Текст книги "Шеф с системой. Трактир Веверин (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 11

Тишина висела в зале такая, что с улицы были слышны шаги прохожих.

Я спрятал метку в карман и позволил себе не торопиться. Свечи потрескивали в канделябрах, отбрасывая на лица гостей мягкие тени. Где-то в углу скрипнул стул – кто-то подался вперёд, пытаясь лучше разглядеть мои руки, словно метка могла материализоваться снова.

Пусть переварят и осознают, что именно я им предложил – и чего не предложил.

Елизаров осознал первым. Он был из тех, кто думает вслух и громко.

Стул с грохотом полетел назад, когда он вскочил, раскрасневшийся от вина и азарта. Бокал на столе опасно качнулся, Угрюмый придержал его машинально, не отрывая взгляда от винного магната.

– Эй, повар! – Елизаров хлопнул ладонью по столу с такой силой, что подпрыгнула солонка. – Мне давай! Эту деревяшку – мне! Хочу видеть твой трактир, слышишь⁈

Волк за его плечом усмехнулся уголком рта. Угрюмый даже бровью не повёл – за вечер он явно привык к манере соседа вести беседу.

Весь зал замер в ожидании. Я чувствовал на себе любопытные и настороженные взгляды. Жена Посадника приложила руку к груди, словно от волнения. Ювелир привстал, вытянув шею. Даже Зотова чуть наклонила голову, и в её прозрачных глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

Я улыбнулся Елизарову – легко, без вызова и без заискивания.

– Всему своё время, Данила Петрович. Сначала мы должны достроить сцену для представления.

И пошёл к двери в кухню, не оборачиваясь.

Спиной чувствовал их взгляды – пятьдесят три пары глаз буравили затылок. Шаги мои гулко отдавались в наступившей тишине. Кто-то кашлянул. Звякнул бокал о тарелку.

Рука легла на дверную ручку.

И тут Елизаров разразился хохотом.

– Отшил! – Он согнулся пополам, хлопая себя по бёдрам. – Нет, вы видели⁈ Меня! Отшили! Данилу Елизарова, который половину погребов в городе снабжает!

Кто-то нервно хихикнул. Жена кожевенника прикрыла рот веером, пряча улыбку.

– Ха! – Елизаров утёр слёзы, выступившие от смеха. – Нет, ну каков наглец! Угрюмый, друг, ты видел⁈ Парень-то с яйцами!

– Видел, – буркнул тот, и в его голосе мне почудилось одобрение.

– С яйцами! – повторил Елизаров с восторгом. – Люблю таких! Терпеть не могу лизоблюдов, а этот – этот мне нравится!

Я обернулся у самой двери.

Посадник сидел неподвижно. Руки сложены на столе, лицо словно застыло, но в уголках губ, в самой глубине тёмных глаз я все же заметил кое-что. Это было признание. Он увидел игру, понял ставки и принял правила.

Наши взгляды встретились на секунду.

Я толкнул дверь и скрылся на кухне.

Матвей встретил меня у плиты.

– Всё хорошо? – спросил он шёпотом. – Там такой грохот был…

– Елизаров, – объяснил я. – Буянит от восторга.

Матвей кивнул с облегчением. Настя и Агафья домывали горшочки из-под супа, Гришка складывал чистые тарелки стопками. Кухня работала как часы, и моё присутствие здесь было лишним.

Я выждал некоторое время, чтобы эффект от моего ухода не смазался и вернулся в зал.

Гости уже поднимались из-за столов. Зал наполнился совсем другими звуками – шорохом тяжёлых тканей, стуком отодвигаемых стульев, приглушёнными голосами. Пахло догорающими свечами и остатками еды.

Официанты сновали между гостями, помогая дамам накинуть шубки, подавая мужчинам трости и шляпы. Никто не спешил к дверям – все хотели ещё потолкаться, обменяться впечатлениями, поймать чужой взгляд и поговорить. Обсудить ужин и произошедшее.

Я занял позицию у выхода. Кирилл встал рядом, бледный, но спина прямая, подбородок поднят. Молодец. Держится. Чуть позади застыл Волк, скрестив руки на груди – живой памятник невозмутимости. Дарья замерла у стены, готовая сорваться с места по первому знаку.

Поток гостей двинулся к дверям.

– Восхитительно! – Жена кожевенника налетела на меня, схватила за руку и затрясла с энтузиазмом ярмарочной торговки. – Просто восхитительно! Эта груша! Этот петух! Мы обязательно приедем в ваш «Веверин», слышите? Обязательно!

Я улыбнулся, осторожно высвобождая пальцы. Она так и не поняла, что приехать – мало. Нужно быть приглашённым.

За ней возник Ювелир, склонился к моему уху:

– Молодой человек, если понадобится посуда, столовое серебро, украшения для зала – обращайтесь. Предложу условия, от которых не откажетесь.

– Благодарю. Обдумаю.

Он отошёл, недовольно поджав губы. Ему хотелось конкретики, договорённости, пожатия рук, а получил – «обдумаю».

Гости тянулись мимо нескончаемым потоком. Похвалы сыпались как горох – одни искренние, другие натужные, третьи отвешивались с откровенным расчетом. Я кивал, улыбался, благодарил и не обещал ничего. Каждый пытался зацепиться, обозначить свой интерес, выделиться из толпы.

Потом появился купец средней руки – из тех, кого сажают за дальний стол и забывают к середине вечера. Весь ужин он пыжился, говорил громче соседей, смеялся первым и громче всех. Пытался занять больше места, чем ему отвели.

Сейчас он остановился прямо передо мной, перегородив проход грузным телом. За его спиной люди притихли – чувствовали, что сейчас что-то будет.

Он сунул руку за пазуху и достал кошель. Потряс – внутри увесисто звякнуло.

– Ну так что? – Ухмылка расползлась по его красному лицу. – Насчёт приглашения. Плачу звонкой монетой, не поскуплюсь. Запиши меня, парень.

За его плечом кто-то тихо охнул. Жена Судьи прикрыла рот веером.

Я посмотрел на тугой кошель. Там наверняка целое состояние по меркам этого мира. Потом поднял взгляд на его самодовольное лицо. Он не сомневался, что сейчас всё решит. Золото и серебро же. Золото решает всё.

– Золото здесь ни при чём, – сказал я.

Его улыбка дрогнула.

– Что?

– На этом ужине, – я говорил негромко, но в наступившей тишине меня точно слышал каждый, – оценивали не только вы нас.

Он нахмурился, пытаясь осмыслить услышанное. За его спиной начались шепотки, шорохи, быстрые переглядывания.

– Я пришлю приглашение тем, кого захочу видеть своим гостем. – Голос мой был ровным, почти скучающим. – А кого не захочу – не пришлю. Хоть всю казну вынеси.

Тишина загустела еще сильнее.

Купец стоял, разинув рот, всё ещё сжимая кошель в побелевших пальцах. До него медленно и мучительно доходил смысл сказанных мною слов. До остальных тоже доходило.

Их оценивали.

Всё это время, пока они ели, пили, смеялись и снисходительно поглядывали на молодого повара – он смотрел на них. Взвешивал и решал.

Я видел, как меняются лица вокруг. Как гаснет снисходительность и на ее место приходит другое чувство – неуверенность, тревога, острое желание понравиться.

Купец наконец захлопнул рот. Сунул кошель обратно за пазуху, дёрнул плечом и вышел, не попрощавшись. Уши у него пылали маковым цветом.

Остальные потянулись следом – но шли теперь иначе. Тише, медленнее, задумчивее. Я читал вопрос в каждом взгляде, в каждой натянутой улыбке: А меня – выберут? А я – понравился? А что я сделал не так?

Вот так, – подумал я, провожая их взглядом. – Теперь вы понимаете, кто здесь решает.

Поток гостей редел, когда к выходу подошел Судья.

Я узнал его походку раньше, чем увидел лицо – вальяжную, походку человека, привыкшего, что перед ним расступаются. Дородное тело, обтянутое дорогим сукном. Золотая цепь на груди – знак должности. Сытое, лоснящееся лицо с маленькими глазками, утонувшими в складках щёк.

Его честь Игнат Савельевич Мокрицын. Городской судья. Человек, который одним росчерком пера превратил долг Кирилла из восьмисот серебра в две тысячи.

Наверняка его пухлые руки, унизанные перстнями, подписывали бумагу о конфискации моей печи и всех продуктов, которые я собирался везти на ярмарку. «Жалоба поступила, – сказал тогда пристав, пряча глаза. – Порядок такой».

Жалоба. От анонимного доброжелателя. Разбирательство, которое так и не состоялось, потому что товар «испортился» в подвалах стражи.

Я ничего не забыл.

Судья остановился перед Кириллом и одарил его масляной и покровительственной улыбкой. От него пахло вином и потом.

– Воронцов! – Он хлопнул Кирилла по плечу, заставив того пошатнуться. – Славный ужин, славный! Давно так не едал. Этот петух – объедение, честное слово.

– Благодарю, ваша честь, – Кирилл склонил голову. – Рады, что угодили.

– Угодили, угодили… – Судья понизил голос, придвинулся ближе. Я стоял в двух шагах и слышал каждое слово. – Слушай, Кирилл. Я тут подумал. Мы же с тобой давние знакомцы, верно? Сколько лет друг друга знаем?

– Пятнадцать, ваша честь. Почти шестнадцать.

– Вот! – Судья поднял палец. – Шестнадцать лет! Это не шутка. И я, знаешь, не зверь какой. Понимаю, что времена нынче трудные…

Он сделал паузу, ожидая реакции. Кирилл стоял, не дыша.

– В общем, – Судья перешёл почти на шёпот, – если тебе нужно… я мог бы придержать исполнение по векселю. Ну, знаешь. Дать отсрочку. Недельку, может, две.

Я заметил, как дрогнули плечи Кирилла, а в глазах вспыхнула надежда. Неделя. Две недели. Это время. Шанс. Это…

– Ваша честь, – голос Кирилла дрогнул, – это было бы…

– Не нужно.

Я произнес это негромко и спокойно, как будто отказывался от второй порции супа.

Судья медленно повернул голову. Его маленькие глазки впились в меня, пытаясь понять – ослышался ли он.

– Что?

– Благодарю за предложение, ваша честь. – Я выдержал его взгляд, не моргая. – Но отсрочка не понадобится. Мы выплатим всё. В срок.

Кирилл рядом со мной побелел. Я чувствовал, как он дёрнулся – хотел что-то сказать, возразить, схватить меня за рукав, но промолчал. Умница.

Судья смотрел на меня тяжелым взглядом. Улыбка сползла с его лица, обнажив что-то неприятное под маской добродушия.

– Вот как, – произнёс он наконец. – Ну что ж. Дело твоё, Кирилл.

Он сказал «твоё», глядя на меня.

– Срок – через восемь дней, – добавил он, и в его голосе лязгнул металл. – Ни днём позже. Надеюсь, твой… партнёр… понимает, что такое закон.

– Понимаю, ваша честь, – ответил я ровно. – Лучше многих.

Что-то мелькнуло в его глазах – неуверенность? Подозрение? Он привык, что перед ним гнутся, заискивают, просят. А тут – мальчишка-повар смотрит прямо, говорит спокойно и отказывается от милости, которую не просил.

Ты ещё не понял, – подумал я, глядя в его сытое лицо. – Ты думаешь, что это ты мне отказал. А это я – тебе. И когда-нибудь ты вспомнишь этот вечер.

Судья фыркнул, развернулся и двинулся к выходу. Его жена семенила следом, так и не произнеся за весь вечер ни слова.

Кирилл дождался, пока за ними закроется дверь, и схватил меня за локоть.

– Саша, – прошипел он, – ты с ума сошёл⁈ Он же предлагал отсрочку! Неделю! Это же…

– Это цепь, – перебил я тихо. – Возьмёшь отсрочку – станешь должен ему лично. И должен будешь не деньги, а услугу. Он собирает услуги, как другие собирают долговые расписки.

Кирилл открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

– Но…

– Мы справимся сами, – сказал я. – Без его милостей.

И отвернулся к следующему гостю, давая понять, что разговор окончен.

Гостей осталось совсем мало, когда от стола у окна поднялась Зотова.

Она двигалась неторопливо, с достоинством женщины, которой некуда спешить и незачем суетиться.

Рядом с ней семенила Маша.

Девочка держала Зотову за руку. Главную сплетницу города, перед которой заискивали купцы и которой побаивались даже в Посадниковом доме. Держала крепко, по-хозяйски, как будто имела на это полное право.

Зотова не отнимала руки.

Они остановились у выхода. Варя шла следом, за ней тянулись остальные дети – усталые, сонные, но довольные. Сенька зевал так широко, что, казалось, сейчас вывихнет челюсть.

– Приходите ещё! – Маша задрала голову, глядя на Зотову снизу вверх. В её голосе звенела искренность, которую не подделаешь. – Обязательно приходите! Я вам куклу покажу, у меня есть кукла, Варя сшила, она красивая, у неё платье синее и волосы из ниток, настоящие почти!

Зотова посмотрела на девочку. Строгое лицо, поджатые губы, прозрачные светлые глаза, но что-то в них дрогнуло, когда Маша улыбнулась ей открытой детской улыбкой.

– Обязательно, дитя, – сказала Зотова, и голос её прозвучал очень мягко. – Обязательно приду.

Она наклонилась – медленно, словно это давалось ей с трудом – и коснулась губами Машиного лба. Быстро, почти незаметно. Выпрямилась, одёрнула платье.

Маша просияла так, будто её поцеловала сама императрица.

– Варя, Варя! – Она метнулась к ней, дёргая её за рукав. – Она придёт! Тётя Аглая Павловна придёт куклу смотреть!

– Тише, Гришу разбудишь, – шикнула Варя, но в её глазах плясали искорки. Она склонила голову перед Зотовой: – Благодарим за честь, сударыня. Доброй ночи вам.

Зотова кивнула ей – коротко, но без обычной холодности – и двинулась к двери.

Я стоял у самого выхода. Она должна была пройти мимо меня.

Шаг. Другой. Шорох платья по каменному полу.

Она остановилась. Не повернулась, не посмотрела на меня – просто замерла на мгновение, глядя прямо перед собой.

– Вы очень рисковый молодой человек, – произнесла она тихо, одними губами. Так, чтобы слышал только я. – Слободка. Чёрные метки. Отказ Судье. Вы либо безумец, либо игрок, который видит доску лучше других.

Я молчал. Ждал.

– Но вы не глупец, – продолжила она после паузы. – Глупцы не умеют так готовить, так говорить. И так смотреть.

Она чуть повернула голову – ровно настолько, чтобы я увидел профиль, острый подбородок, тонкие губы.

– Ужином я довольна… Но представлением – довольна ещё больше.

И пошла к выходу, не дожидаясь ответа.

Волк распахнул перед ней дверь. Зотова вышла в ночь, где её ждала скромная карета без гербов и позолоты. Села, не оглядываясь. Дверца захлопнулась, кучер щёлкнул вожжами.

Я смотрел вслед удаляющемуся экипажу и чувствовал, как что-то тёплое разливается в груди.

Зотова – женщина, чьё слово может вознести или уничтожить. Завтра она начнёт говорить. Послезавтра – заговорит весь город. И она сказала: «Довольна».

Сейчас она не похвалила меня, а благословила.

Последняя карета скрылась за поворотом, и улица опустела.

Факелы у входа догорали, бросая рваные тени на мостовую. Где-то вдалеке брехала собака. Холодный ночной воздух пах дымом, снегом и чем-то неуловимо свежим – то ли свободой, то ли облегчением.

Я стоял на крыльце, глядя в темноту.

За спиной скрипнула дверь – и тишину разорвало.

– Мы сделали это! – Настя вылетела на крыльцо первой, подпрыгивая на месте. – Сделали! Сделали!

За ней высыпали остальные – Гришка, Агафья, Матвей, Тимка. Следом – Дарья с официантами, Петька с Лёшкой и Федькой. Варя с детьми. Угрюмый с Волком и Быком. Кирилл.

– Вы видели⁈ – Петька схватил Леньку за плечи и затряс. – Видели рожу того купца с кошельком⁈ Красный как рак!

– А Елизаров! – Гришка размахивал руками, изображая. – «Мне давай! Хочу видеть твой трактир!» – и бух стулом!

– Тише вы, – шикнула Варя, но сама улыбалась. Гриша, прикорнувший на стуле, даже не шевельнулся – спал мертвецким сном. – Соседей перебудите.

– Да плевать на соседей! – Матвей, обычно сдержанный, хлопнул Тимку по спине. – Мы это сделали, понимаешь⁈ Посадник ел мой соус! Посадник!

Угрюмый стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди. Не улыбался – но и обычной угрюмости в лице не было. Волк рядом с ним негромко хмыкал, глядя на веселящуюся молодёжь.

– Неплохо, повар, – сказал Угрюмый, поймав мой взгляд. – Неплохо. Елизаров мне понравился.

– Он тебе литр вина обещал прислать, – напомнил Волк.

– Два. Я торговался, пока ты в сортир ходил.

Дарья обнимала своих официантов, вцепившись в них так, будто боялась, что они исчезнут. По её щекам текли слёзы, но она смеялась.

– Справились, – всхлипывала она. – Господи, справились же…

Маша дёргала Сеньку за рукав:

– А тётя Аглая Павловна придёт куклу смотреть! Она обещала!

– Кто такая Аглая Павловна? – не понял Сенька, который с ней за одним столом сидел.

– Зотова! Строгая такая, седая! Ты что забыл⁈

– Зотова⁈ – Сенька вытаращил глаза. – Та самая ведьма, которой все боятся⁈

– Она не ведьма! Она хорошая!

Я смотрел на них – на эту разношёрстную толпу, которая ещё месяц назад не знала друг друга. Повара и подсобники, официанты и бандиты, дети и взрослые. Слободка и город. Все вместе, все – мои.

Мы сделали это, – подумал я. – Первый этап завершен.

Но праздновали не все.

Кирилл стоял рядом со мной на крыльце, чуть позади. Не кричал, не смеялся и не обнимался с остальными. Смотрел на веселье с выражением человека, который видит приближающуюся бурю, пока другие радуются солнцу.

Я подошёл к нему.

– Кирилл.

Он вздрогнул, повернулся. Лицо его было бледное, под глазами тени, в уголках рта залегли глубокие складки.

– Саша, – он говорил тихо, почти шёпотом, – ты понимаешь, что мы наделали?

– Накормили полсотни человек. По-моему, неплохо.

– Не шути. – Он облизнул губы. – Ты пообещал им… ты сказал Посаднику… Слободка, метки, закрытый клуб… Если мы не вытянем – нас уничтожат. Посмешищем станем на весь город.

– Не станем.

– Откуда ты знаешь⁈ – Голос его сорвался, он тут же оглянулся – не услышал ли кто. Понизил тон: – У нас восемь дней до выплаты. Восемь! Две тысячи серебра! Где мы их возьмём⁈

Я положил руку ему на плечо. Сжал – крепко, уверенно.

– Кирилл. Посмотри на них.

Он посмотрел. На Настю, которая кружилась с Агафьей. На Матвея, который что-то втолковывал Тимке, размахивая руками. На Угрюмого, который слушал очередную байку Ивана с каменным лицом, но не уходил.

– Час назад, – сказал я, – эти люди накормили городскую верхушку так, что те вылизывали тарелки. Судья, который всю жизнь ел в лучших местах, сказал, что ничего подобного не пробовал. Елизаров орал на весь зал, что любит меня. Жена Посадника вымакивала соус хлебом – она, в своих бриллиантах и бархате.

Кирилл молчал.

– Если бы мы взяли отсрочку у Судьи, – продолжил я, – мы стали бы должниками. Просителями. Людьми, которые выживают из милости. А сейчас – посмотри, что происходит.

– Что?

– Они хотят к нам попасть. – Я усмехнулся. – Не мы к ним – они к нам. Весь вечер они пытались понравиться, подлизаться, купить приглашение. Ты видел того купца с кошельком? Он предлагал золото – а я ему отказал. И знаешь что? Завтра он будет хотеть попасть в «Веверин» ещё сильнее.

Кирилл смотрел на меня, и в его глазах медленно, как рассвет, разгоралось понимание.

– Завтра, – сказал я, – мы открываем «Гуся» для обычных гостей. Цены – в три раза выше прежних. Бронь столов по записи. Половина города уже знает, что здесь ел Посадник. К утру будет знать весь город. Как думаешь – придут?

– Придут, – прошептал Кирилл. – Господи. Придут…

– Придут и заплатят. Потому что теперь это не просто трактир, а место, где ужинал сам градоправитель. – Я сжал его плечо ещё раз и отпустил. – Мы соберём эти деньги, Кирилл, и сделаем это с гордо поднятой головой.

Он молчал, смотрел на меня, потом на веселящуюся команду, потом снова на меня.

– Ты или гений, – сказал он наконец, – или сумасшедший.

– Зотова сказала то же самое. Почти слово в слово.

Кирилл фыркнул – неожиданно, нервно. Потом фырканье перешло в тихий, сдавленный, на грани истерики смех.

– Господи, – он утёр глаза тыльной стороной ладони. – Господи, Саша. Во что ты меня втянул.

– В приключение, – ответил я. – Ты же сам хотел начать сначала. Вот – начинаем.

Он покачал головой, всё ещё посмеиваясь. Потом выпрямился, расправил плечи. В глазах ещё плескался страх – но он постепенно сменялся уверенностью.

– Ладно, – сказал он. – Ладно. Завтра так завтра. Цены в потолок так в потолок. – Он глубоко вдохнул и выдохнул. – Пойду скажу Дарье, чтобы готовила зал к наплыву.

Он ушёл – не сгорбленный, не раздавленный, а живой.

Я остался на крыльце один, глядя, как моя команда празднует победу.

Восемь дней, – подумал я. – Две тысячи серебра. Недостроенный трактир. Указ о сносе Слободки.

Но сегодня – сегодня мы победили.

Глава 12

Еремей Захарович читал отчёт о ценах на зерно.

Поставки из южных провинций задерживались – ранние морозы перекрыли речные пути. Это означало рост цен к весне процентов на двадцать, а если зима затянется – на все тридцать. Белозёров сделал пометку на полях: скупить запасы у мелких торговцев сейчас, пока не сообразили.

В камине потрескивали дрова. Бокал вина стоял на подлокотнике кресла – терпкий, с нотами чёрной смородины, двенадцатилетней выдержки. Белозёров отпил, не отрываясь от цифр. Хороший вечер. Спокойный. Дела шли своим чередом – так, как он любил.

«Золотой Гусь» его не беспокоил. Вексель на две тысячи серебром, срок – десять дней, из которых осталось восемь. Кирилл уже ничего не изменит как бы не старался. Долг есть долг. Закон есть закон. Белозёров умел ждать.

Стук в дверь – торопливый, сбивчивый – отвлек его от размеренных мыслей.

Он поморщился. Слуги знали: в такое время беспокоить только по срочным делам.

– Войди.

Дверь распахнулась с грохотом. Павел ввалился в кабинет, и Белозёров почувствовал привычную волну брезгливости.

Владелец «Сытого Монаха» выглядел так, будто за ним гнались собаки. Лицо красное, блестящее от пота. Бархатный камзол – дорогой, но безвкусный из-за большого количества золотого шитья – сбился набок. На пальцах поблёскивали перстни, которые на нём смотрелись как побрякушки на ярмарочном шуте.

– Шеф… Еремей Захарович… – Павел задыхался, хватал ртом воздух.

– Дверь.

– Что?

– Закрой дверь и вытри лицо. Ты капаешь на мой ковёр.

Павел дёрнулся, захлопнул дверь, вытащил платок и принялся промокать лоб. Его руки тряслись.

Белозёров отложил отчёт и откинулся в кресле. Он уже понял – что-то случилось. Павел никогда не являлся без приглашения, если только не случалось нечто из ряда вон.

– Говори.

– «Гусь». Ужин. Я был там, смотрел…

– И?

Павел сглотнул. Кадык дёрнулся на шее.

– Триумф, Еремей Захарович. Полный триумф.

Белозёров не двинулся. Только пальцы на подлокотнике чуть сжались.

– Продолжай.

– Я сидел у себя в трактире на втором этаже. Видел, кто приезжает, кто уезжает… – Павел говорил быстро, глотая окончания. – Гости начали выходить около девяти. И они… Еремей Захарович, они были счастливы… все без исключения.

– Кто именно?

– Все! Елизаров орал на всю улицу, что это лучший ужин в его жизни. Лез обниматься к какому-то громиле – из тех, что охраняли вход. Зотова… – Павел осёкся.

– Что Зотова?

– Улыбалась. Я своими глазами видел. Зотова улыбалась.

Белозёров медленно повернул перстень на пальце. Зотова. Старая змея, которая не улыбалась даже на собственных именинах. Если она вышла довольной – значит, произошло что-то… неожиданное.

– Посадник?

– Был. Уехал последним. Лица не видел, но… – Павел замялся, – кучер его выглядел довольным. А этот старый хрыч вечно рожу кривит, да вы и сами знаете.

Белозёров молча смотрел в огонь. Новости были неприятными, но не катастрофическими. Один удачный ужин ничего не меняет. Долг остаётся долгом.

– Что ещё?

Павел вдруг оживился – вспомнил что-то:

– Ещё странность была. В конце, перед тем как гости начали разъезжаться… Этот повар, Александр, он достал какую-то штуку. Чёрную. Вроде дощечки.

– Дощечки?

– Деревянная пластина. Маленькая, в ладонь. Показал всем, повертел в руках…

– И что? Продал?

– В том-то и дело, что нет! – Павел всплеснул руками. – Спрятал обратно в карман. Никому не дал. Елизаров потом кричал на всю улицу: «Я хочу эту метку! Наглец!» А купец Рябов… Рябова вообще не пустили. Он деньги предлагал – развернули у дверей.

Белозёров нахмурился.

Чёрная дощечка. Метка. Не продал, хотя мог. Рябова не пустили за деньги… Что-то здесь было. Какой-то ход, которого он не понимал. А Белозёров не любил не понимать.

– Свободен, – сказал он.

– Еремей Захарович, я…

– Свободен.

Павел попятился к двери, кланяясь на каждом шагу. Дверь закрылась за ним – на этот раз тихо.

Белозёров остался один.

Огонь в камине догорал, рассыпая искры.

Еремей Захарович сидел неподвижно, глядя на угли и совсем забыв про бокал с вином. Пальцы медленно вращали золотой перстень печатью гильзии на безымянном пальце. Старая привычка, которую он позволял себе только наедине.

Чёрная дощечка.

Он перебирал в памяти слова Павла, раскладывая их как костяшки на счётах. Повар показал всем какую-то деревяшку и спрятал обратно в карман.

Зачем?

Белозёров не любил вопросов без ответов. Каждое действие должно иметь цель, каждый ход – смысл. Если человек отказывается от денег – значит, он либо дурак, либо играет в игру, правила которой ты не знаешь.

Этот повар не похож на дурака.

Он встал, подошёл к окну. За стеклом лежал ночной город – россыпь огней в темноте, дымки над крышами. Его город, торговые пути, склады и его деньги, текущие по этим улицам как кровь по венам.

Что ты задумал, мальчишка?

Белозёров попытался поставить себя на место противника. Молодой повар, без связей, капитала и поддержки Гильдии. Влез в долговую яму вместе с Кириллом. Устроил ужин для элиты – рискованный ход, но, судя по всему, удачный. И в конце – эта метка.

Показал, но не дал. Создал желание, но не удовлетворил его.

Еремей Захарович нахмурился. Что-то в этом было знакомое. Какой-то принцип, который он сам использовал десятки раз…

Мысль пришла внезапно, как щелчок замка. Он сам строил на этом половину своих сделок. Ограничь предложение – и спрос взлетит. Скажи человеку «нельзя» – и он захочет втрое сильнее.

Мальчишка играл в его игру.

Белозёров вернулся к креслу и сел, сложив пальцы домиком перед лицом. Раздражение отступило. Эмоции – удел слабых. Он не станет злиться на крысу, которая прогрызла мешок с зерном. Просто поставит капкан.

Итак. Факты.

Ужин прошёл успешно. Элита довольна. Зотова улыбалась – а эта старая карга не улыбается даже собственному отражению. Посадник уехал последним, что само по себе знак внимания. Елизаров орал о каких-то метках…

Вывод: Он хочет добавить что-то эдакое в трактир Кирилла. Возможно, организовывать что-то наподобие таких вот закрытых ужинов для своих.

Самое плохое, что завтра весь город будет говорить о «Золотом Гусе». Слухи разлетятся быстрее, чем голуби с рыночной площади. Каждый, кто считает себя кем-то, захочет попробовать эту кухню. Все они принесут им деньги.

Если у них будет выручка – они закроют долг.

Белозёров постучал пальцами по подлокотнику. Тук-тук-тук.

Восемь дней до срока. Две тысячи серебром. Он был уверен, что Кирилл не соберёт и половины – старый трактир с разбежавшейся командой, подмоченная репутация, отсутствие клиентуры. Математика была на стороне Белозёрова.

Но математика не учитывала повара.

Этот Александр – неконтролируемая переменная. Он уже доказал, что умеет удивлять: сначала ярмарка, теперь этот ужин. Если дать ему восемь дней свободы – кто знает, что он ещё выкинет?

Нельзя давать ему восемь дней.

Белозёров поднялся и подошёл к столу. Разложенные бумаги смотрели на него ровными столбцами цифр – долги, расписки, векселя.

Судья Мокрицын. Жирный, продажный, трусливый – идеальный инструмент. Именно он накинул пени на долг Кирилла, превратив восемьсот серебра в две тысячи. Именно он подпишет приказ о досрочном взыскании, если правильно попросить.

А Еремей Захарович умел просить правильно.

Он сел за стол, придвинул чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу. Почерк у него был каллиграфический, выработанный годами – каждая буква как маленькое произведение искусства.

«Любезный…»

Нет. Не письмо. Такие дела решаются лично.

Белозёров отложил перо и откинулся в кресле. Завтра утром он нанесёт визит Судье. Не в казённый кабинет, а приедет домой и поговорит за завтраком. Там, где Мокрицын расслаблен и податлив можно говорить без протоколов.

Ты хочешь играть мальчик? Играй. А я сыграю в то, что умею лучше всего.

Он допил одним глотком. Вино отдавало горечью – передержал у огня.

Восемь дней – слишком много. Три дня – в самый раз. Три дня на сбор денег, которых у них нет. Три дня паники, беготни, унижений. А потом – приставы на пороге, опись имущества, позорный торг.

И никакие чёрные метки уже не помогут.

Белозёров позвонил в колокольчик. Через минуту в дверях появился слуга.

– Завтра в семь утра – карету. Еду к Судье Мокрицыну.

– Слушаюсь, Еремей Захарович.

Слуга исчез так же беззвучно, как появился.

Белозёров подошёл к камину и бросил в угли недописанное письмо. Бумага вспыхнула, свернулась чёрными лепестками и рассыпалась пеплом.

Приятных снов, повар. Наслаждайся своим триумфом. Он продлится недолго.

* * *

Посадник

Карета покачивалась на ухабах, и Михаил Игнатьевич позволил себе прикрыть глаза.

Он устал. Не от ужина – ужин был превосходен, лучшее, что он ел за последние годы. Устал от игры. От необходимости держать лицо, взвешивать каждое слово, замечать каждый взгляд. Возраст – не шутка. Тело напоминало о себе всё чаще: ноющая спина, тяжесть в ногах, туман в голове к концу дня.

Но голова пока работала. Это главное.

Жена дремала напротив, укутавшись в меховую накидку. Марья Дмитриевна – верная спутница, мать его детей, женщина, которая за много лет брака научилась молчать, когда нужно. Сейчас – нужно. Михаил Игнатьевич думал.

За окном проплывал ночной город. Фонари у богатых домов, тусклые огоньки в окнах победнее, темнота переулков. Двенадцать лет он управлял всем этим. Двенадцать лет балансировал между Гильдией и Советом, между купцами и ремесленниками, между законом и целесообразностью.

Иногда ему казалось, что он канатоходец над пропастью. Один неверный шаг – и всё рухнет.

Не сегодня, – подумал он. – Сегодня был хороший вечер.

Мысли вернулись к ужину. К молодому повару в белом кителе, который смотрел на него без страха – редкость в наше время. К еде, от которой даже Марья оживилась и съела две порции десерта. К странной сцене в конце, когда мальчишка достал чёрную деревяшку и показал всем, будто фокусник на ярмарке.

Михаил Игнатьевич усмехнулся в темноте кареты.

Он видел, как загорелись глаза у гостей. Как Елизаров – громогласный дурак, но дурак богатый и влиятельный – чуть не подавился от желания заполучить эту метку. Даже Зотова, старая змея, подалась вперёд с интересом.

Не дал. Показал – и спрятал. Умно.

В отличие от большинства людей за тем столом, Посадник понимал, что произошло. Он сам использовал этот приём десятки раз – в политике, в переговорах и управлении городом. Создай желание. Ограничь доступ. Пусть они сами придут к тебе, умоляя.

Мальчишка был манипулятором. Природным, интуитивным – или обученным? Неважно. Важно, что он умел управлять жадностью, а жадность – самый надёжный рычаг.

Карета свернула на Соборную площадь. Михаил Игнатьевич открыл глаза и посмотрел на силуэт храма – тёмную громаду с золотыми куполами, едва различимыми в свете луны. Сколько раз он стоял там, на ступенях, принимая присягу, объявляя указы, хороня тех, кого пережил…

Память услужливо подбросила картинку из прошлого. Сорок лет назад. Пограничье. Он – молодой интендант при войске, мальчишка с чернильными пальцами и счётами в обозе. Вокруг – грязь, кровь, хаос войны. Воины мрут, потому что обозы застряли в распутице. Командиры орут, требуют невозможного. А он – считает, договаривается, выкручивается.