Текст книги "Шеф с системой. Трактир Веверин (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 18

Карета покачивалась на булыжной мостовой, и Еремей Захарович Белозёров думал о том, как быстро всё покатилось под откос.

Ещё месяц назад мир был понятен. Кирилл Воронцов сидел на коротком поводке, «Золотой Гусь» приносил стабильный доход, а Слободка гнила себе тихо на окраине города, никому не мешая.

А потом появился этот повар.

Белозёров потёр переносицу, вспоминая первые донесения. Какой-то мальчишка с беспризорниками начал продавать пирожки в Слободке. Мелочь, ерунда – таких каждый год появляется десяток, и столько же исчезает. Но этот оказался другим. Он договорился с Угрюмым и за полторы недели разросся так, что ему пришлось принимать меры.

Белозёров послал людей прикрыть лавочку. Казалось бы все решено, ан нет. Он появился на ярмарке и устроил соревнование с Кириллом Воронцовым. Громкое, с толпой зевак и ставками.

И победил.

Вот тогда всё и посыпалось, – думал Белозёров, глядя в окно на проплывающие дома. Кирилл после той ярмарки словно очнулся от спячки. Двадцать лет был послушным, платил долю, не высовывался – а тут вдруг вспомнил, что когда-то мечтал быть настоящим поваром, а не прислугой Гильдии. Взбрыкнул. Решил уйти в свободное плавание.

Белозёров, разумеется, начал давить. Понизил цены вдвое во всех трактирах в округе. Кирилл должен был приползти к нему.

И тут снова появился этот Александр. Вписался за Кирилла, взял на себя кухню, собрал команду из слободских оборванцев – и устроил вчерашний спектакль с ужином для элиты.

Зачем?

Вот это не давало покоя. Мальчишка строит свой трактир в Слободке – этот «Веверин», о котором он говорил тогда, когда Еремей предложил ему место в гильдии и мальчишка его унизил.

Так зачем ему «Гусь»? Зачем лезть в чужую войну, рисковать головой и наживать врагов?

Отвлекает, – вдруг понял Белозёров. – Сукин сын меня отвлекает. Пока я давлю «Гуся», он спокойно достраивает своё логово в Слободке, несмотря на то, что ее должны снести.

Мысль была неприятной. Белозёров не любил, когда его переигрывали – тем более какие-то безродные кашевары.

Он достал записную книжку и пролистал последние заметки. Рецепты – вот что главное. Вчерашний ужин доказал: этот Александр знает что-то, чего не знают другие повара.

Если заполучить рецепты…

Белозёров сделал пометку: «Внедрить человека на кухню или подкупить кого-то из команды». Слободские оборванцы наверняка продадутся за пару серебряных. А с рецептами в руках можно открыть десяток заведений по всему городу – и задавить оригинал конкуренцией.

Но это игра в долгую. А долг нужно взыскать через восемь дней.

Карета свернула на Заборную улицу, и Белозёров увидел знакомый каменный особняк с чугунной оградой и гербом над воротами. Дом Игната Савельевича Мокрицына, городского судьи и старого делового партнёра.

Партнёра – Белозёров усмехнулся про себя. Мокрицын был партнёром в том же смысле, в каком лошадь является партнёром кучера. Полезное животное, которое везёт куда скажут и получает за это овёс. Судья подписал пени, превратившие восемьсот серебра в две тысячи. Подписал один раз – подпишет и второй.

Карета остановилась. Кучер спрыгнул с козел, открыл дверцу.

Белозёров вышел, поправил перчатки и направился к парадному входу. В кармане лежал готовый приказ о досрочном погашении – оставалось только получить подпись.

Ты хорошо готовишь, мальчик, но я лучше считаю.

Слуга провёл Белозёрова в столовую, и первое, что он увидел – несчастное лицо Судьи над тарелкой овсянки.

Игнат Савельевич Мокрицын сидел во главе длинного стола, один как перст. Перед ним стояла миска с серой кашей и блюдце с варёным яйцом. Судья ковырял ложкой кашу с таким видом, будто его заставляли есть опилки.

Белозёров едва сдержал усмешку. Уж очень комично выглядел Мокрицын, страдающий над своей кашей.

– Приятного аппетита, Игнат Савельевич, – Белозёров прошёл к столу и сел напротив без приглашения. – Дело не терпит.

Судья поднял на него тяжёлый взгляд. Полное лицо с мешками под глазами, редеющие волосы, аккуратно зачёсанные на лысину. Мокрицын был из тех людей, которые выглядят старше своих лет – сорок пять, а кажется, что все шестьдесят.

– Какой к чёрту аппетит, Еремей… – он отодвинул тарелку с брезгливой гримасой. – Ты пришёл испортить мне утро окончательно?

– Разве оно ещё не испорчено? – Белозёров кивнул на овсянку. – После вчерашнего пира эта каша, должно быть, застревает в горле.

Белозеров сказал это намеренно, чтобы прощупать почву и узнать об ужине непосредственно от участника.

Мокрицын дёрнул щекой. Белозеров попал в больное.

– Не напоминай… – Судья откинулся на спинку стула, сложив руки на объёмном животе. Говорил он медленно, растягивая слова. – Я всю ночь не спал. Лежал и думал об этом проклятом супе. О паштете. О… – он сглотнул, – о десерте.

– Груша в вине? – уточнил Белозеров, который уже успел навести справки.

– Рубиновое сердце, – Мокрицын произнёс это почти благоговейно. – Она таяла на языке, Еремей. Таяла. А сегодня утром я проснулся – и что? Овсянка. Жена говорит, полезно для желудка. – Он скривился. – Какой желудок, когда душа горит?

Белозёров слушал эту тираду с нарастающим раздражением. Судья, взрослый мужчина, государственный чиновник – и ноет о еде как капризный ребёнок.

– Я пришёл по делу, Игнат Савельевич.

– Дело подождёт… – Мокрицын махнул рукой. – Налей себе чаю, если хочешь. Или вина. Вон там, на буфете.

– Не хочу.

– Как знаешь… – Судья снова потянулся к овсянке, зачерпнул ложку, поднёс ко рту – и с отвращением опустил обратно. – Не могу. Физически не могу это есть. После вчерашнего – не могу.

Белозёров начинал терять терпение. Он приехал решать дела, а не слушать гастрономические страдания. Он и так уже все понял об этом проклятом ужине.

– Игнат Савельевич…

– Знаешь, что самое обидное? – Мокрицын будто не слышал. – Я ведь пытался. Подошёл к Кириллу после ужина, намекнул, что мог бы придержать вексель. Дать отсрочку. Думал – они оценят, будут благодарны, потом пригласят в этот их «Веверин»…

Белозёров замер.

– И что?

– А ничего, – Судья скривился так, будто откусил лимон. – Этот мальчишка, повар, он… Он мне отказал. Вежливо, но твёрдо. Сказал – не нужно. Мы, говорит, сами справимся.

Вот как, – подумал Белозёров. – Вот почему у Мокрицына такая кислая рожа. Не еда его мучает – уязвлённое самолюбие.

– Он тебе отказал, – повторил Белозёров медленно. – В услуге.

– Именно! – Мокрицын хлопнул ладонью по столу, и посуда жалобно звякнула. – Я, городской судья, предложил ему руку помощи – а он… он посмотрел на меня так, будто я попрошайка у церкви!

Белозёров откинулся на стуле и позволил себе улыбку. Ситуация становилась интереснее. Мокрицын обижен, уязвлён, жаждет мести – идеальное состояние для того, чтобы подписать любую бумагу.

– Что ж, Игнат Савельевич, – он полез во внутренний карман камзола. – Кажется, у меня есть способ восстановить справедливость.

Белозёров достал из кармана сложенный лист бумаги и положил на стол между собой и Судьёй.

– Что это? – Мокрицын покосился на документ, не притрагиваясь.

– Приказ о досрочном погашении долга. По векселю Воронцова.

Судья потянулся к бумаге, развернул, пробежал глазами. Брови его медленно поползли вверх.

– Три дня… – протянул он. – Ты хочешь сократить срок с восьми до трёх?

– Именно.

– На каком основании?

Белозёров сложил пальцы домиком – привычный жест, который помогал ему думать и одновременно производил впечатление на собеседников.

– Основания найдутся. Угроза неплатёжеспособности должника. Подозрение в мошенничестве. – Он пожал плечами. – Выбирай любое, Игнат Савельевич. Ты же судья, тебе виднее, какая формулировка красивее ляжет в дело.

Мокрицын молчал, глядя на бумагу. Пальцы его побарабанили по столу – нервный жест, который Белозёров отметил с удовлетворением.

– Подпиши, – сказал он мягко, почти дружески. – И мы заберём «Гуся» до конца недели. Законно и без шума.

– Без шума… – эхом повторил Судья.

– Ты же понимаешь, Игнат, это в интересах города. Убрать банкрота, освободить помещение для более… надёжного владельца. – Белозёров позволил себе лёгкую улыбку. – Гильдия будет благодарна. Я буду благодарен.

Он сделал паузу, давая судье осознать сказанное. Благодарность Гильдии – это деньги. Его личная благодарность – это защита. Мокрицын знал правила игры, они работали вместе не первый год.

Судья поднял глаза от бумаги. Лицо его было странным – не испуганным, не жадным, а каким-то… задумчивым.

– Скажи мне, Еремей… – он говорил ещё медленнее, чем обычно, словно взвешивал каждое слово. – Этот повар, Александр. Он ведь готовит в «Гусе»?

– Готовит. И что?

– И если мы заберём «Гуся»… он уйдёт?

Белозёров нахмурился. Вопрос казался странным, неуместным.

– Скорее всего. Какая разница?

– Большая… – Мокрицын снова посмотрел на приказ. – Очень большая разница, Еремей.

Что-то изменилось в воздухе. Белозёров почувствовал это кожей – тот самый момент, когда послушная лошадь вдруг упирается и отказывается идти дальше.

– Игнат Савельевич, – он наклонился вперёд, и голос его стал твёрже. – Мы партнёры. Давние партнёры. Ты подписал пени на этот долг – восемьсот серебра превратились в две тысячи. Одна подпись, помнишь? Теперь я прошу ещё одну. Последнюю.

Мокрицын не ответил. Он сидел, уставившись на бумагу, и молчал.

И в этом молчании Белозёров впервые почувствовал что-то похожее на тревогу.

Мокрицын поднял голову, и Белозёров увидел, как его лицо наливается багровым.

– Три дня… – Судья произнёс это тихо, почти шёпотом. – Ты хочешь, чтобы я снова сделал за тебя грязную работу.

– О чём ты? – Белозёров нахмурился. – Мы партнёры.

– Партнёры⁈ – Мокрицын бросил бумагу на стол так резко, что та скользнула по полированному дереву и едва не упала на пол. Салфетка полетела следом. – Партнёры, Еремей⁈

Он встал, и стул с грохотом отъехал назад. Белозёров смотрел на это с растущим изумлением. За пятнадцать лет знакомства он ни разу не видел Мокрицына в таком состоянии.

– Вчера этот мальчишка, этот повар… – Судья задыхался от злости, слова лезли из него рвано, без привычной тягучести. – Он смотрел мне в глаза, Еремей. Смотрел и отказывал. Знаешь почему?

– Потому что он наглый щенок, который…

– Потому что он знает! – Мокрицын ткнул пальцем в сторону Белозёрова. – Он знает, чья подпись стоит под теми пенями! Знает, кто превратил долг в две тысячи! Я, Еремей! Я – по твоей просьбе!

Белозёров открыл рот, чтобы возразить, но Судья уже не слушал.

– Я пошёл у тебя на поводу. Подписал эти чёртовы проценты. И из-за этого… – голос его дрогнул, – из-за этого я вчера остался без места в «Веверине». Я стал врагом человеку, который готовит как бог!

– Да какая разница, как он готовит⁈ – Белозёров тоже повысил голос. – Это деньги, Игнат! Просто деньги!

– Для тебя – деньги! – Мокрицын навис над столом, упираясь в него кулаками. Лицо его побагровело до свекольного оттенка. – А для меня – жизнь! Ты хоть понимаешь, что я чувствовал сегодня утром? Когда сел за эту… – он с отвращением махнул на тарелку с остывшей овсянкой, – за эту солому, после того как вчера пробовал настоящую еду⁈

– Игнат…

– Я хочу когда-нибудь поесть в этом «Веверине»! – Судья почти кричал. – Хочу получить эту чёртову чёрную метку! Хочу, чтобы меня пускали туда как гостя, а не как врага!

Белозёров смотрел на него молча. В голове не укладывалось: городской судья, взрослый человек, серьёзный чиновник – истерит из-за еды. Из-за какого-то супа и паштета.

– А теперь ты хочешь, чтобы я добил его окончательно, – Мокрицын выпрямился, тяжело дыша. – Чтобы поставил свою подпись и похоронил последний шанс попасть за его стол вместе с остальными уважаемыми людьми, которые точно туда попадут, потому что они не душили Александра!

– Ты преувеличиваешь. Всё можно замять, договориться…

– С этим? – Судья горько рассмеялся. – Ты его не знаешь, Еремей. Я видел его глаза. Он не из тех, кто прощает и забывает. Он помнит и он ждёт.

Белозёров молчал. Впервые за долгие годы он не знал, что сказать. Мокрицын – его карманный судья, послушный инструмент, который подписывал всё, что требовалось – стоял перед ним и отказывался. Из-за еды. Из-за мечты когда-нибудь попасть в трактир.

Мир сошёл с ума, – подумал он.

– Я не буду больше твоим кистенём, Еремей, – Судья говорил уже тише, но твёрже. – Хватит. С меня довольно.

Мокрицын взял со стола приказ о досрочном погашении.

Белозёров смотрел, как толстые пальцы Судьи сминают бумагу – ту самую бумагу, которую он вёз через полгорода, которую составлял лично, подбирая формулировки. Смотрел, как Мокрицын рвёт её пополам, потом ещё раз, и ещё, с каким-то мрачным удовлетворением.

Клочки посыпались на пол, на остывшую овсянку, на скомканную салфетку.

– Игнат… – начал Белозёров.

– Срок – по векселю, – отрезал Судья. Голос его снова стал медленным и тягучим, но теперь в нём звенела сталь. – Восемь дней. Ни часом меньше.

– Ты понимаешь, что делаешь?

– Прекрасно понимаю… – Мокрицын обошёл стол и остановился в двух шагах от Белозёрова. Они были почти одного роста, но сейчас Судья казался выше – от злости, решимости, от чего-то ещё, чему Белозёров не мог подобрать названия. – И вот что я тебе скажу, Еремей Захарович. Если твои приставы сунутся к «Гусю» раньше срока без моего ведома… – он сделал паузу, – я об этом узнаю. И тогда уже не повар станет твоей главной проблемой.

Белозёров стиснул зубы. Угроза была прозрачной: Мокрицын сидел на своём месте пятнадцать лет и знал о делах Гильдии достаточно, чтобы утопить половину её членов. До сих пор это знание работало в обе стороны – гарантия взаимного молчания. Но если Судья решит заговорить…

– Ты пожалеешь об этом, – сказал Белозёров тихо.

– Возможно… – Мокрицын пожал плечами. – А возможно, впервые за много лет я сделал что-то правильное.

Он поднял руку и указал на дверь. Жест был красноречивее любых слов.

Белозёров не двигался. Смотрел на человека, которого считал своим инструментом, и пытался понять, когда именно всё пошло не так. Когда послушная лошадь превратилась в упрямого осла, готового лягнуть хозяина.

Из-за еды, – стучало в голове. – Из-за проклятой еды.

– Вон, – сказал Мокрицын. Одно слово, короткое и окончательное.

Белозёров встали привычными жестами, которые помогали собраться, одёрнул камзол, поправил манжеты. Посмотрел на клочки разорванного приказа у своих ног.

– Это ошибка, Игнат Савельевич.

– Может быть… – Судья уже отвернулся, направляясь к окну. – Дорогу найдёшь сам.

Белозёров вышел из столовой, прошёл через пустую прихожую и оказался на крыльце. Морозный воздух ударил в лицо, но не остудил бушевавшую внутри ярость.

Кучер вскочил с козел, распахнул дверцу кареты. Белозёров забрался внутрь и откинулся на спинку сиденья.

Восемь дней у меня еще есть.

* * *

Ребятушки. Забыл написать, что перехожу на выкладку через день до конца тома. Нужно продумать историю.

Так что завтра главы не будет. Будет послезавтра.

Глава 19

Кухня «Золотого Гуся» встретила меня тишиной.

Я закрыл за собой дверь и постоял несколько секунд, привыкая к темноте. Пахло остывшим жиром, углями и чем-то пряным – Матвей оставил сушиться травы над печью. Обычные запахи, знакомые и почти домашние. Странно было думать, что час назад я стоял в логове речного бандита, обсуждая сделку.

Я зажёг свечи – три штуки, расставил треугольником вокруг рабочего стола. Пламя заплясало, отбрасывая длинные тени на стены. Медные кастрюли заблестели тусклым золотом. Кухня преобразилась, стала похожа на алхимическую лабораторию.

Впрочем, так оно и было. Сегодня ночью здесь будет твориться алхимия.

Я снял тулуп, повесил на крючок у двери. Белый китель остался на мне – всё ещё чистый после драки с Мясником. Я расстегнул верхние пуговицы, закатал рукава до локтей.

Потом достал из сумки ингредиенты и разложил их на столе.

Первым лёг маленький флакон тёмного стекла. Яд гадюки – пять капель смерти, запечатанных сургучом. Я купил его у знахарки на окраине Слободки. Старуха содрала с меня три серебряных и долго смотрела вслед, бормоча что-то о дураках, которые играют с огнём.

Она была права. Яд гадюки в неумелых руках убивал быстро. В умелых – становился лекарством, способным расслабить самые упрямые мышцы, унять самую сильную дрожь. Грань между первым и вторым была тоньше волоса.

Рядом с флаконом я положил скрюченный, узловатый корень, похожий на фигурку человечка. Золотой корень, женьшень, корень жизни – у него было много имён, и все они означали одно – концентрированную силу, способную поднять умирающего с постели, вдохнуть жизнь в угасающее тело.

И наконец поставил на стол шкатулку. Пыльную, с потускневшими медными уголками, купленную час назад у речного бандита за сумму, от которой кружилась голова.

Я открыл крышку и посмотрел на содержимое.

Каменное масло лежало на бархатной подкладке – желтовато-белый полупрозрачный кусок с тонкими прожилками. Пахло горьковато и свежо. На вид – ничего особенного, застывшая смола или воск. На деле – редчайший ингредиент, который везли из северных гор, из пещер.

Две тысячи серебром. Столько стоила эта невзрачная субстанция.

Щука записал сумму в свою книгу, и теперь она висела над моей головой рядом с долгом по векселю. Две тысячи Кирилла плюс две тысячи Щуки – четыре тысячи серебром.

Ладно, – сказал я себе. – Деньги – потом. Сначала – работа.

Я отошёл к печи и проверил угли. Жар ещё держался, красноватое свечение пробивалось сквозь решётку. Подбросил пару поленьев, подождал, пока займутся. Для эликсира нужен ровный, стабильный огонь – не слишком сильный, не слишком слабый. Как для хорошего соуса.

Достал из шкафа старый медный котелок с позеленевшими ручками. Протёр его тряпкой, хотя он и так блестел. Просто нужно было чем-то занять руки, пока голова готовилась к главному.

Система. Рецепт «Стальная Длань». Показать параметры.

Интерфейс развернулся в воздухе, и в дрожащем свете свечей строчки казались почти осязаемыми.

Эликсир «Стальная Длань»

Назначение: Восстановление нервных путей, устранение тремора

Сложность: Высокая

Компоненты:

– Яд щитомордника семейства гадюковые (3 капли) – подавление спазмов

– Золотой корень (10 грамм) + Панты оленя (5 грамм) – стимуляция и регенерация

– Масло грецкого ореха + Мёд – питательная среда

– Каменное масло (5 грамм) – буфер-стабилизатор.

Вероятность успеха: 56 %

Вероятность летального исхода при неудаче: 67 %

Пятьдесят шесть процентов.

Пятьдесят шесть – это чуть больше половины. Словно я готовился подбросить монету. Орёл – старик получит свои руки обратно. Решка – я его убью.

Шестьдесят семь процентов летального исхода при неудаче. Две трети. Если эликсир не сработает как надо – Лука умрёт. Сердце не выдержит конфликта между ядом и корнем, нервная система сгорит, как пересохшая солома.

Я налил воды в котелок, поставил на край печи, туда, где жар был ровным и мягким. Затем достал горшочек с медом. Зачерпнул ложку и опустил в горячую воду. Медленно размешал, пока вода не стала мутноватой и сладкой на запах. Мед послужит связующим элементов для эмульсии.

Затем взял нож и положил золотой корень на доску. Скрюченная фигурка смотрела на меня узелками-глазами, и на секунду мне показалось, что она живая. Чушь, конечно. Просто усталость и темнота играли с воображением.

Я занёс нож.

Корень нужно было измельчить до состояния кашицы – грубые куски не растворятся как надо, оставят комки, нарушат баланс. Каждый срез должен быть точным, а движение – выверенным. Как у сапёра, который режет провода. Красный или синий. Жизнь или смерть.

Лезвие опустилось на корень.

Первый надрез. Волокна поддались неохотно, цепляясь за сталь. Густой желтоватый сок выступил на срезе, и в воздухе поплыл горьковатый запах леса и земли. В совокупности он пах чем-то древним и мощным.

Второй надрез. Третий. Четвёртый.

Нож ритмично стучал по доске. Я работал медленно, не позволяя себе торопиться. Времени достаточно – до рассвета ещё шесть часов. Эликсир должен вариться три часа, потом настаиваться ещё два. Потом – мне самому нужно будет поспать.

Потом – дорога к Луке и момент истины.

Я отогнал мысли о будущем и сосредоточился на настоящем.

Когда корень превратился в однородную кашицу, я отложил нож и вытер руки.

Пальцы были жёлтыми от сока – липкими, пахнущими землёй и горечью. Я потёр их тряпкой, но запах остался, въелся в кожу.

Ладно. Потом отмою.

Пант оленя пришлось тереть на мелкой терке, превращая в красноватую пыль. Я смешал кашицу корня и пудру панта в миске. Запахло землей, кровью и дикой силой. Это был заряд чистой Жизни.

Вода в котелке кипела – мелкие пузырьки поднимались со дна ровным потоком. Идеальная температура для первого этапа. Я убавил жар, отодвинув котелок от центра печи к краю, где угли давали мягкое, ровное тепло.

Система. Начать процесс создания эликсира.

Процесс запущен

Этап 1: Создание основы

Требуется: масляная эмульсия

Я достал бутылку с маслом грецкого ореха, которое сегодня позаимствовал на складе Щуки. Плеснул в воду две ложки. Жирные капли расплылись по поверхности, заблестели в свете свечей.

Взял венчик и начал мешать. Медленно с одинаковой скоростью. Движения должны быть плавными, непрерывными – любой рывок нарушит структуру эмульсии, и масло снова отделится от воды.

В прошлой жизни я делал это тысячи раз. Майонез, голландский соус, винегрет – все они строились на одном принципе: заставить то, что не хочет соединяться, работать вместе. Вода и жир – извечные враги, но под правильным воздействием и при наличии эмульгатора они образуют нечто новое.

Сейчас я делал то же самое – только ставки были неизмеримо выше.

Минута. Две. Три.

Жидкость в котелке начала менять консистенцию. Мелкие капли масла дробились, смешивались с водой, превращали её в нечто мутное и густое. Эмульсия формировалась – я видел это и глазами, и через интерфейс Системы.

Основа: 78 %

Продолжайте помешивание

Ещё минута. Ещё одна.

Основа: 94 %

Основа: 100 %

Этап 1 завершён

Переход к этапу 2: Введение яда

Я остановился и положил лопатку на край стола. Эмульсия в котелке была молочно-белой, однородной, слегка поблёскивающей. Основа для эликсира готова.

Теперь – самое опасное.

Я взял флакон с ядом гадюки и сломал сургучную печать. Резкий запах с нотками железа и чего-то гнилостного ударил в нос сразу. Смерть пахла именно так.

Я поднёс флакон к котелку, наклонил.

Одна капля.

Она упала в белую эмульсию, и та вздрогнула. Рябь прошла по поверхности, словно жидкость отшатнулась от яда. Цвет начал меняться, белое темнело, превращаясь в серое.

Яд введён: 33 %

Реакция: стабильная

Вторая капля.

Эмульсия потемнела сильнее, стала свинцовой. По поверхности побежали странные узоры – будто что-то двигалось внутри, пытаясь вырваться наружу. Система показывала жёлтый индикатор – пока всё в пределах нормы, но ситуация балансировала на грани.

Яд введён: 66 %

Реакция: умеренная нестабильность

Рекомендация: замедлить введение

Я выждал тридцать секунд. Смотрел, как узоры на поверхности успокаиваются и жидкость перестаёт вздрагивать, принимает новое состояние. Яд растворялся в основе, становился её частью.

Третья капля.

Жидкость почернела будто кто-то вылил в котелок чернила. Запах стал сильнее, гнилостный запах забивал ноздри, заставлял глаза слезиться.

Яд введён: 100 %

Этап 2 завершён

ВНИМАНИЕ: Субстанция нестабильна

Время до критической деградации: 4 минуты

Переход к этапу 3: Немедленно

У меня было четыре минуты, чтобы ввести корень с порошком из панта и стабилизировать реакцию. Если не успею – яд убьёт эмульсию, превратив её в бесполезную отраву.

Я схватил миску с измельчённым корнем, смешанным с перетертым пантом и высыпал содержимое в котелок.

Реакция началась мгновенно.

Чёрная жидкость вспенилась, забурлила, поднялась к краям котелка. Жёлтая кашица корня встретилась с ядом, и они возненавидели друг друга с первой секунды. Пузыри лопались с громким треском, брызги летели во все стороны, и я едва успел отшатнуться, чтобы не получить ожог.

КОНФЛИКТ КОМПОНЕНТОВ

Реакция: критическая нестабильность

Вероятность успеха: падает

52 %… 48 %… 45 %…

Котелок трясся на печи, словно внутри билось живое существо. Чёрная жидкость воевала с жёлтой, и ни одна не хотела уступать. Смерть против жизни, яд против силы – два непримиримых врага в одном сосуде.

41 %… 38 %… 34 %…

Я рванулся к столу, схватил шкатулку с каменным маслом. Отломил нужное количество.

29 %… 25 %…

Бросил каменное масло в котелок. Я надеялся, что процесс остановится, но цифры продолжали падать. Жидкость бурлила, выплёскиваясь через край, шипела на углях. Каменное масло плавилось, но компоненты были слишком агрессивны – они просто разрывали стабилизатор на части, не давая ему сработать.

22 %… 19 %…

Чёрт, просто так они не договорятся. Что делать? Думай.

Интуиция взвыла и я сделал то, чего не было в рецепте. Шагнул к печи и положил ладони прямо на горячие края медного котелка. Металл обжёг кожу, но я проигнорировал боль. Закрыл глаза и без всякой осторожности потянулся к Дару рывком вычерпывая себя до дна. Сила хлынула из меня в котелок, а я представил, как невидимый венчик взбивает эту адскую смесь.

Я чувствовал, как сила проникает в бурлящую жидкость, хватая молекулы смерти и прибивая их к молекулам жизни намертво.

– Вы не враги, – прошептал я сквозь стиснутые зубы. – Вы – единое целое. Жидкость сопротивлялась. Котелок завибрировал так, что у меня лязгнули зубы.

В голове что-то лопнуло со звонким треском, в носу стало горячо и мокро. Капля крови сорвалась с губы и упала прямо в варево и это стало решающим шагом.

Древнее каменное масло вдруг впитало мою волю и кровь, и встало несокрушимым мостом между враждующими силами. Бурление стихло мгновенно. Чёрный цвет побледнел, желтизна растворялась, и на смену им пришло ровное, металлическое сияние.

Я открыл глаза. В котелке переливалась жидкость цвета расплавленной ртути. Я отпустил котелок и отшатнулся назад. Перед глазами вспыхнуло сообщение.

АЛХИМИЧЕСКИЙ ПРОРЫВ! Создан уникальный предмет.

Эликсир «Стальная Длань» (Модификация: Кровь Создателя)

Качество: ЛЕГЕНДАРНОЕ

Эффекты:

– Полное восстановление нервных путей.

– Абсолютная фиксация моторики.

– Побочный эффект: «Рука Мастера» (повышенная точность движений навсегда).

Получено опыта: +3500 ед. (Бонус за риск и уникальность)

Ноги подкосились, и я рухнул на пол, больно ударившись плечом о ножку стола. Голова кружилась так, что кухня поплыла каруселью. Перед глазами плясали чёрные мушки, в ушах стоял тонкий писк.

Я поднял руку, чтобы вытереть лицо, и увидел, как пальцы дрожат мелкой, противной дробью. Горькая ирония. Я только что сварил величайшее лекарство от тремора, а сам трясусь как последний паралитик.

Дар выпил меня досуха, взяв плату за чудо. Я слизнул с губы солёную кровь и криво усмехнулся, глядя на котелок снизу вверх.

Три с половиной тысячи опыта. Почти уровень за одну ночь.

– Два часа, – прохрипел я в пустоту, чувствуя, как сознание уплывает. – У меня есть два часа, чтобы не сдохнуть, а у эликсира – чтобы настояться. Глаза закрылись сами. Темнота навалилась мягким одеялом, и я провалился в сон прямо там, на досках пола, под запах остывающего жира, трав и великой алхимии.

Я проснулся от холода.

Тело затекло, шея болела так, будто её всю ночь выкручивали. Я лежал на полу кухни, прижавшись щекой к холодным доскам, и несколько секунд не мог понять, где нахожусь. Потом память вернулась – котелок, варево, кровь из носа, падение.

Рывком сел и тут же пожалел об этом. Голова взорвалась болью, перед глазами всё поплыло. Я вцепился в край стола и переждал, пока мир перестанет вращаться.

Свечи давно догорели. Серый предрассветный свет сочился через щели в ставнях, рисуя полосы на полу. Угли в печи подёрнулись пеплом, но ещё хранили тепло.

Котелок стоял там, где я его оставил.

Я медленно, держась за стол поднялся на ноги и заглянул внутрь. Эликсир переливался ртутным блеском. За два часа настаивания он стал гуще, плотнее, и от него исходило едва заметное свечение. Или мне казалось после всего пережитого.

Система. Статус эликсира.

Эликсир «Стальная Длань» (Модификация: Кровь Создателя)

Качество: Легендарное

Статус: Готов к применению

Срок хранения: 6 часов

Шесть часов. Достаточно.

Я нашёл в шкафу маленький стеклянный флакон с плотной пробкой – из тех, в которых хранят дорогие специи. Осторожно перелил эликсир, стараясь не расплескать ни капли. Жидкость была тяжёлой, тягучей, и двигалась неохотно, как застывающий мёд.

Закупорил флакон, спрятал за пазуху.

Тело всё ещё было ватным, но голова прояснилась. Я плеснул в лицо холодной воды из ведра, вытерся полотенцем. В мутном отражении медной кастрюли увидел своё бледное лицо с засохшей кровью под носом. Красавец.

Я смыл кровь, накинул тулуп и вышел на улицу.

Город тонул в тумане.

Он полз между домами, цеплялся за заборы, глушил звуки. Мои шаги казались непривычно громкими в этой ватной тишине. Где-то далеко прокричал петух, и крик оборвался, будто птицу схватили за горло.

Я шёл к Гнилому оврагу через туманную Слободку. Флакон грел грудь сквозь ткань рубахи, и это странным образом придавало сил, несмотря на то что тело всё ещё было ватным после ночного ритуала.

Лачуга с красной крышей появилась из тумана внезапно. Облезлая краска, покосившийся забор, двор, засыпанный снегом – всё как в прошлый раз, только теперь покрытое инеем и серой мглой. Но кое-что изменилось: от крыльца к калитке вела протоптанная тропинка, а из трубы тянулась тонкая струйка дыма.

Значит, Стёпка дошёл. Я отправил его вчера вечером, перед походом в порт – принести старику еды, дров, накормить собак.

Я толкнул калитку.

Скрип разнёсся по округе, и я приготовился к лаю. В прошлый раз собаки вылетели из-за угла сразу, злые и голодные, готовые рвать чужака.

Но лая не было.

Зур и Бирка вышли мне навстречу, прижимаясь к земле, поджав хвосты. Сытые жёлтые глаза смотрели настороженно, уши прижаты к голове. Они, похоже, чуяли запах эликсира за пазухой, остатки магии на моих руках, или просто понимали, что сегодня решается судьба их хозяина.

– Тихо, – сказал я негромко. – Свои.

Бирка подошла ближе, обнюхала мою руку, заскулила. Зур остался на месте, но хвост его чуть качнулся.

Я прошёл мимо них к крыльцу. Собаки остались у калитки, глядя мне вслед.

Дверь лачуги была приоткрыта.

Внутри пахло дымом и хлебом – Стёпка принёс, наверное. Маленькая комната по-прежнему была завалена хламом: обрезки дерева, сломанные инструменты, тряпьё, но в очаге потрескивал огонь, а на столе стояла миска с недоеденной кашей.

Лука сидел сгорбившись у огня, прижимая руки к груди, будто пытался согреть их.

– Пришёл, – сказал он хрипло. – Твой мальчишка вчера был. Сказал – жди утром. Я и ждал. Всю ночь.