Текст книги "Шеф с системой. Трактир Веверин (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Тогда он понял главное: миром правят не мечи и не знамёна. Миром правит тот, кто контролирует снабжение. Кто знает, откуда берётся хлеб и куда уходят деньги.

Война закончилась. Он вернулся домой не героем – героями стали те, кто махал оружием. Он вернулся с пониманием и связями. С записями, полными имён людей, которые были ему должны. Умением делать так, чтобы всем хватало – и чтобы он не оставался внакладе.

Купечество далось легко. Политика – чуть сложнее, но он справился. И вот двенадцать лет назад он стал Посадником.

И теперь какой-то повар напоминает мне о молодости.

Михаил Игнатьевич снова усмехнулся. Было в этом Александре что-то… знакомое. Та же хватка. Способность видеть на три хода вперёд и дерзость человека, которому нечего терять.

Или есть что терять, но он готов рискнуть.

Карета миновала площадь и покатила по Длинной улице. До дома оставалось минут десять. Михаил Игнатьевич прикрыл глаза снова, но уже не от усталости – от необходимости сосредоточиться.

Итак. Расклад.

Белозёров – жирный кот, который обнаглел. Его Гильдия душит город, выжимает соки из каждого ремесленника и торговца. Формально – всё законно. Фактически – монополия, которая платит Посаднику всё меньше налогов и требует всё больше уступок.

Михаил Игнатьевич терпел. Терпел, потому что Гильдия – это стабильность. Ссориться с Белозёровым означает войну, а война плоха для торговли. Потому что у него не было инструмента, чтобы поставить Еремея на место.

А теперь, кажется, есть.

Повар. Безродный мальчишка, который объявил войну Гильдии. Связался с Угрюмым – а Угрюмый контролирует Слободку. Который накормил элиту города так, что даже Зотова улыбалась. Не побоялся отказать Елизарову – Елизарову! – в его требовании.

Голодный и злой, – подумал Посадник. – Именно то, что нужно.

Белозёров наверняка уже знает об успехе ужина и злится своей расчетливой злостью, которая опасна сама по себе. Он ударит. Обязательно ударит, потому что не умеет иначе. Судья, проверки, блокада поставщиков – арсенал у него богатый.

Вопрос в том, выживет ли повар под этим ударом.

Если выживет – значит, годится и можно вкладываться. Значит, появился инструмент, которым можно кусать Гильдию за пятки, не пачкая собственных рук.

Если не выживет – что ж, одним амбициозным дураком меньше. Город не заметит.

Марья Дмитриевна шевельнулась напротив, открыла глаза:

– Михаил, ты не спишь?

– Думаю.

– О поваре? – она всегда была проницательной. – Тебе понравилось.

– Еда понравилась, – уклончиво ответил он.

– Еда была чудесной, но ты смотрел не на еду. Ты смотрел на него.

Михаил Игнатьевич промолчал. Жена знала его слишком хорошо.

– Он опасен, – сказала Марья негромко. – Такие люди всегда опасны. Они не знают своего места.

– Может быть, а может, именно такие люди меняют места для всех остальных.

Она покачала головой, но спорить не стала. За окном показались ворота особняка – кованые, с гербом города, освещённые факелами.

Карета остановилась. Слуга распахнул дверцу, подал руку Марье Дмитриевне.

Михаил Игнатьевич вышел последним. Постоял секунду, глядя на небо – чёрное, усыпанное звёздами и такое бесконечное. Где-то там, в городе, молодой повар праздновал свою маленькую победу. Или уже готовился к следующему бою – с такими людьми никогда не знаешь.

Давай, мальчик, – подумал Посадник, поднимаясь по ступеням. – Удиви меня ещё раз. Покажи, что ты стоишь моего внимания.

Дверь особняка закрылась за ним.

Город спал, не зная, что над ним сошлись три силы: жадность Гильдии, расчёт власти и дерзость человека, которому нечего терять.

Утро покажет, кто окажется сильнее.

Глава 13

Слободка встретила меня шумом.

Я свернул с главной улицы в переулок, ведущий к «Веверину» и ещё издали услышал стук топоров, крики рабочих. Живой, деловитый гул, который для моего уха звучал слаще любой музыки.

Утро выдалось морозным и ясным. Солнце едва поднялось над крышами, окрашивая снег в розовато-золотой цвет. Изо рта вырывался пар, щёки пощипывало – а мне было хорошо. Тело ныло после бессонной ночи в «Гусе», глаза слипались, но внутри горел тот особый огонь, который появляется только после победы.

Вчера мы справились. Сегодня – новый бой.

За поворотом открылась стройплощадка, и я остановился, разглядывая.

«Веверин» менялся. Фасад преображался, как и внутренности.

А людей… людей было много. Я насчитал минимум сорок человек, снующих по двору и внутри здания. Мужчины таскали доски и бревна, женщины выносили мусор в корзинах, даже дети – Сенька мелькнул в толпе – бегали с вёдрами воды.

Слободка работает, – подумал я.

У ворот стояла телега, гружённая чем-то массивным, укрытым рогожей. Рядом возился Степан. Увидел меня, расплылся в улыбке:

– Александр! А я тебя жду!

– Что привёз?

Вместо ответа он сдёрнул рогожу.

Четыре массивных стола из темного дуба, составленные друг на друга. Я подошёл ближе, провёл ладонью по столешнице – гладкая, с едва заметным рисунком древесных волокон.

– Степан… – я не сразу нашёл слова. – Ну ты даешь. Да это мебель для княжеских палат не меньше.

Он зарделся от удовольствия, но отмахнулся:

– Да брось. Обычная работа. Дуб хороший попался, вот и вышло.

– Обычная работа? – Я постучал костяшками по столешнице. Звук вышел глухой, благородный. – У меня в… – осёкся, чуть не сказав «в прошлой жизни», – … у знакомых купцов такие столы стоили целое состояние.

– Ну, я не купец, – Степан пожал плечами. – Мне по-честному платишь, я как надо и делаю. Ещё четыре к завтрему будут готовы, а стулья – к концу седмицы.

Я смотрел на него и думал: вот человек, который еще недавно пил по черному, а сейчас – режет мебель, которой позавидуют все трактирщики города.

Не эликсиры его вылечили, а работа и цель. Вера в то, что он кому-то нужен.

– Степан, – сказал я серьёзно, – когда «Веверин» откроется я найду тебе еще заказы, даже не сомневайся. Всех бояр будешь мебелью снабжать и платить тебе будут втрое больше.

Он замер с рогожей в руках.

– Втрое?

– Ты стоишь больше. Просто раньше никто этого не видел.

Степан молчал несколько секунд. Потом крякнул, отвернулся и принялся яростно возиться с верёвками, которые и так были в порядке, но я заметил, как он украдкой вытер глаза рукавом.

Я оставил его и направился внутрь.

Внутри было ещё оживлённее, чем снаружи. Стены уже подготовили, оставив камень. Сняли всю старую штукатурку. Пол застелили новыми досками, пахло свежей древесиной и известью. В углу печник – кажется, его звали Прохор – заканчивал кладку свода для большой печи. Старик работал молча, сосредоточенно укладывая кирпичи с точностью ювелира.

– Как печь? – спросил я, подойдя.

Прохор поднял голову. Лицо его было закопчённое, борода в известковой пыли, но глаза ясные.

– К вечеру закончу свод. Завтра – первая протопка. Послезавтра можешь печь свой хлеб.

– Тяга хорошая будет?

– Обижаешь, – он щербато ухмыльнулся. – Я печи клал, когда твой отец ещё пешком под стол ходил. Тяга будет такая, что соседи от запаха слюной изойдут. Как с ней закончу, к очагам перейду.

Я усмехнулся и двинулся дальше.

В дальнем конце зала, у окна, Варя склонилась над столом, заваленным бумагами. Рядом с ней топтались двое мужиков – судя по виду, из плотницкой артели.

– … нет, – говорила Варя твёрдым голосом, – перегородку ставим здесь, а не там. Александр сказал – кухня должна быть отдельно от зала.

– Так неудобно же! – возразил один из плотников. – Носить далеко!

– Значит, будем носить далеко. Зато гости не увидят, как готовят. В этом смысл.

– Какой смысл-то? Везде видят, и ничего…

– Здесь – не везде. – Варя выпрямилась, и в её голосе зазвенел металл. – Делайте как сказано или ищите другую работу.

Плотники переглянулись и отступили, бормоча что-то под нос.

Я подошёл ближе. Варя обернулась, увидела меня – и на секунду её лицо смягчилось.

– Доброе утро. Как дела в гусе?

– Готовятся к открытию сегодня. Кирилл там в шоке.

Варя фыркнула:

– Он всегда в шоке. Таков уж наш Кирилл Семенович.

Я оглядел бумаги на столе – списки, расчёты, какие-то схемы. Варя вела учёт всего: материалов, людей, расходов. Ещё недавно она всего боялась и в себе сомневалась. Сейчас – управляла стройкой в сорок человек.

– Как тут дела?

– Нормально. – Она отбросила прядь волос со лба. – Стены готовы, пол почти закончили, печь Прохор к вечеру сложит. Завтра начнём красить.

– Проблемы?

Варя помедлила.

– Краска. Нужно больше, чем рассчитывали. Ещё – свечей мало, работаем только при дневном свете.

– Составь список, что нужно. Деньги есть – после ярмарки осталось достаточно. Не экономь тем более на свечах.

Варя кивнула, сделала пометку на одном из листков.

– И ещё… – она замялась. – Некоторые спрашивают добавку к авансу. У Глафиры мать болеет, лекарь требует деньги вперёд. У Митяя дети…

– Сколько человек?

– Пятеро. Может, шестеро.

– Выдай каждому. Скажи – аванс в счёт будущей оплаты. Не подачка.

Варя посмотрела на меня:

– Не подачка?

– Важно, как назовёшь. Подачку берут с благодарностью и забывают. Аванс – отрабатывают.

Она усмехнулась с весельем:

– Учишь меня с людьми работать?

– Напоминаю. Ты и сама знаешь, но вдруг забыла, – я улыбнулся и подмигнул.

Варя посмотрела на меня.

– Ты им веришь? Они могут взять деньги и уйти. Люди всякие есть.

– Могут, но не уйдут.

– Откуда знаешь?

Я обвёл рукой зал.

– Потому что здесь у них есть то, чего нет больше нигде. Работа, которая имеет смысл. Люди, которые их уважают и цель. – Я посмотрел ей в глаза. – Ты бы ушла?

Варя молчала несколько секунд. Потом покачала головой.

– Нет.

– Вот и они не уйдут.

Снаружи раздался грохот – что-то уронили. Чей-то голос заорал: «Осторожнее, криворукие!» Варя поморщилась и двинулась к выходу.

– Пойду разберусь. А ты… – она обернулась на пороге, – поспи хоть часок. На тебе лица нет.

– Потом.

– Саша…

– Потом, – повторил я. – Сначала – дела.

Она вздохнула и вышла.

Я остался один посреди будущего зала «Веверина». Вокруг стучали молотки, скрипели пилы, перекрикивались рабочие. Сквозь окна било утреннее солнце, рисуя на свежих досках золотые квадраты.

Не так много дней осталось до срока. Столы есть, печь будет завтра, стены почти готовы.

Но этого мало. Нужны продукты, люди. А еще нужна вывеска – лицо заведения.

Работаем.

* * *

Угрюмого я нашёл во дворе.

Он стоял у телеги, гружёной строительным мусором, и наблюдал, как двое его парней закидывают туда последние обломки гнилых досок. Руки его были скрещены на груди, но я уже научился читать его настроение. Сейчас он был доволен. По-своему, по-угрюмовски.

– Григорий.

Он обернулся. Кивнул приветственно.

– Повар. Хорошо вчера вышло.

– Елизаров тебя не замучил?

Угрюмый хмыкнул:

– Нормальный мужик. Громкий только. Обещал литр вина прислать.

– Два. Я слышал, как ты торговался.

Тень усмешки скользнула по его лицу – и пропала.

– Чего хотел?

– Людей. Для двух задач.

Он приподнял бровь – редкое проявление эмоций.

– Говори.

– Первое. Мне нужны продукты, которых в городе не достать. Помидоры – их ещё называют «золотые яблоки». Оливковое масло. Пряные травы с юга – базилик, орегано.

– И где это брать?

– В порту. Заморские купцы возят для богатых. Нужен человек, который знает портовых.

Угрюмый поморщился. Желваки заходили на скулах.

– С портовыми я не в ладах.

– Знаю. Поэтому не тебя прошу. Есть у тебя кто-нибудь с ними поговорить?

Я огляделся. У дальней стены Бык – громадный, как его прозвище – помогал грузить брёвна на другую телегу. Двигался он неторопливо, но каждое бревно, которое двое мужиков еле поднимали вдвоём, он закидывал одной рукой.

– Бык раньше в порту работал, верно?

Угрюмый проследил мой взгляд.

– Было дело. Пока не сцепился с десятником и не сломал ему челюсть.

– Значит, он знает людей и к кому можно подойти, так?

– Знает, – согласился Угрюмый. – Но там его помнят. Не все – добром.

– Это проблема?

Угрюмый не усмехнулся даже, а скорее оскалился:

– Для Быка? Нет.

– Тогда пусть берёт деньги. Я напишу список, что нужно. После вчерашнего имя «Золотого Гуся» кое-что значит – пусть использует.

Угрюмый кивнул:

– Сделаем. Что второе?

– Гонец нужен. Самый быстрый, кто у тебя есть. В Крепость Соколов.

Он нахмурился:

– К Соколам? Это ж пять дней пути. Зачем тебе?

– Там делают сыры и колбасы, каких здесь не найдёшь. В столице за них платят золотом, а у Соколовых – своё производство.

– И они тебе продадут?

Я помедлил, раздумывая сколько стоит ему рассказать.

– У меня там старые связи.

Угрюмый смотрел на меня, ожидая продолжения. Я вздохнул – всё равно придётся объяснить хоть что-то.

– Я там жил. До того, как попал в город. Помог кое-кому из княжеской семьи. Они не забыли.

Что-то изменилось в его взгляде. Это было не удивление – Угрюмый, кажется, вообще не умел удивляться. Скорее, переоценка.

– Княжеская семья, – повторил он медленно. – Соколовы.

– Да.

– И они тебе обязаны.

– Услугой за услугу. Я им помог, они помогли мне.

Угрюмый молчал несколько секунд. Потом кивнул – коротко, без лишних вопросов. Это мне в нём нравилось: он умел не лезть туда, куда не просят.

– Что передать?

– Письмо. Напишу сам. И устное сообщение для Святозара или Ярослава: скажи, что повар просит сыров и колбас для особого случая. Они поймут.

– Гонца найду. Стёпка-Ветер подойдёт – он за несколько дней доскачет, если не загонит лошадь.

Угрюмый повернулся к своим людям, рявкнул:

– Бык! Иди сюда!

Громадина оторвалась от брёвен и затопала к нам.

– Чего, атаман?

– Дело есть. По твоей части. В порт надо смотаться.

Бык не улыбнулся. Наоборот – лицо стало серьёзным и сосредоточенным.

– Порт, – повторил он. – Что нужно?

Я вклинился в разговор:

– Продукты. Заморские. Помидоры, масло оливковое, травы пряные.

Бык кивнул и задумался.

– Знаю, у кого такое бывает, но сразу скажу, повар – это не лавка, куда зашёл и купил. Портовые – публика серьёзная. Чужих не любят.

– У тебя же там связи?

– Есть. Потому и говорю. – Он выдохнул, обдумывая задачу. – Если разовая покупка нужна – еще можно провернуть, но если хочешь постоянные поставки – сначала надо почву прощупать. Поговорить с нужными людьми. Объяснить, кто ты, зачем тебе, что взамен.

– Переговоры, – сказал я.

– Переговоры, – подтвердил Бык. – И не факт, что быстрые. Там свои расклады, свои обиды. Один не так посмотрел, другой не тому задолжал… Могу нарваться.

Угрюмый нахмурился:

– Справишься?

– Справлюсь, но ты должен знать – это не прогулка. Если что-то пойдёт не так, одним разговором не кончится.

Повисла пауза. Я смотрел на Быка и понимал: он не пугает и не набивает цену. Просто говорит как есть. Портовые – это отдельный мир со своими законами и лезть туда без подготовки – глупость.

– Что тебе нужно? – спросил я.

– Время. День-два на разговоры. И… – он помедлил, – может, придётся кое-кому занести. Не взятка, просто уважение показать. Так там принято.

– Сколько?

– Пока не знаю. Посмотрю по ходу.

Я кивнул:

– Действуй. Деньги дам с запасом. Если нужно будет больше – скажешь.

Бык посмотрел на меня прямо:

– Повар, ты понимаешь, во что лезешь? Портовые – это не рынок. Там люди серьёзные. Если начнёшь с ними дела вести – обратной дороги не будет.

– Понимаю.

– Точно?

– Точно.

Он медленно и веско кивнул.

– Тогда пойду. К вечеру вернусь, расскажу, что разведал.

Бык развернулся и уверенно, спокойно так пошёл к воротам. Человек, который знает, куда идёт и зачем.

Угрюмый проводил его взглядом:

– Хороший человек. Надёжный. Если говорит «справлюсь» – значит, справится.

– Вижу.

– Ещё что-то?

– Да. Мне нужен мастер-резчик. Лучший в городе.

– Зачем?

– Вывеску хочу заказать. Не просто доску с буквами, а голову дракона. Объёмную, чтобы глаза горели в темноте.

Угрюмый присвистнул:

– Замахнулся ты, однако.

– Вывеска – это лицо заведения. Она должна запоминаться.

– Резчики есть в Ремесленном квартале, но лучшие работают на Гильдию, к тебе не пойдут.

– Мне не нужен гильдейский. Мне нужен гений.

Угрюмый почесал подбородок:

– Гений… Есть один. Дед Лука. Раньше резал фигуры для кораблей и многое другое. Руки золотые были.

– Были?

– Не работает уже год. То ли спился, то ли свихнулся – не знаю. Характер и раньше был дрянной, а теперь вообще никого не подпускает.

– Где живёт?

– На отшибе, у Гнилого оврага. Лачуга с красной крышей – не промахнёшься.

Я кивнул:

– Гении с дрянным характером – мой профиль.

– Вы про Луку что ли? Луку я тридцать лет знаю, – заговорил Прохор – печник, остановившись рядом с нами. – Вместе начинали – он резал, я клал печи. Молодые были. Он уже тогда был… особенный.

– В каком смысле?

– В таком, что руки у него росли откуда надо, а характер – откуда не надо. – Прохор ухмыльнулся. – Гордый. Заносчивый. Никого не слушал, всё по-своему делал. Но когда брал резец… – он покачал головой. – Я видел, как он корабельную фигуру вырезал. Русалку для купеческого струга. Неделю работал, почти не спал, а когда закончил – у меня мурашки по коже пошли. Живая была, понимаешь? Казалось, сейчас заговорит.

– Что с ним случилось?

Прохор помолчал.

– Год назад перестал работать. Никто толком не знает почему. Одни говорят – спился. Другие – что свихнулся, с головой что-то. Шепчутся, что руки отказали. – Он посмотрел на меня. – Я к нему ходил. Месяцев пять назад. Хотел заказ предложить – мне для одного купца нужна была резьба на каминную полку.

– И что?

– Выгнал. Орал, матерился, чуть долотом в меня не запустил. Сказал, чтоб я убирался и больше не приходил.

– Почему?

Прохор пожал плечами:

– Не знаю. Может, стыдно было. Может, больно. Когда мастер не может делать то, что умеет лучше всего… – он не договорил, сплюнул в сторону. – Это хуже смерти.

Я задумался. История становилась понятнее – и сложнее. Не просто старик со скверным характером. Сломленный мастер. Человек, потерявший смысл.

– Где он живёт?

– На отшибе, у Гнилого оврага. Лачуга с красной крышей. Только… – Прохор посмотрел на меня с сомнением. – Ты уверен, что хочешь туда идти? Он тебя тоже выгонит. Или хуже.

– Хуже – это как?

– У него собаки две. Злые, как черти. И сам он… – старик покрутил пальцем у виска. – Не в себе. Совсем.

Я кивнул.

– Спасибо за предупреждение.

– Не за что. – Прохор поднялся, взял мастерок. – Только зря пойдёшь. Лука сейчас – не тот Лука, которого я знал. От него одна оболочка осталась.

Он вернулся к работе, давая понять, что разговор окончен.

Я постоял ещё секунду, глядя на двор и суету. Потом развернулся и пошёл к воротам.

Оболочка, – думал я. – Посмотрим.

В прошлой жизни я видел много сломленных людей. Поваров, которые выгорели. Рестораторов, потерявших всё. Художников, разучившихся творить. Некоторые из них так и остались пустыми оболочками. Но некоторые…

Некоторым нужен был только повод подняться.

Гнилой овраг находился на самом краю Слободки – там, где кончались даже трущобы и начинался пустырь. Минут двадцать ходьбы, если не плутать.

Я вышел за ворота и направился в сторону оврага.

* * *

Лачугу с красной крышей я увидел издалека.

Краска давно облезла, выцвела до грязно-бурого, но всё ещё угадывалась – пятнами, как застарелые синяки на старческой коже. Домишко стоял на отшибе, у самого края оврага, будто его вытолкнули из Слободки и забыли. Покосившийся забор, заросший бурьяном двор, из трубы – ни дымка.

Я толкнул калитку. Та заскрипела так, что у меня заныли зубы.

И тут же раздался лай.

Две худые, поджарые собаки с жёлтыми глазами и оскаленными пастями вылетели из-за угла. Не дворняги – помесь чего-то крупного, волкодавьей породы. Они не бросились сразу, замерли в трёх шагах, рыча низко и утробно.

Я остановился. Не побежал, не попятился – худшее, что можно сделать с такими псами.

– Тихо, – сказал негромко. – Тихо, хорошие.

Они не были хорошими. Собаки были голодными и злыми. Рёбра проступали под свалявшейся шерстью, в глазах – та особая собачья ярость, которая появляется от долгого одиночества и плохой кормёжки.

– Зур! Бирка! Назад!

Голос раздался из дома – хриплый, надтреснутый, как старая доска. Собаки дёрнулись, но не отступили. Продолжали рычать, глядя на меня.

– Назад, я сказал!

На крыльцо вышел старик.

Первое, что я увидел – тряпьё. Он был замотан в какие-то обрывки, слои ткани, шерстяные платки. Из-под всего этого торчала седая борода, спутанная и нечёсаная, и лицо – морщинистое, тёмное от въевшейся грязи, с запавшими глазами.

Но глаза… Глаза были живые. Злые, колючие и яркие.

– Пошёл вон, – сказал он, не повышая голоса. – Кто бы ты ни был – пошёл вон.

– Я ищу мастера Луку.

– Нет здесь никакого мастера. Есть старик, который хочет, чтобы его оставили в покое.

Собаки всё ещё рычали, но уже тише. Чувствовали хозяина, ждали команды.

Я сделал шаг вперёд.

– Мне сказали, что Лука – лучший резчик в городе. Что он вырезал иконостасы для храмов и фигуры для кораблей. Что его работы…

– Заказов не беру! – оборвал старик. Голос сорвался на хрип. – Ты глухой? Пошёл вон!

– Я хорошо заплачу.

Что-то мелькнуло в его глазах – и тут же погасло. Он скрипнул зубами.

– Засунь свою плату знаешь куда?

Старик шагнул обратно в дом и вернулся через секунду. В руке его была деревянная заготовка, увесистый брусок.

– Считаю до трёх. Раз…

– Мне нужна голова дракона. Для вывески. Объёмная, чтобы…

– Два!

– … чтобы глаза горели в темноте. Такое может сделать только…

Брусок просвистел у моего уха и врезался в забор за спиной. Собаки взвыли и рванулись вперёд, но старик гаркнул: – Стоять! – и они замерли, дрожа от нетерпения.

– Три, – сказал он тихо. – Теперь убирайся или я их спущу.

Я не двинулся с места.

Смотрел на него – на трясущиеся от ярости губы, на сжатые кулаки, на глаза, в которых боль мешалась с гневом. Видел, как ходит ходуном его грудь под слоями тряпья. Как он вцепился в дверной косяк, будто боялся упасть.

Не спился, – понял я. – И не свихнулся. Тут что-то другое.

– Говорят, ты лучший, – сказал я. – Говорят, твоя русалка для купеческого струга была как живая.

Старик дёрнулся, будто я ударил его.

– Заткнись.

– А я вижу старую развалину в тряпье. Которая прячется на краю оврага и натравливает собак на гостей.

– Заткнись!

– Что случилось, мастер? – Я сделал ещё шаг вперёд. Собаки зарычали громче, но я не смотрел на них. Только на него. – Мастерство пропил? Или руки уже не те?

Лука замер.

Лицо его побелело. Потом налилось багровым – так быстро, что я испугался: сейчас хватит удар. Он оторвался от косяка, шагнул ко мне, и я увидел, как его руки…

Его руки тряслись.

Не от ярости. По-другому. Мелко, непрерывно, как будто внутри что-то сломалось и не могло остановиться.

– Ты… – прохрипел он. – Ты, щенок…

Он попытался схватить меня за грудки, но руки не слушались. Дёргались, ходили ходуном, никак не могли сомкнуться на ткани моего кафтана. Лука смотрел на них с ненавистью – не на меня, на собственные руки – и в его глазах было кое-что страшное.

Отчаяние человека, потерявшего всё.

– Доволен⁈ – выплюнул он. – Доволен, гадёныш⁈ Видишь⁈

Он поднял трясущиеся, скрюченные руки перед моим лицом с узловатыми пальцами, которые жили своей собственной жизнью.

– Я всё ещё вижу красоту! Здесь! – он ткнул себя в висок. – Каждую линию, каждый изгиб! Но эти… эти предатели…

Голос его сорвался. Он опустил руки, отвернулся.

– Убирайся. Пожалуйста. Просто… убирайся.

Я не ушёл.

Стоял и смотрел на сгорбленную спину старика, на его опущенные плечи, на руки, которые он прижал к груди, будто пытаясь унять дрожь.

Анализ, – мысленно скомандовал я.

Система откликнулась мгновенно. Перед глазами развернулся знакомый интерфейс, мягкое свечение контуров вокруг фигуры Луки. Данные побежали строчками.

Цель: Лука (резчик)

Возраст: 67 лет

Состояние: истощение, хроническое недоедание

Заболевание: Нервная Иссоха (поражение нервных путей)

Стадия: прогрессирующая

Симптомы: неконтролируемый тремор конечностей, мышечная слабость, болевой синдром

Прогноз без лечения: полная потеря контроля над моторикой в течение 6–12 месяцев

Я закрыл интерфейс.

Нервная Иссоха. Я слышал о ней – болезнь, которая медленно убивает тело. Руки отказывают первыми, потом ноги, потом… Для ремесленника – приговор страшнее смерти.

Лука стоял ко мне спиной, всё ещё прижимая руки к груди. Собаки улеглись у его ног, поскуливая – чувствовали состояние хозяина.

– Сколько? – спросил я.

Он вздрогнул и обернулся.

– Что?

– Сколько времени уже трясутся?

Он молчал потом тихо, надломленно произнес:

– Год. Началось постепенно. Сначала думал – устал, надо отдохнуть. Потом… – он не договорил.

– Лекарей звал?

Лука горько рассмеялся:

– Звал. Троих. Первый сказал – старость, ничего не поделаешь. Второй – порча, нужно в храм на отчитку. Третий честно признался, что не знает. Взял пять серебряных и ушёл.

Он посмотрел на меня тяжелым и усталым взглядом.

– Зачем тебе это? Зачем ты ещё здесь?

Я медленно подошёл ближе, чтобы не спугнуть – ни его, ни собак. Остановился в двух шагах.

– Покажи руки.

– Зачем?

– Покажи.

Он помедлил. Потом протянул руки – ладонями вверх, как нищий, просящий милостыню. Тремор был хорошо виден: мелкая, непрерывная дрожь, от которой пальцы ходили ходуном.

Я взял его за запястье, ощущая горячую и сухую кожу. Под пальцами нащупал – частый, неровный пульс.

– Что ты делаешь? – в голосе Луки мелькнула тревога. – Ты лекарь, что ли?

– Нет. Я повар.

– Повар? – он попытался вырвать руку, но я держал крепко. – Какого чёрта повару…

– Повар, который кое-что понимает в болезнях. И в том, как их лечить.

Лука замер, глядя на меня, не мигая.

– Что ты несёшь?

– Слушай внимательно, дед. – Я отпустил его запястье, но не отступил. – То, что у тебя – называется Нервная Иссоха. Нервы в руках умирают медленно, но верно. Лекари здесь бессильны – они даже названия такого не знают.

Что-то дрогнуло в его лице.

– Откуда ты…

– Неважно. Важно другое. Я могу попытаться это вылечить, ну или хотя бы убрать тряску на время.

Повисла тишина.

Даже собаки притихли, будто понимали о чем разговор.

Лука смотрел на меня внимательно. В его глазах сменялись эмоции – недоверие, подозрение, злость. И где-то глубоко, на самом дне – искра крошечная, едва заметная. Надежда утопающего, который увидел бревно в бурном море.

– Врёшь, – сказал он наконец. – Шарлатан. Таких, как ты, я повидал.

– Не вру.

– Докажи.

– Не могу. Пока. Мне нужно время – найти ингредиенты, сварить зелье. Это не просто травяной отвар, это… – я подбирал слова, – сложная работа.

Лука хрипло рассмеялся:

– Ну конечно. Сначала – денег дай, потом – подожди, потом…

– Денег не возьму.

Он осёкся.

– Что?

– Денег не возьму, – повторил я. – Мне не нужно твоё серебро, дед, да и нет у тебя нихрена. Сколько ты нормально не ел? Мне нужна твоя работа.

Я выдержал паузу, давая словам дойти до него.

– Я вылечу тебе руки. Дрожь уйдёт. Ты снова сможешь держать резец, а взамен – ты вырежешь мне лучшую работу в своей жизни. Такую, чтобы тебя запомнили даже после смерти, понял? Голову дракона для вывески. Такую, чтобы люди останавливались и смотрели. Чтобы боялись и восхищались и запомнили на всю жизнь.

Лука молчал.

Ветер шевелил его седые волосы, трепал края тряпья. Руки всё ещё мелко и непрерывно дрожали. Он посмотрел на них, потом на меня, потом снова на руки.

– Почему? – спросил он тихо. – Почему ты это делаешь?

– Потому что мне нужен настоящий мастер. Не ремесленник и не подмастерье. А ты – настоящий.

– Откуда тебе знать? Ты даже работ моих не видел.

Мне рассказал доверенный человек. Он говорил о тебе как о мастере и Прохор тоже говорил. Мне этого достаточно.

Лука сглотнул. Его кадык дёрнулся на тощей шее.

– Русалка… – прошептал он. – Неделя работы. Я тогда ещё мог…

Голос его сорвался. Он отвернулся, но я успел заметить блеск в глазах.

– Сможешь снова, – сказал я.

Долгое молчание. Собаки у ног Луки заворочались, одна из них подняла голову и посмотрела на хозяина.

Потом старик обернулся.

В его глазах больше не было злости и недоверия почти не осталось. Было другое чувство. Отчаянное и страшное. Это была надежда человека, который год прожил в аду и вдруг увидел оттуда выход.

– Если ты врёшь… – голос его дрогнул. – Если ты, щенок, надо мной издеваешься…

– Не вру.

– … я тебя прокляну. Слышишь? До седьмого колена прокляну. Я много чего знаю, я…

– Не вру, дед.

Он замолчал, пристально глядя на меня, будто пытался заглянуть в душу.

Потом протянул трясущуюся, скрюченную, жалкую руку.

– Поклянись, – сказал хрипло. – Поклянись, что не обманешь.

Я взял его руку. Сжал крепко.

– Клянусь. Я придумаю лекарство, чтобы тебе помочь. Если не обратить болезнь, то хотя бы снимать тремор на время.

Лука держал мою руку и молчал. По его щеке скатилась слеза. Он тут же отвернулся, вытер лицо рукавом.

– Дракон, говоришь… – голос его изменился. В нём появилось что-то новое – не надежда, нет. Голод мастера, который год не держал в руках инструмент. – Какой дракон? Восточный, западный? С крыльями, без? Морда какая – звериная, птичья?

– Страшная, – ответил я. – И красивая. Чтобы смотрели – и не могли отвести глаз.

Лука хмыкнул. В его глазах загорелся огонь – тусклый пока, едва тлеющий.

– Страшная и красивая… – он пожевал губами. – Я вырежу тебе самого дьявола, щенок. Такого, что дети будут обходить твой трактир за три улицы.

– Годится.

Он посмотрел на свои руки и впервые за весь разговор улыбнулся. Криво, болезненно, но – улыбнулся.

– Сможешь, говоришь?

– Сделаю все возможное и невозможное.

– Буду ждать. А если не придёшь…

– Приду.

Я достал кошель, вытащил пяток серебряных и вложил деду в руку, сжал его пальцы в кулак, запирая серебро внутри: – Я пришлю к тебе человека. Тебя покормит, собак покормит, продуктов принесет. Расплатишься с ним.

Развернулся и пошёл к калитке. Собаки проводили меня взглядами, но не шелохнулись.

У самого выхода Лука окликнул:

– Эй, парень!

Я обернулся.

– Как тебя зовут?

– Александр.

Он кивнул, будто запоминая.

– Александр… Ладно. До встречи, Александр.

Калитка скрипнула за моей спиной.

Я шёл обратно в Слободку, и в голове уже крутились мысли о рецепте. Нервная Иссоха. Поражение нервных путей. Нужно что-то, что восстановит проводимость, уберёт воспаление, запустит регенерацию…

Система подсказывала варианты, но ни один не был готовым решением. Придётся комбинировать, экспериментировать, рисковать.

Ничего нового.

Сегодня нужно подобрать ингредиенты. Завтра – сварить эликсир. Если задержусь, то он не успеет вырезать дракона к открытию.

Слишком много дел, слишком мало времени.

Но когда это меня останавливало?