта всё видит, всё замечает и делает выводы.

– Вы Александр, – сказала она. – Тот самый повар из трактира.

– Тот самый. А вы, надо полагать, супруга Игната Савельевича?

– Марфа Петровна. – Она чуть склонила голову. – Пойдёмте. Здесь неудобно разговаривать.

Она провела меня в кладовую – тесную комнатку, заставленную бочками и мешками. Пахло мукой, солью и сушёными яблоками. Марфа Петровна прикрыла дверь и повернулась ко мне.

– Вы хотите знать, почему еда безвкусная.

– Хочу.

– Потому что я так велела.

Я моргнул. Потом ещё раз.

Что?

Она стояла передо мной – маленькая, тихая, незаметная – и смотрела спокойно, без тени смущения. Будто только что сказала о погоде, а не призналась в том, что год морила голодом собственного мужа.

– Вы? – переспросил я, когда обрёл дар речи.

– Я. – Марфа Петровна сцепила руки перед собой. – Ермолай выполняет мои указания. Уже год. Никакой соли, специй и жирных соусов.

Я прислонился к бочке с мукой, переваривая услышанное. Вот тебе и загадка. Вот тебе и детектив. Искал врага – нашёл жену. Искал саботаж – нашёл… что?

– Зачем?

Она вздохнула. В этом вздохе было столько усталости, что я почти услышал бессонные ночи и бесконечные тревоги.

– Вы видели моего мужа, Александр. Видели, как он ест?

– Видел.

– Он не знает меры. – Голос её стал глуше. – Если вкусно – ест, пока тарелка не опустеет. Потом просит добавки. Потом ещё. Он не может остановиться.

Я кивнул. Знакомая картина. Пищевая зависимость – только здесь это так не называют. Называют обжорством, грехом чревоугодия, слабостью характера, но суть та же: человек ест не потому что голоден, а потому что не может не есть.

– Я пробовала уговаривать, – продолжала Марфа Петровна. – Просить, умолять, плакать. Без толку. Он обещал есть меньше и через час уже сидел за столом снова. Лекари говорили – опасно, сердце не выдержит. Он их выгонял.

Она замолчала, глядя куда-то сквозь меня. Я увидел эту историю так ясно, будто сам её прожил. Жена, которая любит мужа. Муж, который любит еду. И пропасть между ними, которая растёт с каждым днём.

– И тогда вы решили…

– Сделать еду невкусной. – Она кивнула. – Чтобы он съедал меньше и не хотел добавки. Чтобы вставал из-за стола, не объевшись до одурения.

Господи, – подумал я. – Год. Она год вела эту войну. Одна, тайком, против собственного мужа и думала, что побеждает.

– Не работает, – сказал я мягко.

Марфа Петровна подняла на меня глаза.

– Что?

– Не работает. Вы думаете, он стал есть меньше?

– Дома – да. Он почти не притрагивается к ужину, говорит – невкусно…

– А потом идёт в трактир.

Она замолчала. Лицо её застыло.

– Ваш муж сегодня был у меня, – продолжал я. – Знаете, что он заказал? Конечно знаете, и всё это съел до последней крошки. Потому что дома его ждала пресная каша.

Марфа Петровна прижала ладонь ко рту.

– Запретный плод сладок. Дома вы кормите его соломой – он терпит, а потом срывается. Бежит туда, где вкусно, и наедается вдвое против обычного. Вы не уменьшили его порции, Марфа Петровна. Вы их удвоили.

– Нет… – прошептала она. – Я хотела как лучше…

– Знаю.

Она стояла передо мной, измученная женщина, которая год вела тайную войну и только что узнала, что проиграла её с самого начала. Плечи её затряслись, в глазах блеснули слёзы.

– Тогда что делать? – выдавила она. – Смотреть, как он убивает себя? Я не могу, Александр. Двадцать лет вместе. Я не могу его потерять.

Двадцать лет она терпела его обжорство, храп, одышку. Смотрела, как он медленно наедает себе могилу. И всё равно любит.

– Есть другой путь, – сказал я. – Вкусно и полезно одновременно. Еда, от которой худеют, а не толстеют.

Она посмотрела на меня с недоверием.

– Такого не бывает.

– Бывает. – Я оттолкнулся от бочки. – Но вам придётся мне довериться и помочь.

* * *

Ермолай смотрел на меня как на врага народа.

Мы стояли на кухне – я, он и Марфа Петровна, которая привела нас обратно и теперь наблюдала из угла. Подручных она отослала, и правильно. То, что сейчас будет, не для чужих ушей.

– Значит так, – я закатал рукава. – Забудь всё, что делал последний год. Сегодня готовим по-новому.

– По-новому? – повар скривился. – Я много лет…

– Знаю. Князьям подавал, воеводам. – Я подошёл к полкам, начал осматривать припасы. – А теперь будешь подавать хозяину. Так, чтобы он ел с удовольствием и при этом не умер через год от разрыва сердца.

Ермолай открыл рот, но Марфа Петровна качнула головой, и он промолчал. Умная женщина. И повар умный – знает, кто в этом доме настоящая власть.

Я рылся в кладовой, откладывая нужное. Курица – есть, свежая, хорошая. Рыба – судак, отлично.

Есть всё, что нужно для нормальной еды.

– Слушай внимательно, – я выложил продукты на стол. – Объясню один раз.

Ермолай скрестил руки на груди, всем видом показывая, что слушать сопляка ниже его достоинства. Плевать. Пусть дуется, лишь бы делал что говорю.

– Хозяин толстый, – начал я. – Это мы знаем. Но толстеет человек не от еды вообще. Толстеет от определённой еды.

– От жирной, – буркнул Ермолай. – Потому хозяйка и велела без жира готовить.

– Неправильно.

Он поднял брови. Марфа Петровна подалась вперёд.

– Жир – не враг, – продолжал я. – Враг – это хлеб. Пироги. Сладости. Всё мучное.

– А каша? – подала голос Марфа Петровна. – Каша-то полезная, все говорят.

Хороший вопрос. Я видел по их лицам – не верят. Ещё бы. Всю жизнь им твердили, что жирное вредно, а хлеб и каша – всему голова. А тут приходит какой-то молокосос и говорит обратное.

– Каша лучше хлеба, – признал я. – Но всё равно опасна. Смотрите…

Я взял нож, начал разделывать курицу.

– Когда человек ест хлеб или пирог, тело превращает это в сахар. В большом количестве. Сахар бьёт в кровь, тело не знает куда его девать – и запасает, превращая в жир на боках, на животе, везде.

Нож мелькал в моих руках, отделяя филе от кости. Ермолай смотрел, и я видел – руки его чешутся. Профессионал. Не может спокойно смотреть, как другой работает.

– Каша делает то же самое, только медленнее. Сахар поступает не сразу, а постепенно, но всё равно поступает и если человек много ест и мало двигается – откладывается точно так же.

– А когда человек ест мясо или рыбу? – спросила Марфа Петровна.

– Сахара почти нет. Тело берет силу из мяса, причем медленно, так как мясо медленно переваривается. Ничего не запасает. Наоборот – начинает тратить старые запасы. Те самые, что на боках висят.

– Брехня, – не выдержал Ермолай. – Жир есть жир.

– Проверим. – Я отложил нож и посмотрел ему в глаза. – Через месяц. Если хозяин будет есть по моим правилам и каждый день гулять хотя бы час – похудеет. Если нет – можешь плюнуть мне в лицо. При всех.

– Гулять? – переспросила Марфа Петровна.

– Обязательно. – Я повернулся к ней. – Еда – это дрова. Тело – печка. Если дрова подкидывать, а печку не топить, они просто копятся. Чтобы жир уходил, нужно двигаться. Каждый день, не меньше часа. Прогулки, верховая езда, что угодно. Главное – не сидеть на месте.

Ермолай засопел, но промолчал. Марфа Петровна смотрела на меня с надеждой, которую боялась показать.

– Значит, никакого хлеба? – спросила она тихо. – Совсем?

– Совсем. Никаких пирогов и сладостей. Кашу – только на завтрак, небольшую порцию. Мясо, рыба, птица, яйца, овощи – сколько влезет. Масло можно, сливки можно, даже сало можно. И прогулки. Каждый день.

Я положил куриное филе на доску и повернулся к Ермолаю.

– Готовить тебя учить не буду. Сам всё умеешь. Расскажу другое – чем заменять то, что нельзя.

Повар чуть расслабился.

– Главная проблема – соусы, – продолжал я. – Ты как загущаешь? Мукой?

– А как ещё? – Ермолай пожал плечами. – Все так делают.

– Больше не делаешь. Мука – это тот же хлеб, только в соусе. Вот тебе замена.

Я взял миску, разбил туда два яйца, добавил ложку горчицы.

– Смотри внимательно.

Начал взбивать, тонкой струйкой вливая масло. Ермолай следил, как масса густеет, превращаясь в плотный желтоватый крем. Глаза его расширились.

– Это что за колдовство?

– Не колдовство. Наука. – Я добавил соль, каплю лимонного сока, ещё взбил. – Называется майонез. Соус без муки. К рыбе, к мясу, к овощам – ко всему.

Дал ему попробовать. Ермолай взял на палец, лизнул. Лицо его вытянулось.

– Ядрёна мать… Как сливки, только гуще и с кислинкой.

– Запомни пропорции. Два желтка, ложка горчицы, стакан масла. Взбивать медленно, масло лить тонкой струйкой. Если льёшь быстро – расслоится.

Он кивнул, впитывая информацию.

– Дальше. – Я взял сметану. – Сметанный соус с травами. Сметана, чеснок давленый, укроп рубленый, соль, перец. Всё смешал – готово. Никакой муки и нагрева.

– А горячие соусы? – Ермолай уже забыл про обиду, слушая с жадностью. – К жаркому, например?

– На яйцах и сливках. – Я показал. – Желтки растираешь со сливками, добавляешь бульон горячий, помешиваешь на слабом огне. Загустеет сам, без муки. Только не кипяти – свернётся.

Марфа Петровна слушала из угла, губы её беззвучно шевелились – запоминала.

– Теперь панировка, – продолжал я. – Ты как рыбу жаришь? В муке обваливаешь?

– Ну да.

– Забудь. Вместо муки – сыр с яйцом. Обмакнул в яйцо, обвалял в сыре – и на сковороду. Корочка будет хрустящая, золотистая и никакой муки.

Ермолай почесал бороду.

– Хитро. А дорого выйдет, сыр-то…

– Хозяин не обеднеет. Зато живой будет.

Следующий час я диктовал принципы, а Ермолай слушал. Какие овощи можно без ограничений – капуста, огурцы, зелень. Какие осторожно – морковь, свёкла, много сахара. Какие нельзя – картошка, репа, горох. Чем заменить хлеб на столе – лепёшки на яйцах, без муки. Как сделать десерт без сахара – творог со сливками и ягодами.

Повар запоминал, кивал, иногда переспрашивал. Профессионал есть профессионал – схватывал на лету.

– И последнее, – я посмотрел ему в глаза. – Соль – можно. Перец – можно. Чеснок, травы, специи – всё можно. Еда должна быть вкусной. Если будет пресной – хозяин сорвётся и побежит в трактир. Твоя задача – чтобы дома было вкуснее, чем где-либо.

Ермолай медленно кивнул.

– Понял. Сделаю.

– Тогда готовь ужин. Покажи, чему научился.

Он развернулся к печи, и я увидел в его движениях азарт. Он принял вызов. Старый упрямец получил задачу, которая его зацепила.

Вскоре на столе стояли блюда. Та же курица, тот же судак – но совсем другие. Курица с чесноком и розмарином. Рыба под сметанным соусом с укропом. Салат из свежих овощей с майонезом.

Ермолай смотрел на свою работу с выражением человека, который заново открыл профессию.

– Зовите хозяина, – сказал я Марфе Петровне.

Она поднялась наверх. Через пять минут в столовую ввалился Мокрицын – красный, взъерошенный, с безумными глазами.

– Ну⁈ Нашёл⁈ Кто это сделал⁈

– Нашёл, – я кивнул на стол. – Садитесь. Пробуйте.

Судья уставился на блюда с подозрением.

– Это что?

– Ужин. Настоящий ужин. Вкусный и полезный.

– А соль есть?

– Есть.

Мокрицын сел, взял вилку. Руки его подрагивали – то ли от голода, то ли от нервов. Отрезал кусок курицы, положил в рот…

Его лицо медленно менялось. Сначало проступило недоверие. Потом удивление. Потом – блаженство.

– Господи, – выдохнул он с набитым ртом. – Господи. Это… это…

– Вкусно?

– Вкусно! – он запихнул в рот ещё кусок. – Это же как раньше! Нет, лучше! Ермолай, ты что, очнулся наконец⁈

Повар стоящий у стены, скрестив руки, буркнул что-то неразборчивое.

Мокрицын набросился на еду, как голодный волк. Курица, рыба, салат – всё исчезало с тарелок с пугающей скоростью. Марфа Петровна смотрела на это с ужасом, но я качнул головой – погоди.

Через пятнадцать минут судья откинулся на спинку стула. Лицо его было счастливым, сытым и умиротворённым.

– Всё, – выдохнул он. – Больше не могу. Наелся.

Я переглянулся с Марфой Петровной. На столе осталась половина еды. Половина, а не пустые тарелки и просьба добавки.

– Как так? – судья сам удивился. – Обычно я ещё порцию прошу, а тут…

– Сытная еда, – пояснил я. – Мясо и жир насыщают надолго. Не как хлеб, от которого через час снова есть хочется.

Мокрицын моргнул.

– То есть… я буду так есть каждый день? Вкусно, досыта – и всё?

– И худеть при этом. При одном условии.

– Каком?

– Прогулки. – Я загнул палец. – Каждый день, не меньше часа. Пешком, верхом – неважно. Главное – двигаться.

Судья поморщился.

– Гулять… Некогда мне гулять, дела…

– Игнат, – голос Марфы Петровны был тихим, но твёрдым. – Ты будешь гулять. Каждый день. Со мной.

Он посмотрел на жену. Открыл рот, собираясь возразить – и закрыл. Что-то было в её глазах, от чего слова застряли в горле.

– Ладно, – буркнул он. – Буду.

Я подавил улыбку. Умная женщина. Год вела войну неправильно, но теперь получила оружие, которое работает и судя по её взгляду – использует его на полную катушку.

– Ваша супруга очень о вас заботится, Игнат Савельевич, – сказал я. – Мы составили меню вместе. Вы будете сыты, довольны и живы. Надолго.

Мокрицын перевёл взгляд с меня на жену. Потом снова на меня. До него начало доходить.

– Погоди. Вместе? Так это она…

Марфа Петровна опустила глаза.

– Я боялась тебя потерять, – прошептала она. – Лекари говорили – сердце. Я не знала как помочь. Делала глупости.

Повисла тишина.

Судья тяжело поднялся, обошёл стол. Я думал, он сейчас заорёт, затопает ногами, устроит скандал. Вместо этого он обнял жену. Неуклюже, по-медвежьи, но крепко.

– Дура ты, Марфа, – пробормотал он в её волосы. – Двадцать лет вместе, а всё равно не веришь, что можно просто сказать.

– Ты бы не послушал.

– Не послушал бы, – согласился он. – Но надо было сказать.

Я отвернулся, разглядывая картину на стене. Какой-то пейзаж, унылый и бездарный. Семейные сцены – не моя специальность. Моя – еда. И с этой частью я справился.

Ермолай поймал мой взгляд и чуть кивнул. Неохотно, через силу, но кивнул. Признал. С ним проблем не будет – профессионал, получил новые инструменты, будет работать.

– Меню я оставлю, – сказал я, когда Мокрицыны разомкнули объятия. – На месяц вперёд. Ермолай справится. Раз в неделю буду заходить, проверять результат.

– Спасибо. – Марфа Петровна смотрела на меня мокрыми глазами. – Спасибо вам.

– Мы в расчёте, Игнат Савельевич. – Я взял свой тулуп. – Бумага за бумагу, услуга за услугу.

Судья кивнул, всё ещё обнимая жену.

– В расчёте, но если что понадобится – приходи. Двери открыты. Остаток кстати не забудь.

Хорошие слова. Посмотрим, много ли они стоят, когда Белозёров начнёт давить. А он начнёт – в этом я не сомневался.

Я направился к выходу. На душе было легко. Долг закрыт, деньги в кармане, семья спасена, новый союзник в городской управе. Хороший день.

Оставалось только дойти до дома.

Итак, что мы имеем. Долг Кирилла – закрыт. Шесть сотен серебра – в кармане. Судья в должниках, причём не денежных, а моральных. Такие долги ценнее. Жена судьи – союзница, она теперь будет следить, чтобы муж не забывал о благодарности.

Неплохо для одного дня.

Я толкнул тяжёлую дубовую дверь особняка и шагнул в морозную ночь.

И чуть не врезался в высокую фигуру на крыльце.

Белозёров.

Он стоял на верхней ступени, занеся руку в чёрной перчатке, чтобы постучать. В другой – трость с серебряным набалдашником. За спиной, у ворот, фыркали кони его экипажа.

Мы замерли лицом к лицу. Так близко, что я видел ледяную крошку на его собольем воротнике.

Он не отшатнулся. Только водянистые глаза сузились, сканируя меня. Он явно ожидал увидеть раздавленного червя. Мальчишку, который пришёл вымаливать отсрочку.

Я улыбнулся. Широко, зло, по-волчьи.

– Еремей Захарович, – кивнул я. – Несете новые бумажки на подпись?

– Не твое дело, щенок – голос у него был тихий. – Приходил отсрочку вымаливать?

Он шагнул вперёд, нависая надо мной.

– Это вы так неуклюже пытаетесь вызнать что за дела у нас с Игнатом Савеличем? – сказал я, не сдвинувшись с места ни на дюйм. – Хорошие люди друг другу бумажки под нос не суют.

Белозёров замер. В глазах мелькнуло удивление – не от слов, а от тона. С ним так не разговаривали. Никогда.

– Ты дерзишь, поварёнок? – он чуть наклонил голову. – Зря. Долг это не спишет.

– А я за советом приходил, – соврал я легко, глядя ему прямо в переносицу. – Спрашивал, как лучше приготовить старую жилистую щуку, которая возомнила себя акулой.

Тишина стала звонкой.

Белозёров медленно, очень медленно переложил трость из одной руки в другую. Скрытая угроза.

– И что сказал Игнат Савельевич? – спросил он почти шёпотом.

– Сказал, что такую только на корм собакам. Слишком много яда в мясе.

Уголок рта Белозёрова дёрнулся.

– Ты переходишь черту, мальчик. Иди домой. Пока у тебя ещё есть дом. И пока есть ноги, чтобы идти.

Он попытался отодвинуть меня плечом – хозяйский жест, каким барин сгоняет холопа с дороги.

Я не отошёл, а сделал шаг вперед и задел его плечом. Жёстко. Кость в кость.

– Кстати, – бросил я ему в спину, уже спускаясь по ступеням. – У Игната Савельевича чернила закончились. Все на бумаги извёл. Так что не трудитесь подсовывать ему новые векселя. Не подпишет.

Белозёров застыл у двери. Рука в чёрной перчатке замерла в дюйме от бронзового кольца.

Он ещё ничего не знал. Ни про отмену пеней, ни про разрыв их союза. Но он был зверем и почуял запах крови.

И впервые за много лет это была его кровь.

Он медленно обернулся через плечо.

– Мы ещё не закончили, Александр.

– Ошибаетесь, – я остановился у ворот и вдохнул морозный воздух полной грудью. – Мы даже не начинали.

Подмигнул ему, развернулся на каблуках и зашагал в темноту, насвистывая какой-то дурацкий мотив.

За спиной хлопнула тяжёлая дверь. Белозёров вошёл в дом.

Ну давай, Игнат Савельевич, – подумал я. – Твой выход.