Текст книги "Шеф с системой. Трактир Веверин (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

– Отец…

– Алексей тебе не просто друг, – продолжил Святозар. – Он тебе брат. Такое не выбирают, оно само случается. Я это вижу и уважаю.

Он поднялся из кресла, подошёл к окну. Посмотрел на двор, где уже суетились люди – Степан, видимо, начал готовить обоз.

– Езжай, – сказал князь, не оборачиваясь.

Ярослав выдохнул. Не понял даже, что задерживал дыхание.

– Спасибо, отец.

– Погоди благодарить. – Святозар обернулся. – Десяток дружинников – мало. Возьми двадцать и Ратибора.

– Ратибора?

– Он засиделся не меньше твоего. Только виду не подаёт. – Князь усмехнулся. – И передай Алексею… Передай, что двери крепости для него всегда открыты. Пусть помнит.

Ярослав шагнул к отцу и крепко, по-мужски обнял его. Святозар похлопал его по спине.

– Береги себя и его тоже береги. Он умный, но лезет в неприятности чаще, чем любой дурак.

– Я знаю, – рассмеялся Ярослав. – Потому и еду.

Он вылетел из покоев и понёсся через двор к казармам.

– Ратибор!

Старый воевода стоял у коновязи, проверяя упряжь. Седые усы, шрам через левую щёку. Он повернулся на крик и поднял бровь.

– Чего орёшь, княжич?

– Собирай двадцать лучших! Едем в Вольный Град! Срочный поход!

Ратибор несколько секунд смотрел на него, потом медленно ухмыльнулся. Ухмылка расползлась по обветренному лицу, и Ярослав увидел в глазах воеводы знакомый огонёк.

– Наконец-то, – пробасил Ратибор. – А то я уж думал, до весны тут сгнию.

Он развернулся к казармам и заорал голосом, от которого вздрогнули лошади:

– Первый десяток, второй десяток – подъём! Сёдла, оружие, припасы на неделю! Живо, черти, шевелитесь!

Двор ожил. Захлопали двери, загремело железо, заржали кони. Дружинники выскакивали из казарм, на ходу застёгивая пояса и подхватывая оружие. Три месяца покоя – и вдруг команда. Они двигались быстро, слаженно, радостно.

Ярослав стоял посреди этой суеты и улыбался.

Держись, Алексей, – подумал он. – Соколы летят.

Глава 22

Кухня «Золотого Гуся» работала как часы.

Три дня назад здесь царил хаос первого боя – крики, пот, адреналин, страх провала. Сейчас было всё иначе. Матвей нарезал овощи ровными кубиками, не глядя на доску, руки его двигались сами, выполняя заученные движения. Иван помешивал бульон с видом человека, который делал это тысячу раз, и бульон у него получался наваристым, ароматным, с правильным цветом. Именно таким, каким должен быть. Дарья расставляла тарелки, Петька таскал дрова, младшие чистили котлы. Все работали споро и слаженно.

Я стоял у окна и смотрел, как они работают. Хорошая команда. За несколько дней из испуганных новичков превратились в настоящих поваров. Ну, почти настоящих. Ещё месяц-другой – и смогут держать кухню без моего присмотра.

Только месяца у меня нет.

За окном серело зимнее утро. Слободка просыпалась, дымы поднимались из труб, где-то брехала собака. Обычный день, каких было много и будет ещё больше. Если я не облажаюсь в ближайшие пять дней.

– Саша.

Кирилл появился в дверях кухни с кипой записей под мышкой. Лицо у него было такое, будто он съел лимон и запил уксусом. Я сразу понял – разговор будет не из приятных.

– Пойдём в кабинет. Надо поговорить.

Кабинет Кирилла – маленькая комнатушка, где он хранил бумаги, считал деньги и прятался от особо надоедливых гостей. Тесно, темновато, пахнет чернилами и свечным воском. Зато тихо, и никто не подслушает.

Я сел на табурет у стены, Кирилл плюхнулся за стол и разложил перед собой записи. Столбики цифр, строчки расходов, суммы доходов. Он вёл учёт аккуратно, этого не отнять – каждая копейка записана, каждый расход учтён.

– Смотри, – он развернул ко мне верхний лист.

Я посмотрел. Цифры говорили сами за себя.

– Первый день – триста двадцать серебром чистыми, – Кирилл ткнул пальцем в строчку. – Это после всех расходов, после закупок, после зарплат. Чистая прибыль. Второй день – двести сорок. Вчера – двести.

– Падает.

– Падает, – кивнул он. – Ажиотаж проходит. Все, кто хотел попробовать новинку, уже попробовали. Теперь приходят те, кому действительно понравилось, кто готов платить регулярно. Таких меньше.

Я взял лист, пробежал глазами по цифрам. Кирилл считал верно. Первый день – это любопытство, сарафанное радио после пробного ужина, желание посмотреть на диковинку. Второй день – те же любопытные плюс их друзья и знакомые. Третий – уже спад, потому что все, кто хотел, уже пришли.

– Дальше будет стабильно, – продолжал Кирилл. – Но не больше ста пятидесяти в день. Так думаю. Может, больше, если повезёт.

Сто пятьдесят серебром в день. Неплохо для трактира, который ещё неделю назад был на грани закрытия. Очень неплохо, если смотреть со стороны. Только я смотрел не со стороны.

Я быстро посчитал в уме. Пять дней до срока. Сто пятьдесят на пять – семьсот пятьдесят. Плюс то, что уже есть в кассе, плюс вчерашний и сегодняшний день…

– Впритык.

– Впритык, – повторил Кирилл, и в голосе его я услышал то, что он не хотел говорить вслух. Облегчение пополам со страхом. – Две тысячи соберём, но касса будет пустая. Вообще пустая, Саша. Ни копейки на продукты и на зарплаты, ни копейки на непредвиденное…

– Я понял.

Он замолчал, глядя на меня с тревогой. Ждал, что я скажу, как выкручусь, какой фокус придумаю на этот раз. Три дня назад я накормил городскую элиту. Тогда казалось, что мы с лёгкостью закроем долг. Впрочем, так оно и есть. Долг мы закроем.

Да только вся эта возня спасёт Кириллову шкуру, а мне с этого толку не много. Пока.

Когда закроем долг и пойдёт прибыль, я начну получать свои проценты, но время… Время Слободки на исходе. Указ о сносе никто не отменял. Дней десять или девять осталось….

Две тысячи Щуке за каменное масло – долг, который я взял на себя ради эликсира для Луки. Девять дней до открытия «Веверина», а там – рабочие, материалы, Варя, которая каждый вечер приносит списки того, что нужно купить. Полы доделаны, печи почти сложены, Прохор обещает закончить к концу недели. Но остаётся мебель, посуда, ткани для скатертей, свечи, припасы для первых дней работы и многое другое…

Степан вырезает столы и стулья, но ему тоже надо платить за материал. Рабочие ждут расчёта каждую неделю, и если задержать – разбегутся.

Деньги. Везде нужны деньги. А их нет.

– Есть идеи? – спросил Кирилл тихо.

Я смотрел на цифры и думал. Деньги – кровь любого дела. Без денег всё остановится: стройка, кухня, планы. Можно урезать расходы, но это капля в море. Можно попросить отсрочку у Щуки, но мы только что заключили сделку, и просить о милости на третий день – значит показать слабость. Показать, что я не контролирую ситуацию. После того, как я разложил его Мясника и вышел из переговоров с договором в кармане – нельзя.

Можно найти другой источник дохода.

Мысль крутилась в голове уже второй день. Источник, который не требует вложений и сам придёт в руки, если правильно расставить приманку. Я видел это на пробном ужине в глазах одного конкретного человека. Жадность, зависть и кое-что ещё самое важное – неутолимый голод, который не имеет отношения к пустому желудку.

– Есть одна идея, – сказал я. – Но для неё нужен правильный человек.

– Какой человек?

– Жадный. Трусливый. И очень, очень голодный.

Кирилл нахмурился, явно не понимая куда я клоню.

– Ты о ком?

– Скоро увидишь. – Я поднялся с табурета. – Если я прав, он появится сегодня или завтра. Такие долго не выдерживают.

– Саша, ты меня пугаешь.

– Не бойся. – Я хлопнул его по плечу. – Просто следи за залом, а когда увидишь судью Мокрицына – сразу дай мне знать.

Кирилл открыл рот, чтобы спросить, но я уже вышел из кабинета.

На кухне кипела работа. Матвей, Иван, Петька, Лёня – все на своих местах, все делают своё дело. Хорошая команда. Надёжная команда. Они верят, что всё будет хорошо, шеф знает, что делает, а деньги найдутся и проблемы решатся.

Теперь осталось не обмануть их ожидания.

* * *

Мокрицын появился к обеду.

Я заметил его сразу, как вышел в зал, чтобы проверить подачу, посмотреть на гостей, подышать воздухом. Судья сидел в углу, за столиком у окна, один. Перед ним стоял горшочек с луковым супом, и он ел его так жадно и сосредоточенно, как умирающий от жажды пьёт воду. Он закрывал глаза на каждой ложке.

Зал был заполнен на две трети. Неплохо для обычного дня, но уже не тот аншлаг, что был на открытии. Купцы, приказчики, пара мелких чиновников – постоянная публика, которая приходит поесть, а не поглазеть на диковинку. Нормально. Так и должно быть.

Я сделал вид, что не заметил судью, и повернулся к кухне.

Три… два… один…

– Александр!

Голос Мокрицына разнёсся по залу громче, чем следовало. Несколько голов повернулось в его сторону. Судья этого не заметил – он уже вскочил из-за стола, едва не опрокинув горшочек, и шёл ко мне. Почти бежал, забыв о солидности и чине.

Я остановился, обернулся. На лице изобразил вежливое удивление, ничего больше.

Мокрицын добрался до меня, запыхавшись. Салфетка всё ещё торчала за воротом, на подбородке блестела капля супа. Он вытер её рукавом – жест, который городской судья никогда бы не позволил себе на людях.

– Александр, – повторил он тише, озираясь по сторонам. – Нам нужно поговорить. Наедине.

Я молча смотрел на его полное лицо, мешки под глазами и испарину на лбу. Его уже мучала одышка после десяти шагов быстрой ходьбы. Пальцами он нервно теребил край салфетки.

Три дня, – подумал я и внутренне улыбнулся. – Три дня он продержался. Меньше, чем я рассчитывал.

– Пожалуйста, – добавил Мокрицын. В голосе звучало что-то жалкое, просительное. Совсем не похоже на человека, который подписывал пени на чужие долги.

Я кивнул на дверь в конце зала.

– Идемте в кабинет управляющего.

Мокрицын засеменил за мной, стараясь не отставать. Гости провожали нас удивленными взглядами – городской судья, бегущий за поваром как собачонка. К вечеру об этом будет знать полгорода.

Пусть знают.

Кабинет Кирилла был пуст – сам хозяин возился на кухне, помогая Ивану с мясом. Я пропустил судью вперёд и закрыл за собой дверь.

Мокрицын стоял посреди комнаты, переминаясь с ноги на ногу. Сейчас без этого своего пафоса он выглядел совсем иначе. Обычный толстый мужчина средних лет, потный и нервный.

– Присаживайтесь, – я указал на стул у стены.

Судья сел. Я остался стоять, прислонившись к столу Кирилла. Смотрел сверху вниз – старый приём, но работает безотказно.

– Слушаю вас, Игнат Савельевич.

Мокрицын заговорил не сразу.

Сначала он достал из кармана платок и промокнул лоб. Потом вытер шею. Потом снова лоб. Платок был уже насквозь мокрым, но судья продолжал им тереть, словно это помогало собраться с мыслями.

Я молча и терпеливо ждал, не подгоняя человека. Пусть сам дозреет.

– Вы, наверное, думаете, зачем я пришёл, – начал он наконец. Он говорил тягучим голосом, растягивая слова – привычка человека, который привык говорить медленно, чтобы казаться значительнее. – После всего, что… после тех пеней…

– Я знаю про пени, Игнат Савельевич.

Мокрицын вздрогнул, словно его ударили.

– Я… да. Конечно, знаете. – Он снова промокнул лоб. – Белозёров приходил ко мне недавно. Хотел, чтобы я сократил вам срок выплаты. До трёх дней.

– И вы отказали.

– Отказал. – В голосе судьи мелькнуло что-то похожее на гордость. – Порвал его бумагу и выставил вон. Можете не верить, но это правда.

– Верю.

Мокрицын моргнул, явно не ожидая такого ответа. Он готовился оправдываться, объяснять, а я просто сказал «верю», и весь его заготовленный монолог рассыпался.

– Я пришёл не за этим, – выдавил он после паузы. – То есть… и за этим тоже, но главное – другое.

Я продолжал молчать. Смотрел на него сверху вниз и ждал.

– Три дня, – Мокрицын сглотнул. – Три дня я не могу нормально есть. Повар готовит, как готовил всегда. Овсянка, гусь, каша… Я это ел много лет и не жаловался. А теперь…

Он замолчал, глядя куда-то в пол. Толстые пальцы комкали мокрый платок.

– Теперь это как… как солому жевать. Как помои. Беру ложку, подношу ко рту – и не могу проглотить. Физически не могу. Тело отказывается. Он и до этого готовил не очень вкусно, но после вашей еды…

Передо мной сидел натуральный наркоман, только здесь наркотиком стал вкус – тот, что открылся ему на моем ужине. Мокрицын и раньше не голодал, но теперь он напоминал человека, который всю жизнь пил дешевую брагу, а потом случайно глотнул элитного вина. И всё. Назад дороги нет. Старое пойло в горло не лезет.

– Я не сплю, – продолжал судья, и голос его стал совсем жалким. – Лежу ночами и думаю о вашем супе и паштете. О том петухе в вине. Закрываю глаза – и чувствую запах, вкус, всё. А потом просыпаюсь, иду на кухню, а там… – он махнул рукой, – … там ничего. Пустота.

Вот оно. Три дня без моей еды превратили городского судью в трясущуюся развалину. Он пришёл ко мне и Кириллу, к людям, которых сам же обобрал на тысячу двести серебра, пришёл и сидит тут, жалуется на жизнь, вытирает пот и ждёт, что я его пожалею.

Не дождёшься.

– Помогите мне, – выдохнул Мокрицын. – Пожалуйста. Я заплачу, сколько скажете. Научите моего повара. Или составьте список, что покупать, как готовить. Или… или приходите к нам обедать раз в неделю, готовьте сами, я оплачу всё – продукты, ваше время, что угодно. Только сделайте что-нибудь.

Он поднял на меня глаза и уставился взглядом побитой собаки, которая не понимает, за что её бьют, но готова на всё, лишь бы прекратили.

– Я не могу так больше, – прошептал судья. – Не могу.

Я молчал ещё несколько секунд. Смотрел на этого потного, жалкого человека, сломленного собственной жадностью и обжорством, и думал о том, как легко можно сделать из врага друга или раба. В зависимости от того, что тебе нужно.

Мне нужны были деньги и связи, а еще человек в городской управе, который будет обязан мне по гроб жизни.

А Мокрицыну нужна была еда.

Отлично, – подумал я. – Приступим.

Мокрицын говорил и говорил.

Сбивчивые, торопливые слова лились из него потоком. Он перескакивал с одного на другое. Обещал деньги, услуги, связи, знакомства, покровительство. Голос его становился всё выше, руки всё больше размахивали, платок давно упал на пол и был забыт.

– … и если вам нужно что-то с Гильдией, я могу поговорить, у меня есть выходы, Белозёров не единственный, кто решает дела в этом городе, поверьте, я знаю людей, которые…

Я поднял руку.

Мокрицын осёкся на полуслове. Рот его остался открытым, глаза уставились на меня с собачьей надеждой.

– Игнат Савельевич, – сказал я спокойно. – Вы понимаете, в чём ваша настоящая проблема?

Он моргнул.

– Я… еда. Вкус. Я же объяснил…

– Нет. – Я покачал головой. – Еда – это следствие, а причина в другом.

Мокрицын нахмурился, пытаясь понять, куда я веду. Толстые щёки затряслись от напряжения.

– Не понимаю…

Я спокойно посмотрел ему прямо в глаза без злости или насмешки.

– Вам бы похудеть, Игнат Савельевич. – это была просто констатация факта, как если бы я говорил о погоде или ценах на зерно.

Повисла тишина.

Мокрицын замер. Его рука, которая тянулась поправить воротник, застыла на полпути. Рот так и остался приоткрытым, но из него не вылетало ни звука.

На его лице сначало появилось непонимание – мозг отказывался обрабатывать услышанное. Потом узнавание – слова дошли, смысл проник в мозг. Потом…

От шеи к лицу медленно начала подниматься краска. Залила подбородок, щёки, лоб. Уши стали пунцовыми.

Я смотрел на это и думал: интересно, ему вообще когда-нибудь такое говорили? Жена – вряд ли, побоялась бы. Слуги – тем более. Друзья, если они есть, наверняка подлизывались и льстили. А враги… враги предпочитали шептаться за спиной, а не резать правду в лицо.

Никто за всю его жизнь не сказал ему простых слов: ты жирный, и это проблема.

До сегодняшнего дня.

Мокрицын открыл рот. Закрыл. Снова открыл. На лбу вздулась вена, глаза налились кровью. В них плескалось что-то тёмное, опасное – смесь стыда и ярости, которая могла выплеснуться в любую секунду.

Я ждал и Мокрицын взорвался.

– Как ты смеешь⁈

Глава 23

Он вскочил с табурета, опрокинув его. Лицо превратилось в маску багровой ярости. Глаза навыкате, жилы на шее вздулись канатами. Кулаки сжались, и на секунду мне показалось, что он сейчас бросится на меня.

– Мальчишка! Сопляк! Да я тебя в порошок сотру! Ты знаешь, кто я⁈ Ты знаешь, что я могу с тобой сделать⁈

Я стоял, прислонившись к столу Кирилла, смотрел на него и молчал. Спокойно и без улыбки. Просто ждал.

– Я – городской судья! – Мокрицын ткнул себя пальцем в грудь. – Я одним росчерком пера закрою твою паршивую забегаловку! Я засажу тебя в долговую яму до конца дней! Я…

Он осёкся. Схватился за грудь, тяжело задышал. Лицо из багрового стало серым, на лбу выступили крупные капли пота.

Я подождал ещё несколько секунд, а потом заговорил.

– Одышка, – сказал я спокойно. – После двадцати слов на повышенных тонах вы уже задыхаетесь. Сколько ступенек до вашего кабинета в управе, Игнат Савельевич? Двадцать? Тридцать? Вы ведь останавливаетесь на середине, верно? Делаете вид, что разглядываете что-то в окне, а на самом деле ждёте, пока сердце перестанет колотиться о рёбра.

Мокрицын уставился на меня с открытым ртом, но слова кончились.

– Вы потеете, когда едите, – продолжал я. – Я видел это на ужине. Каждое блюдо – и платок ко лбу. Это организм пытается охладить себя, потому что переваривание пищи для него – тяжёлая работа. Как для лошади – тащить гружёную телегу в гору.

– Ты…

– Ваши лодыжки отекают к вечеру. Вы снимаете сапоги дома и видите красные полосы от голенищ. По утрам пальцы плохо гнутся, особенно если накануне ели солёное. Ночью просыпаетесь, чтобы попить воды, потому что во рту пересыхает. И храпите так, что жена давно спит в другой комнате.

Мокрицын молчал. Он больше не кричал и не угрожал, а стоял посреди кабинета, и с каждым моим словом плечи его опускались всё ниже.

– Откуда ты… – прохрипел он.

– Я повар, Игнат Савельевич. Хороший повар знает, что еда делает с телом и я вижу, что ваше тело кричит о помощи. Громко кричит. Вы его просто не слышите.

Я отлепился от стола, подошёл ближе. Мокрицын отшатнулся, словно я собирался его ударить.

– Вы не живёте, – сказал я тихо, глядя ему в глаза. – Вы медленно убиваете себя. Каждым куском хлеба, куском мяса. Каждым пирогом, который засовываете в рот, потому что вам скучно, или грустно, или просто нечем заняться. Это яд, Игнат Савельевич. Медленный, сладкий, вкусный яд. И вы травитесь им каждый день.

Повисла тишина.

Мокрицын стоял, опустив голову. Толстые плечи вздрагивали. Я думал, что он снова взорвётся, начнёт орать, угрожать, топать ногами. Вместо этого он сделал то, чего я не ожидал.

Он заплакал.

Беззвучно, только слёзы катились по щекам, смешиваясь с потом. Городской судья, гроза торговцев и должников, плакал как ребёнок, которому сказали правду о Деде Морозе.

Я молчал, давая его отчаянию настояться. Вот только смотрел на него не с жалостью, а с научным интересом.

– Жаль, – произнёс я наконец, словно разговаривая сам с собой. – Искренне жаль. Ведь при вашем статусе и возможностях всё могло быть иначе.

Мокрицын шмыгнул носом, поднял красные глаза:

– Иначе? О чём ты…

– О жизни, Игнат Савельевич. О жизни, где еда приносит радость, а не одышку. Где можно съесть стейк, политый густым соусом, и при этом чувствовать легкость. Где штаны нужно ушивать, не потому что живот растёт, а потому что он тает.

Я замолчал, наблюдая за реакцией, ведь мои слова падали в благодатную почву.

– Вы ведь даже не представляете, каково это – просыпаться бодрым, – продолжил я тише. – Чувствовать вкус, настоящий вкус, а не просто набивать утробу. Жена, может быть, вернулась бы в вашу спальню…

В глазах судьи загорелся голодный огонёк надежды пополам с недоверием.

– Ты мне сказки рассказываешь, – прохрипел он. – Лекари говорили… Голодать надо. Капусту жевать.

– Лекари лечат болезни, а я знаю продукты, а еще знаю как обмануть организм и заставить его сжигать жир, наслаждаясь каждым куском. Это целая наука. Сложная, редкая…

Я сделал вид, что собираюсь уйти, чуть отвернувшись к столу.

– Но зачем вам это? Вы свой выбор сделали. Булочки, одышка, ранняя могила. Дело хозяйское.

Сзади послышался шум отодвигаемого стула и тяжелое шарканье. Мокрицын схватил меня за локоть. Пальцы у него дрожали.

– Постой!

Я медленно обернулся.

– Александр… Саша… – он облизнул пересохшие губы. – Ты это… Ты правда можешь? Или смеёшься?

– Я поваром работаю, Игнат Савельевич. Мне некогда смеяться. Я говорю о том, что умею.

– Сделай, – выдохнул он с надеждой. – Сделай так. Что хочешь проси. Деньги, связи… Только помоги.

Я едва заметно улыбнулся. Клиент созрел. Выдержал долгую паузу, словно раздумываю о его предолжении. Пусть понадеется.

– Мог бы, – сказал я наконец. – Если бы у меня было время.

Мокрицын моргнул.

– Время? При чём тут…

– Две тысячи серебра, Игнат Савельевич. – Я отвернулся к окну, словно разговор уже наскучил. – Долг, который висит на мне благодаря вашим пеням. Через пять дней я должен отдать эти деньги, иначе потеряю всё.

– Но…

– Я работаю по двадцать часов в сутки. Встаю до рассвета, ложусь за полночь. Каждая минута на счету. – Я пожал плечами, не оборачиваясь. – Так что простите. Не до вас. Мне бы самому выжить.

Повисла тишина. Я слышал его тяжёлое дыхание, скрип половицы под переминающимися ногами. Пусть думает и сам дойдёт.

– Долг, – произнёс судья медленно. – Две тысячи. Это ведь вексель Кирилла? Тот самый, с пенями…

Я не ответил.

– Который я подписал, – голос Мокрицына стал глуше. – Тело долга – восемьсот. Остальное – мои пени.

Снова тишина. Можно было услышать как шестеренки скрипели в его голове.

– Если я отменю пени… – начал он с надеждой.

Я обернулся. Посмотрел на него холодным взглядом. Таким, от которого люди начинают ёжиться.

– А с чего бы вам их отменять?

Мокрицын осёкся.

– Ну… чтобы у тебя появилось время…

– Время для вас?

– Да! То есть… – он запутался, покраснел.

– Игнат Савельевич. – Я сделал шаг к нему. – Вы вообще помните, что подписывали? Кроме Кирилловых пеней?

Судья молчал, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх.

– Телега, – сказал я тихо. – Телега с жаровней и продуктами. Накануне ярмарки. Помните?

Он побледнел.

– Я… какая телега…

– Та самая, которую ваши приставы конфисковали по вашей бумаге. Мука, масло, мясо – всё, что я закупил на последние деньги. Жаровня, которую мы строили. Телега, на которой собирались ехать на ярмарку и доказать всему городу, что мы не травим людей тухлятиной.

Я сделал ещё шаг. Мокрицын отступил, упёрся спиной в стену.

– Знаете, кто со мной работает? – продолжал я. – Дети. Сироты из Слободки. Я их подобрал, дал крышу над головой, научил делу. Они продавали пирожки, зарабатывали на еду. Впервые в жизни не побирались, не воровали – работали. И тут приходят ваши молодчики с бумажкой за вашей подписью.

Голос мой оставался ровным и спокойным. Это пугало больше, чем крик.

– Забрали всё. Телегу, жаровню, продукты. Всё, что у нас было. Оставили детей без еды, работы и надежды. Зимой, Игнат Савельевич.

Мокрицын открыл рот, но я не дал ему вставить слово.

– А знаете, что было потом? Я думал, как объяснить им, почему взрослые дяди в красивых кафтанах забрали у них последнее. То, на что они честно заработали. Я, конечно, выкрутился, но вопреки, а не благодаря. Понятно теперь?

– Я не знал… – прохрипел судья. – Белозёров сказал…

– Белозёров сказал – подпиши и вы подписали. Не спросив, не проверив, не подумав. – Я усмехнулся. – А потом, когда этого оказалось мало, подписали ещё одну бумагу. Пени на долг Кирилла. Восемьсот серебра превратились в две тысячи. Человек, который много лет держал трактир, чуть не сел в долговую яму. За что? За то, что не смог вовремя заплатить по векселю, который вы же и раздули втрое.

Мокрицын сполз по стене. Сел прямо на пол, не заботясь о дорогом кафтане. Лицо его стало серым, как застиранная тряпка.

– Я не думал… – повторял он как заведённый. – Не думал…

– Вот именно. Не думал. Ты судья, который должен знать все о законе и о городе, но ты жрал, брал деньги и не думал.

Я отошёл к окну. Сложил руки на груди. За стеклом шла обычная жизнь – люди, телеги, собаки. Мир, которому плевать на голодных детей и продажных судей.

– Так что нет, – сказал я спокойно. – Не нужно мне ваших услуг. Долг я закрою сам. Впритык, но закрою, а вы живите как жили. Еда, одышка и могила.

Воцарилось тяжелое молчание. Потом – шорох ткани, сопение. Мокрицын поднимался с пола. Когда он заговорил, голос его был хриплым и надтреснутым.

– Александр.

Я не обернулся.

– Я виноват.

Молчание.

– Виноват перед тобой. Перед детьми и Кириллом. Не думал, что подписываю. Не хотел знать. Белозеров приносил бумажки – я подписывал и даже не думал о том, что творю. – Он всхлипнул. – Скотина я. Жирная продажная скотина.

Я молчал.

– Пени отменю, – голос судьи окреп. – Все до единой. Проценты спишу. Останется восемьсот – тело долга. Отдашь когда сможешь.

Я не двинулся.

– И ещё… – он сглотнул. – Шестьсот серебра. Сверху. Прямо сейчас. За… за лечение и за детей. За всё, что я натворил.

Я медленно обернулся.

Мокрицын стоял посреди кабинета. Кафтан измят, лицо в пятнах, глаза красные. Жалкое зрелище. Но в его глазах я увидел настоящий, непритворный стыд человека, который впервые увидел себя со стороны.

– Пожалуйста, – прошептал он.

Я смотрел на него и думал. Шестьсот серебра – это материалы для «Веверина». Мебель, посуда, ткани, а списанные пени – это свобода. Но главное я преподал урок, который этот человек запомнит до конца своих дней.

Пауза длилась вечность.

– Бумагу, – сказал я наконец. – Сейчас. При мне.

Мокрицын метнулся к столу Кирилла.

Схватил перо, чернильницу, чистый лист. Движения его были резкие, суетливые, как у человека, который боится передумать. Он плюхнулся на стул, обмакнул перо и начал писать.

Я стоял у окна и смотрел. Не подгонял, не подсказывал. Пусть сам.

Перо скрипело по бумаге. Мокрицын писал быстро, почерк прыгал, буквы наползали друг на друга. Рука его дрожала, но он не останавливался, выводя строчку за строчкой, слово за словом.

– «Я, судья городского суда Игнат Савельевич Мокрицын…» – бормотал он себе под нос, – «…настоящим аннулирую все штрафные санкции, пени и проценты по векселю, выданному Кириллу Петровичу…»

Я молчал и слушал скрип пера и следил за тем, как рождается моя свобода. Чёрные буквы на жёлтой бумаге – такая мелочь, а стоит дороже золота.

– «…сумма долга составляет восемьсот серебряных монет…» – Мокрицын макнул перо, продолжил, – «…срок погашения – по возможности должника, без ограничений…»

Ещё минута и несколько строк. Потом судья выпрямился, перечитал написанное и полез за пазуху. Достал перстень с золотой печаткой. Взял со стола Кирилла воск, расплавил от свечи капнул на бумагу и прижал перстнем.

Готово.

Мокрицын поднялся, держа бумагу обеими руками, как святыню. Сделал шаг ко мне, протянул лист…

И задержал руку.

Я поднял бровь.

– Держи, – сказал судья тихо. Голос его изменился – из жалкого стал серьёзным и деловым. – Но сначала послушай.

– Слушаю.

– Белозёров использовал этот вексель как поводок. – Мокрицын смотрел мне в глаза, и впервые за весь разговор в его взгляде показался настоящий жесткий политик. – Понимаешь? Пока долг висел над Кириллом, пока я мог в любой момент послать приставов – ты был на крючке. Всё по закону.

Я молчал.

– Теперь крючка нет. – Судья качнул листом в воздухе. – Эта бумага его уничтожает. Вексель становится обычным долгом, а не удавкой. Ты свободен.

– К чему вы ведёте, Игнат Савельевич?

– К тому, что Белозёров узнает. – Мокрицын понизил голос. – Сегодня, завтра, через неделю – узнает обязательно. У него везде глаза и уши. А когда узнает…

Он замолчал, подбирая слова.

– Когда узнает – взбесится, – закончил я за него.

– Хуже. – Судья покачал головой. – Он не из тех, кто бесится вслух. Он из тех, кто считает обиды, должников и способы отомстить. Закон был его оружием. Ты это оружие только что выбил у него из рук.

– И?

– И он найдёт другое. – Мокрицын протянул мне бумагу. – Такие люди всегда находят. Береги спину, Саша. Я серьёзно. Когда все законные способы заканчиваются, они бьют иначе.

Я взял лист. Пробежал глазами по тексту – всё на месте, написано правильно. Печать, подпись, дата. Документ, который стоит тысячу двести серебра и кучу бессонных ночей.

– Спасибо за предупреждение, – сказал я ровно.

– Это не предупреждение, а совет от человека, который много лет наблюдал, как Белозёров уничтожает конкурентов. – Мокрицын вытер лоб рукавом. – Я видел, что он делает с теми, кто встаёт у него на пути. Пожары, «случайные» ограбления, испорченный товар. Ничего из того, что можно доказать и за что можно привлечь. Просто человек вдруг теряет всё и не понимает, почему.

Я сложил бумагу и убрал за пазуху.

– Учту.

– Учти. – Судья смотрел на меня странным взглядом. – Ты умный, Саша. Умнее, чем я думал, но Белозёров – старый волк. Он в этих играх тридцать лет, а ты – без году неделя. Не недооценивай его.

– Не буду.

Мокрицын кивнул. Полез в карман, достал увесистый кошель и положил на стол.

– Четыреста. Остальное отдам когда приедешь ко мне.

Я взял кошель, взвесил в руке. Тяжёлый.

– Когда начнём? – спросил судья с надеждой в голосе. – Ну, это… лечение. Диету.

– Сегодня. – Я направился к двери. – Ваша карета у входа?

– Да, но…

– Едем к вам. Посмотрю кухню, кладовые, поговорю с поваром. – Я обернулся на пороге. – Предупреждаю сразу, Игнат Савельевич: лёгко не будет. Я буду требовать, ругать, заставлять. Если не готовы – скажите сейчас.

Мокрицын выпрямился. В глазах его мелькнуло что-то похожее на решимость.

– Готов.

– Посмотрим.

Я толкнул дверь и вышел в коридор.

Кирилл стоял в коридоре.

Бледный, с прикушенной губой, вжавшийся в стену рядом с дверью. Руки его были сцеплены в замок, костяшки белые от напряжения. Глаза бегают – от меня к Мокрицыну, от Мокрицына ко мне.

Подслушивал, – понял я. – Всё слышал. И про детей, телегу, и про Белозёрова.

Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но я не дал.

– Держи. – Я вложил сложенную бумагу ему в руку, не замедляя шага. – В сейф. Мы чисты.

Кирилл машинально взял лист. Развернул. Глаза его заметались по строчкам, губы зашевелились, беззвучно повторяя написанное.

Я уже прошёл мимо, направляясь к выходу в зал, когда услышал сзади странный звук. Что-то среднее между всхлипом и смехом.

– Саша…

Обернулся. Кирилл стоял, прижимая бумагу к груди обеими руками. По щекам его текли слёзы, но он широко, по-дурацки улыбался, как ребёнок, которому вернули отобранную игрушку.

– Саша, это… это правда? Долга больше нет?

– Восемьсот осталось. Отдашь когда сможешь, без срока.

– Восемьсот… – он повторил это слово, словно пробуя на вкус. – Восемьсот, а не две тысячи. Господи.

Ноги его подкосились. Кирилл сполз по стене и сел прямо на пол, не выпуская бумагу из рук. Плечи его тряслись.