Текст книги "Шеф с системой. Трактир Веверин (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Купчиха в жемчугах сморщила нос:

– Это что за горшки с сыром? Нас будут кормить этим?

Её муж промолчал, но я заметил – он сглотнул. Аромат действовал даже на скептиков.

За столом у окна Маша потянулась к горшочку, но Варя мягко отвела её руку:

– Подожди, милая. Горячо.

– Но вкусно пахнет!

– Знаю. Потерпи минутку.

Сенька уже залез ложкой в свою порцию – и тут же отдёрнул руку:

– Ай! Горячее!

– Я же говорила, – вздохнула Варя.

Но главное происходило в центре зала.

Посадник сидел неподвижно, глядя на горшочек перед собой. Пар поднимался из-под сырной корки, обволакивая его лицо тёплым ароматным облаком.

Весь зал – я это чувствовал – смотрел на него. Они ждали. Как стая, которая ждёт, пока вожак первым попробует добычу.

Судья покосился на Посадника. Ювелир – тоже. Даже Елизаров, уже занёсший ложку, замер на полпути.

Тишина стала почти осязаемой. Я слышал, как потрескивают свечи. Как шипит сыр на горшочках. Кирилл стоял у двери в кухню, вцепившись в косяк побелевшими пальцами. Лицо у него было такое, будто он наблюдает за собственной казнью.

Дарья замерла у стены, прижав поднос к груди.

Все ждали.

Посадник медленно взял ложку. Повертел её в пальцах – серебро блеснуло в свете свечей.

Поднёс к горшочку. Замер.

– Интересная корка, – произнёс он негромко. – Сыр?

– Да, ваше превосходительство, – я шагнул ближе. – Его нужно проломить – под ним бульон с гренками.

– Проломить, – повторил он задумчиво. – Хм.

Ложка коснулась сырной шапки. Надавила.

Хрусть.

Корка треснула. Из трещины вырвался ароматный пар, пахнущий так, что у меня самого рот наполнился слюной.

Посадник поддел ложкой кусок сыра, зачерпнул бульона. Тягучие сырные нити потянулись за ложкой, не желая отпускать.

Он поднёс ложку к губам.

Я перестал дышать.

Зал перестал дышать.

Глава 10

Ложка исчезла во рту Посадника.

Пятьдесят три человека застыли с занесёнными приборами, глядя на градоправителя как на оракула, готового изречь пророчество.

Посадник жевал медленно. Морщины на его лбу разгладились, потом снова собрались – но уже иначе. Не от недовольства. От… удивления?

Он проглотил.

Молчание.

Кирилл рядом со мной тихо застонал – я слышал, как скрипнули его зубы.

Посадник медленно опустил ложку. Посмотрел на неё – словно не веря, что этот простой кусок серебра только что донёс до него нечто удивительное.

Потом повернулся к жене.

Я только сейчас рассмотрел её как следует. Дородная женщина в тёмно-синем бархате, шея и пальцы унизаны камнями. Лицо надменное, губы поджаты – с момента прибытия она смотрела на всё вокруг так, будто случайно забрела в хлев.

– Это просто песня, – сказал Посадник негромко, но в тишине его услышали все. – Отдохновение души. Попробуй, дорогая.

Жена вскинула брови. На её лице мелькнуло недоверие. Ее муж явно не из тех, кто разбрасывается похвалами. Она взяла ложку проломила сырную корку и зачерпнула бульон.

Попробовала.

Её глаза расширились. Ложка замерла на полпути обратно к тарелке. Она посмотрела на мужа, потом на горшочек, потом снова на мужа.

– Вот это вкус… – выдохнула она. – Что это?

И зачерпнула снова – уже без всякой брезгливости.

Зал тут же наполнился стуком приборов, хрустом сырных корок. Пятьдесят три человека одновременно набросились на еду, будто кто-то снял невидимый запрет.

– Клянусь бочкой лучшего вина! – проревел Елизаров, размахивая ложкой. – Это лучшее, что я ел в своей жизни! Слышите⁈ В жизни!

Угрюмый ел молча, но я видел – он уже выскребал дно горшочка. Волк рядом с ним откинулся на спинку стула с выражением человека, познавшего истину.

Кожевенник что-то мычал с набитым ртом, его жена промакивала губы салфеткой и тут же тянулась ложкой за новой порцией. Судья – тот самый, что ворчал про ожидание – ел сосредоточенно и быстро, как голодный солдат.

Я нашел глазами Зотову.

Она ела медленно – ложка за ложкой, без суеты. Лицо ее было непроницаемым, но я заметил: она закрыла глаза на секунду, когда бульон коснулся языка и уголки её губ дрогнули – едва-едва.

Пробило, – понял я. – Даже её пробило.

Маша поймала ее взгляд и улыбнулась. Открыто, по-детски – мол, вкусно, правда?

И Зотова… Зотова улыбнулась в ответ.

Это длилось секунду. Может, две, но я заметил, как что-то в её лице смягчилось.

За столом Сенька доедал свою порцию, вылизывая ложку:

– Варь, а ещё дадут?

– Это только начало, – Варя вытерла ему щёку. – Впереди ещё четыре блюда.

– Четыре⁈ – Сенька округлил глаза. – Я столько не съем!

– Съешь, – хмыкнул Петька. – Ты всегда так говоришь, а потом трескаешь за троих.

Гул голосов нарастал. Люди переговаривались, смеялись, тянулись друг к другу через столы. Я видел, как жена Посадника – та самая надменная дама в бархате – наклонилась к соседке и что-то оживлённо зашептала, указывая на горшочек.

Еда сделала своё дело. Она всегда делает.

Голодный человек – враг. Сытый – потенциальный друг. А человек, который только что попробовал лучшее блюдо в своей жизни…

Он твой.

Я поймал взгляд Кирилла. Он стоял у стены, бледный, взмокший – но на его лице расползалась улыбка. Первая за много дней.

Я кивнул ему.

Первый раунд – наш.

– Убираем! – скомандовал я негромко, и Дарья тут же сорвалась с места. – Готовьте паштет. У нас две минуты.

Горшочки исчезли со столов за считанные минуты.

Дарья и её команда работали слаженно – подхватывали пустую посуду, уносили, возвращались с чистыми тарелками.

Я наблюдал, как меняется зал. Ещё полчаса назад здесь сидели настороженные, скептичные люди – каждый за невидимой стеной своего статуса. Сейчас стены рушились.

За столом у окна Елизаров толкнул Угрюмого локтем:

– Слушай, а правда, что ты в одиночку пятерых стражников уложил на Кривом мосту?

– Четверых, – Угрюмый пожал плечами. – Пятый сам в реку свалился.

– Ха! – Елизаров хлопнул ладонью по столу. – Вот это я понимаю! А то развели тут… «благородные поединки», «правила чести»… Чушь собачья! Драка – она и есть драка!

– Согласен.

Они чокнулись кубками с морсом, и Волк напротив них еле заметно усмехнулся. Винный магнат и главарь Слободки за одним столом, пьют за здоровье друг друга. Неделю назад я бы не поверил.

За столом Посадника тоже происходили чудеса. Его жена – та самая надменная дама в бархате – больше не поджимала губы. Она оживлённо шепталась с женой Ювелира, и до меня долетали обрывки:

– … а корочка! Вы заметили корочку на хлебе? Хрустит, но внутри – нежнейшая…

– Мой муж трижды пытался узнать рецепт у официантов! Говорят – бесполезно, такое не повторить…

Правильно говорят, – подумал я. – Без закваски и точной температуры – никак. Но пусть мечтают.

Пришло время паштета.

Дарья вынесла первый поднос – шелковистая печёночная масса на поджаренных гренках, веточка зелени и рубиновые капли брусничного соуса. За ней вышли ещё трое официантов с такими же подносами.

– Что это? – Кожевенник ткнул пальцем в тарелку. – Печёнка?

– Паштет из утиной печени с брусникой, – ответила Дарья, расставляя приборы.

– Печёнка, – повторил он скептически. – Ну-ну.

Подхватил гренку. Откусил и замер с открытым ртом.

– Это не печёнка, – выдохнул он. – Это… я не знаю, что это.

– Как шелк, – подсказала жена, уже жуя свою порцию. – На языке тает.

Реакция была не такой бурной, как на суп, но она все равно была хороша. Люди ели молча и сосредоточенно, смакуя каждый кусочек. Даже Елизаров притих – а это само по себе чудо.

Я посмотрел на стол у окна, где сидели Варя с детьми и Зотова.

Маша что-то шептала женшщине на ухо, прикрывая рот ладошкой. Зотова слушала серьёзно, как будто ей докладывают важные государственные сведения, потом так же серьёзно ответила. Маша просияла и захихикала.

Сенька уже расправился с паштетом и теперь смотрел на пустую тарелку с выражением вселенской скорби:

– Варь, а ещё можно?

– Нельзя. Впереди ещё три блюда, лопнешь.

– Не лопну!

– Лопнешь, – сказала Зотова невозмутимо. – Я однажды видела мальчика, который не послушался. Очень неприятное зрелище было. Очень.

Сенька вытаращился на неё, пытаясь понять – шутит или нет. Зотова смотрела с каменным лицом.

Потом уголок её рта дрогнул. Сенька расхохотался, и маленький Гриша рядом с ним тоже захихикал, хотя явно не понял шутку.

Она им нравится, – понял я с удивлением. – Главная язва города нашла общий язык с детьми.

Варя поймала мой взгляд через зал. В её глазах читалось изумление: она не понимала, как это работает, но видела результат.

Паштет сменился рыбой – судак в пышном золотистом тесте, с белым соусом и печёным луком. После плотного паштета нужно что-то лёгкое, освежающее, чтобы подготовить желудки к главному удару.

Я позволил себе выйти в зал.

– Судак по-орлийски, – объявил негромко. – Тесто должно хрустеть, мясо – таять. Если что-то не так – скажите.

Посадник посмотрел на меня с интересом:

– Сам проверяешь каждое блюдо?

– Повар, который не пробует свою еду – не повар, ваше превосходительство.

Он хмыкнул и вернулся к рыбе.

Через минуту по залу прокатился вздох удовольствия. Судья поднял руку:

– Можно ещё соуса?

Один из официантов метнулся к нему с соусником.

– Благодарю, – Судья кивнул почти дружелюбно. – Расторопный.

Его жена – молчавшая весь вечер – вдруг подала голос:

– Восхитительно.

Судья посмотрел на неё так, будто она заговорила впервые за много лет брака.

Я вернулся к кухне. Матвей ждал у двери:

– Петух готов. Выносим?

Я оглядел зал. Рыбу доедали, разговоры стали громче, смех – свободнее. Жена Посадника что-то обсуждала с соседкой, обе улыбались. Елизаров рассказывал Угрюмому очередную историю, размахивая вилкой.

Барьеры рухнули окончательно.

Пора добивать.

– Выносим. И позови Кирилла – пора устроить представление.

Петух в вине – не просто блюдо. Это заявление.

В моём прошлом мире Coq au Vin готовили в каждом втором французском бистро, и половина из них делала это отвратительно. Жёсткое мясо, водянистый соус, грибы из банки. Профанация одним словом.

Настоящий петух в вине требует времени. Терпения. Уважения к продукту. Птицу нужно мариновать ночь в красном вине с травами. Потом обжарить до золотистой корки, добавить лук, морковь, чеснок, бекон. Залить тем же вином и томить на медленном огне три часа, пока мясо не начнёт отходить от костей при одном взгляде на него.

А чтобы соус не был водой, в самом конце мы вмешиваем в него холодное сливочное масло, перетёртое с мукой. Это связывает вино и соки, превращая их в густой, тёмный глянец. Я готовил этого петуха с четырёх утра.

– Выносим, – скомандовал я.

Дарья кивнула и толкнула дверь в кухню. Через минуту она вышла с первым подносом, за ней – остальные официанты.

Зал притих.

На белых тарелках лежали порции тёмного, почти чёрного мяса в густом винном соусе. Рядом с ним золотистые бруски картофеля дофинуа, запечённого в сливках. Веточка тимьяна сверху.

Запах понесся по залу как волна – насыщенный, глубокий, с нотами вина, трав и карамелизированного лука.

– Ого-го, – выдохнул Елизаров, принюхиваясь. – Что это за запах такой?

– Петух, – ответила Дарья, ставя перед ним тарелку. – Томлёный три часа в красном вине с травами.

– Три часа? – Елизаров схватил вилку. – Да за три часа можно…

Он не договорил. Отрезал кусок мяса – точнее, попытался отрезать. Вилка прошла сквозь него как сквозь масло. Мясо буквально распалось на волокна от прикосновения.

Елизаров замер с куском на вилке, глядя на него с недоверием.

– Это курица? – спросил он тихо.

– Петух.

– Не может быть. Петух – он же жёсткий, жилистый…

– Был, – я подошёл ближе. – Пока не провёл ночь в вине и три часа в печи.

Елизаров положил кусок в рот. Закрыл глаза. На его лице появилось выражение, которое я видел только у людей, переживающих экстаз.

– Мать моя женщина, – прошептал он. – Угрюмый, попробуй. Попробуй немедленно.

Угрюмый уже пробовал, уничтожая содержимое тарелки. Только желваки ходили на скулах – верный признак, что ему нравится.

Волк рядом с ним отложил вилку и посмотрел на меня:

– Как ты это делаешь?

– Долго объяснять.

– Научишь?

– Если доживём до открытия «Веверина» – научу.

За столом Посадника творилось то же самое. Градоправитель ел медленно, с достоинством, но я видел – он брал добавку соуса. Дважды. Его жена вообще забыла о приличиях и вымакивала тарелку хлебом.

– Это нежнее телятины, – сказала она мужу. – Как такое возможно?

– Магия, – ответил Посадник, не отрываясь от еды. – Или талант. Что, в сущности, одно и то же.

Кожевенник поднял руку:

– Эй! Добавки можно⁈

– Добавки будут в следующий раз, – ответил я. – Сейчас – готовьтесь к десерту.

– К чёрту десерт! Хочу ещё петуха!

Его жена шикнула на него, но я видел – она тоже смотрела на пустую тарелку с сожалением.

Судья доел свою порцию и откинулся на спинку стула с видом человека, познавшего смысл жизни:

– Я много лет ем в лучших заведениях города, но такого не пробовал ни разу.

Его жена согласно кивнула и впервые улыбнулась.

За столом у окна Сенька сражался с картофелем, пытаясь запихнуть в рот кусок побольше:

– Вафь, эфо фкуфно!

– Не разговаривай с набитым ртом, – Варя привычно вытерла ему щёку. – И жуй нормально, никто не отберёт.

Маша ела аккуратно, по-взрослому, поглядывая на Зотову – копировала её манеру держать вилку. Зотова заметила и одобрительно кивнула ей.

Гриша уже доел и теперь клевал носом, прислонившись к Вариному плечу. Шесть лет, поздний вечер, сытый желудок – неудивительно.

– Пусть поспит, – сказала Зотова негромко. – Десерт ему оставим.

Варя посмотрела на неё с благодарностью.

Я отступил к стене и наблюдал.

Зал был наполнен шумом от разговоров, но тональность изменилась. Это был шум большой семьи за праздничным столом. Люди смеялись, спорили, делились мнением.

Пришло время десерта.

– Выносим «Сердце», – сказал я Дарье.

Она исчезла на кухне и вернулась через минуту. На подносе стояли креманки, в каждой – груша.

Но какая груша.

Тёмно-красная, практически рубинового цвета. Полупрозрачная, блестящая, словно вырезанная из драгоценного камня. После варки в красном вине с корицей и гвоздикой она превратилась в произведение искусства.

Гости уставились на креманки с обалдением во взглядах.

– Это… что? – спросила жена Посадника, глядя на десерт во все глаза. – Оно же не может быть едой. Это украшение какое-то.

– Груша в вине, – Дарья поставила креманку перед ней. – С корицей, гвоздикой и мёдом.

– Груша⁈

Она осторожно коснулась её ложечкой – словно боялась, что та рассыплется. Отломила кусочек и положила в рот.

И её глаза закрылись сами собой.

– Божественно, – выдохнула она. – Просто божественно.

Посадник попробовал свою порцию. Потом ещё. Потом отложил ложечку и посмотрел на жену:

– Ты права. Божественно – единственное подходящее слово.

Он встал.

Стул скрипнул по полу, и зал мгновенно притих. Когда Посадник поднимается – все замолкают.

Он взял бокал с вином – его наконец-то подали к основному блюду – и поднял его:

– Кирилл!

Кирилл вздрогнул у стены. Я видел, как он побледнел.

– Выходи! – Посадник махнул рукой. – Город должен знать своего героя!

Кирилл вышел в центр зала на негнущихся ногах. Поклонился – низко, как положено перед градоправителем.

– Благодарю, ваша милость, – голос его слегка дрожал. – Это честь для меня.

– Честь? – Посадник усмехнулся. – Это не честь, любезный, а справедливость. Ты накормил нас так, как не кормили в этом городе никогда. Никогда, слышишь? Я знаю, о чём говорю.

Кирилл снова поклонился, а потом выпрямился и сказал:

– Ваша милость, я должен признаться.

Зал напрягся. Посадник приподнял бровь.

– Я лишь предоставил кухню, – продолжил Кирилл. – Зал, посуду, помощников. Но автор этого меню, этих блюд, этой… – он помедлил, подбирая слово, – … этой магии – не я.

– А кто? – спросил Посадник.

Кирилл повернулся ко мне и протянул руку:

– Мой партнёр. Александр.

Пятьдесят три пары глаз уставились на меня.

Я шагнул в центр зала. Белый китель, начищенные пуговицы, спокойное лицо. Я не чувствовал напряжение. Самое сложное позади. Осталось доиграть эту партию как надо.

Я поклонился Посаднику – коротко, с достоинством.

– Ваша милость.

Посадник смотрел на меня, прищурившись:

– Ты? – В его голосе звучало удивление. – Тот парень с ярмарки?

– Он самый.

– Хм. – Он отпил вина, не сводя с меня глаз. – Ты полон сюрпризов, молодой человек. Сначала еда на ярмарке, от которой весь город сходил с ума. Теперь это… – Он обвёл рукой зал и креманки с рубиновыми грушами. – Откуда? Откуда эти рецепты?

Я выдержал его взгляд.

– Из дальних странствий, ваша милость. И из желания показать, что наш город достоин лучшего.

Посадник хмыкнул:

– Красиво говоришь, но я старый человек и красивым словам не верю. Верю делам. – Он указал на свою пустую креманку. – А дела твои говорят громче любых слов.

Зал загудел одобрительно.

– Оставайся здесь, – продолжил Посадник. – В «Гусе». С такой кухней это место станет золотой жилой. Кирилл будет считать деньги до конца жизни.

Кирилл судорожно кивнул. Я видел в его глазах надежду – и страх. Он знал, что я отвечу.

Я улыбнулся.

– Благодарю за доверие, ваша милость. «Гусь» действительно станет лучшим местом для классической кухни. Кирилл об этом позаботится.

Я выдержал паузу.

– Но?.. – Посадник приподнял бровь. Он почуял подвох.

– Но моё сердце горит другим проектом.

Тишина стала осязаемой.

– Каким же? – спросил Посадник.

Я обвёл взглядом зал – все эти лица, сытые, довольные, заинтригованные.

– Я открываю собственное место. Место, где еда – это не просто прием пищи, а настоящее приключение.

Зал заинтересованно зашумел.

– Трактир «Веверин», – сказал я.

– «Веверин»? – Кто-то из купцов подался вперёд. – Где это? На Набережной? На Торговой площади?

Я снова взял паузу, а потом ответил.

– В Нижней Слободке.

Повисла тишина.

Два удара сердца. Три. Потом по залу прошёл шелест – переглядывания, поднятые брови, недоумённые взгляды.

– В Слободке? – переспросил кто-то.

Жена Судьи поморщилась и обмахнулась веером:

– В трущобах? Там же грязь и разбойники. Фи.

Купец справа от неё покачал головой:

– Ты смеёшься, парень? Никто из нас не поедет туда.

Ропот усилился. Начались скептические усмешки, покачивания головой.

Я немного подождал, а потом просто улыбнулся.

– Вы правы, – сказал я спокойно. – Слободка – дикое место. Опасное. Там нет мощёных улиц и фонарей. Там не ездят золочёные кареты и нет скучных правил приличного общества.

Ропот стих. Они ждали – куда же я веду?

– Именно поэтому «Веверин» будет единственным местом в городе, где вы почувствуете себя по-настоящему живыми.

Жена Посадника приподняла бровь:

– Живыми?

– Скажите, сударыня, – я повернулся к ней, – когда вы последний раз испытывали настоящее волнение? Не тревогу за дела мужа или скуку светского приёма. А чистый азарт? Предвкушение неизведанного?

Она моргнула и не нашлась, что ответить.

– Вы ездите в одни и те же места, – я обвёл взглядом зал. – Едите одни и те же блюда. Видите одни и те же лица. День за днём, год за годом. Скажите честно – разве это жизнь?

Повисла задумчивая тишина.

– Представьте, – я понизил голос, и они невольно подались вперёд. – Вечер. Ваша карета выезжает из освещённого центра и погружается в сумрак узких улиц. Факелы мелькают в темноте. Сердце бьётся чаще. Вы не знаете, что ждёт впереди.

Елизаров прищурился. Угрюмый рядом с ним чуть выпрямился.

– Но вам ничего не грозит, – я кивнул на их стол. – Вас сопровождает личная гвардия. Люди, которые знают эти улицы как свои пять пальцев. Люди, с которыми вы в полной безопасности.

Угрюмый понял. Скрестил руки на груди, расправил плечи. Волк рядом с ним сделал то же самое. Два матёрых волкодава, готовых рвать за своих.

– И вот карета останавливается, – продолжил я. – Перед вами – крепость. Каменные стены, свет факелов. Двери открываются – и вы попадаете в другой мир.

Я выдержал паузу.

– Тепло. Музыка. Запахи, от которых кружится голова. Блюда, которых вы не пробовали никогда и нигде. Вкусы, о существовании которых даже не подозревали. То, что невозможно попробовать больше нигде в городе.

Зотова смотрела на меня с лёгкой улыбкой. Она понимала, что я делаю и ей это нравилось.

– Это путешествие на край света, – сказал я. – То, чего не может предложить ни один трактир, ни одно заведение в этом городе.

Я замолчал. Зал молчал тоже, но они уже не кривились. Они сейчас представляли. Видели себя в этой карете, на этих тёмных улицах, у каменных стен.

Жена кожевенника наклонилась к мужу и что-то зашептала. Он слушал, кивал. Жена Судьи убрала веер и смотрела на меня с выражением, в котором брезгливость сменилась любопытством.

Елизаров хлопнул ладонью по столу:

– Хм! Звучит дерзко, парень. И что, любой может приехать поглазеть?

Я посмотрел ему в глаза.

– Нет.

Одно слово – и зал замер.

– Нет? – переспросил Елизаров. – Как это – нет?

Я выдержал паузу.

– «Веверин» – это не проходной двор, – сказал я. – Не трактир, куда заходит каждый, у кого звенит в кармане. Это закрытый клуб.

– Закрытый? – Кожевенник нахмурился. – Для кого закрытый?

– Для всех. Попасть туда сможет только тот, кто получит личное приглашение.

Я опустил руку в карман кителя и достал небольшую пластину. Тёмное дерево, обожжённое до черноты. На одной стороне – выжженный силуэт драконьей головы.

Повертел её в пальцах, давая всем рассмотреть.

– Вот это, – сказал я, – единственный способ войти в «Веверин». Без метки – дверь останется закрытой. Для всех без исключений.

Жена Посадника подалась вперёд:

– И сколько стоит такая… метка?

– Нисколько.

– Нисколько? – она не поняла.

– Их нельзя купить, – я спрятал пластину обратно в карман. – Деньги в «Веверине» не решают ничего. Решает только одно – хочу ли я видеть вас своим гостем.

Повисла настолько плотная тишина, что ее можно было ножом резать.