Текст книги "Шеф с системой. Трактир Веверин (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 7

Я нёсся по улицам, огибая прохожих. Тимка не отставал. Антон уже тяжело дышал, устал бедняга, но побежал с нами.

– Давай, давай, шевели ногами! – рявкнул Тимка, подхватывая его под локоть.

– Я… бегу… – прохрипел Антон.

Торговый квартал мелькал по сторонам – лавки, вывески, изумлённые лица. Какая-то женщина с корзиной шарахнулась в сторону, чуть не рассыпав яблоки. Мужик с бочкой на плече выругался нам вслед.

– Антон! – я не сбавлял шага. – Рассказывай обо всём, что видел.

– Там… не Гильдия… – он глотал воздух между словами. – Городская стража… Целый отряд…

– Сколько?

– Человек двадцать… может, больше… Щиты, копья… И стрелки на крышах…

Тимка присвистнул:

– Ни хрена себе. Это ж как на войну.

– Угрюмый там? – спросил я.

– Там… Хотел вмешаться… Волк его еле удержал… – Антон закашлялся. – Там стрелки, Саша… Положат всех…

Мы свернули в переулок, срезая путь. Под ногами хлюпала грязь, смешанная с подтаявшим снегом.

– Что в указе? Слышал?

– Снос… – Антон споткнулся о камень, Тимка снова подхватил. – Полный снос… Вся Слободка… Под какие-то склады…

Я выругался сквозь зубы.

Белозёров не стал мелочиться. Решил не по мне бить, а по району сразу. Стереть вместе с «Вевериным» и вместе со всеми, кто там живёт.

Это был уже не уровень Гильдии, а большая политика. Указ о сносе подписывает Посадник. Значит, Белозёров дотянулся до самого верха.

– Варя? – спросил я. – Дети?

– На площади… Дети дома… Весь район согнали…

Тимка бросил на меня взгляд – в его глазах читался страх. Не за себя, а за своих.

– Прорвёмся, – сказал я. – Не дрейфь.

Он кивнул, стиснув зубы.

Мы выскочили из переулка на широкую улицу. До Слободки – ещё минут пять бегом.

Десять дней на долг «Гуся» и теперь – снос.

– Антон, – я обернулся на бегу. – Сколько дали срока?

– Не знаю… Я побежал, как услышал, что собирают всех…

– Ясно. Узнаем на месте.

Впереди показались знакомые крыши, а потом я услышал гул голосов – крики, плач, ругань. Даже отсюда было слышно.

– Быстрее! – я рванул вперёд.

Тимка не отставал. Антон захрипел, но тоже прибавил.

Мы влетели в Слободку на полном ходу. Площадь встретила нас стеной спин. Мужчины, женщины, дети, старики. Все, кто жил в Слободке стояли, сбившись в толпу, и смотрели в одну сторону.

Я начал проталкиваться вперёд.

– Пропустите! Дайте пройти!

Никто не реагировал. Люди стояли как оглушённые – кто-то плакал или беззвучно шевелил губами. Некоторые просто смотрели перед собой пустыми глазами.

– Да пропустите же! – Тимка двинул плечом, расчищая дорогу.

Мы протиснулись ближе и тогда я увидел стену щитов.

Городская стража выстроилась в три ряда, перекрыв площадь. Копья торчали над головами. На крышах соседних домов стояли лучники. Я насчитал десять, но наверняка были ещё.

За стеной щитов, на деревянном помосте, стоял человек. Сухой, бледный, с тонкими губами. В руках он держал святок.

Он читал что-то монотонным голосом, но за гулом толпы я не мог разобрать слов.

– Саша!

Варин голос. Я обернулся – она протискивалась ко мне, расталкивая людей. Лицо ее было белое, глаза красные. За ней – Сенька, вцепившийся в её руку.

– Варя!

Она добралась до меня, схватила за рукав:

– Саша, они… они говорят, что снесут всё… Весь район… Как же так?.. – голос её дрожал. – Куда мы пойдём? Зима же… Дети…

– Тихо, – я взял её за плечи. – Тихо. Где Угрюмый?

– Там, – она махнула рукой вперёд. – В первом ряду. Он хотел… хотел что-то сделать, но Волк…

Я кивнул Тимке:

– Останься с ней.

– Но…

– Останься. Присмотри за ними.

Он хотел возразить, но увидел моё лицо и промолчал.

Я двинулся вперёд, работая локтями. Ближе к оцеплению толпа была плотнее – люди напирали, кричали, размахивали руками. Стражники стояли неподвижно, сдерживая натиск. Профессионалы. Не городские околоточные, а настоящие бойцы.

Угрюмого я увидел сразу. Он стоял в первом ряду, в трёх шагах от щитов. Лицо багровое, на шее вздулись жилы. Правая рука – на рукояти топора за поясом.

Рядом стол Волк, вцепившись в локоть Угрюмого обеими руками.

– Гриша, не надо, – шипел Волк. – Не надо. Положат всех. Луки видишь? Видишь⁈

– Вижу, – прорычал Угрюмый. – Суки…

Я протиснулся к ним:

– Григорий.

Он обернулся. В глазах его плескалось бешенство. Такое, от которого люди убивают и умирают.

– Александр… – он сглотнул. – Ты видишь, что они творят? Видишь⁈

– Вижу.

– Я им сейчас… – он дёрнулся вперёд, но Волк удержал.

Я шагнул ближе, встал прямо перед ним:

– Не смей.

– Что⁈

– Это ловушка, Гриша. – Я говорил тихо, но властно и быстро. – Им нужен повод. Один удар – и они начнут здесь всех резать, не разбирая. Скажут – «подавление бунта» и будут правы по закону.

Угрюмый смотрел на меня. Ярость в его глазах боролась с разумом.

– Лучники на крышах, – продолжал я. – Шесть, может, больше. Мы их сомнем, но какими жертвами? А потом они нагонят сюда карателей и все.

– Но они… – голос Угрюмого сорвался. – Они отбирают наши дома, Саша. Всё, что у нас есть…

– Знаю.

– Куда люди пойдут⁈ Зима! Дети замёрзнут!

– Знаю, – повторил я. – Но если ты сейчас достанешь топор – дети умрут сегодня. На этой площади.

Он замер. Рука медленно разжалась, отпустила рукоять.

– Что делать? – спросил он глухо. – Что, мать твою, делать?

– Слушать. Ждать и думать.

Подьячий на помосте поднял голос – видимо, подходил к концу:

– … и посему, волею Посадника и Городского Совета, земли сии отчуждаются для нужд города!

По толпе прокатился стон.

– Слушай, – сказал я Угрюмому. – Внимательно слушай.

Подьячий откашлялся. Так откашливаются перед чтением скучного документа. Для него это и был скучный документ. Ещё один указ из сотни подобных.

– Зачитываю полностью еще раз, дабы не было кривотолков, – произнёс он, разворачивая свиток шире.

Толпа притихла. Даже плач стал тише – люди вслушивались, пытаясь понять масштаб катастрофы.

Я стоял рядом с Угрюмым, напряженно вслушиваясь.

– Указ Городского Совета и Посадника, – начал подьячий, – о благоустройстве и развитии торговых земель города…

Голос у него был высокий и скрипучий. Он стоял, кутаясь в дорогую шубу. Благоустройство и развитие. Красивые слова выбрали.

– … принимая во внимание острую необходимость строительства новых Складов для нужд возрастающей торговли Гильдии…

– Каких ещё складов? – прошептал рядом, старик с трясущейся головой. – Тут люди живут… Тут мой дед жил…

– … а также учитывая, что район, именуемый Слободкой, стал рассадником смуты, порока, болезней и преступных замыслов, угрожающих покою честных граждан…

Угрюмый скрипнул зубами так, что я услышал этот скрежет.

– Складно поют, – буркнул он, не разжимая челюстей. – Значит, теперь мы все преступники. Ткачихи, торговцы, и дети, и калеки. Всех под одну гребёнку.

– … Городской Совет постановляет: земли, ограниченные улицей Кривой с севера, рекой Серебрянкой с юга, Купеческим трактом с запада и городской стеной с востока…

– Это вся Слободка, – протянул кто-то в толпе. – Вся, до последнего переулка.

– … подлежат перестройке.

Гул прокатился по толпе. Подьячий даже не моргнул.

– Жителям означенных земель надлежит освободить свои жилища и вывезти имущество в срок две седмицы с момента оглашения сего указа.

– Две недели⁈ – вскрикнула женщина, прижимая к себе закутанного в шаль ребенка. – Куда нам идти⁈ Зима же! Снег лежит!

– Мы замерзнем!

– Убийцы!

Подьячий поднял руку в перчатке. Жест был ленивым и повелевающим.

– Тишина! – Его голос громко разнесся над площадью. – Имейте уважение к Закону! Он подождал, пока крики стихнут, и продолжил, чуть смягчив тон – теперь в нём звучала фальшивая забота:

– Совет проявляет милосердие. Дабы не оставлять переселенцев без крова в зимнюю пору, город выделяет места во временных рабочих бараках за Дальней Заставой. Каждой семье гарантируется угол и возможность работать на каменоломнях за оплату.

Толпа ахнула.

– На болота⁈ – заорал мужик в рваном тулупе, проталкиваясь вперёд. – В каторжные бараки⁈

– Каменоломни… – прошептала женщина рядом со мной. – Это же каторга. Это смерть.

Подьячий поморщился, словно от зубной боли. Ему явно хотелось оказаться сейчас в тёплой канцелярии, с чаркой вина, а не перед этой «грязной чернью». Он оторвал взгляд от свитка и посмотрел на мужика с презрением.

– Разумеется, – произнёс он ледяным тоном, – сие предложение есть акт доброй воли, а не принуждение. Мы не звери.

Он обвёл толпу взглядом, в котором читалось: «Скажите спасибо, что вообще разговариваю».

– Ежели кто не желает пользоваться щедростью города – волен искать жильё самостоятельно. Никто вас не неволит. Вы свободные люди. Можете селиться где угодно… разумеется, за пределами отчуждаемой зоны и центральных улиц, где бродяжничество запрещено.

– Где угодно? – прошипел Угрюмый. В его глазах разгорался нехороший огонь. – На какие шиши? Кто сдаст жильё слободским в городе без поручительства? Нас же никуда не пустят. Нас погонят как собак.

– Выбор за вами, – равнодушно бросил подьячий, сворачивая свиток и пряча руки в муфту. – Бараки с работой или улица.

– По истечении означенного срока, – продолжил он, перекрикивая шум, – будет произведён принудительный снос строений и конфискация оставшегося имущества в пользу городской казны.

Он спустился с помоста, окруженный кольцом стражи. Секунду стояла тишина. Люди переваривали услышанное. Им только что сказали: «Мы вас не сажаем в тюрьму. Мы просто забираем ваш дом и вашу землю, а дальше – подыхайте в сугробе или гните спину на каменоломнях за миску баланды, вы же свободные люди».

Это было убийство, завёрнутое в красивую гербовую бумагу. Лицемерие высшей пробы.

А потом толпа разразилась криками.

– Две недели⁈

– Куда нам идти⁈ Зима же!

– У меня дети! Пятеро детей!

– Убийцы! Душегубы!

Женщина рядом со мной упала на колени, завыла в голос. Старик схватился за сердце, его подхватили под руки. Где-то заплакал ребёнок.

В стражников полетел камень. Ударил в щит, отскочил. Строй даже не дрогнул.

– Спокойно! – рявкнул офицер. – Следующий, кто бросит – получит стрелу в глотку!

Лучники на крышах подняли оружие. Толпа отшатнулась.

– Сопротивление указу, – подьячий повысил голос, – будет расцениваться как бунт против городской власти и караться по всей строгости закона. Вплоть до смертной казни.

Подъячий сел в карету. Кучер держал лошадей под уздцы. Дверца захлопнулась.

– Расступись! – крикнул офицер стражи.

Толпа раздалась в стороны, образуя коридор. Люди жались к стенам.

Карета тронулась.

Я смотрел, как она проезжает мимо – в шаге от меня. Видел профиль подьячего в окне. Он смотрел прямо перед собой, на дорогу. Мы для него перестали существовать.

Карета выехала с площади. За ней ушла половина стражников, чеканя шаг. Остальные начали медленно отступать, не разрывая строй. Лучники спустились с крыш последними.

Через пять минут площадь опустела. Только мы остались. Сотни людей, которым только что объявили смертный приговор.

Угрюмый стоял неподвижно и смотрел вслед уехавшей карете.

– Гриша, – позвал Волк. – Гриша, они уехали. Можно…

– Что можно? – Угрюмый повернулся к нему. Голос его был мёртвый. – Что теперь можно, Волк? Догнать карету? Зарубить подьячего? И что дальше?

Волк промолчал.

– Две недели, – Угрюмый провёл рукой по лицу. – Две чёртовы недели. Зимой. Куда я их поведу? – Он обвёл взглядом толпу. – Куда я поведу этих людей?

Я молчал, глядя на площадь и думал.

Женщина на коленях всё ещё выла, раскачиваясь вперёд-назад. Старика усадили на ступени, он дышал тяжело, хватая ртом воздух. Дети жались к матерям. Мужчины стояли, опустив руки.

Вот так выглядит поражение, – подумал я. Не кровь и не трупы. Просто люди, у которых отняли надежду.

Варя протиснулась ко мне. Сенька по-прежнему держался за её руку. Глаза у него были огромные и испуганные.

– Саша, – прошептала она. – Что нам делать? Что нам теперь делать?

Я посмотрел на неё, на Сеньку. Угрюмого, а потом на людей вокруг и понял: если сейчас промолчу – район умрёт ещё до сноса. Эти люди просто лягут и будут ждать смерти.

– Собери наших, – сказал я Варе. – Всех. Сюда.

– Зачем?

– Делай.

Она кивнула и исчезла в толпе.

Я повернулся к Угрюмому:

– Григорий. Мне нужна бочка.

Он посмотрел на меня непонимающе:

– Какая бочка?

– Вон та. – Я указал на перевёрнутую бочку у стены дома. – Мне нужно, чтобы люди меня видели.

Угрюмый посмотрел на меня внимательно. Потом в его глазах разгорелась искра понимания.

– Ты хочешь… говорить с ними?

– Да.

– И что ты им скажешь, Александр? – Он шагнул ближе, понизил голос. – Что всё будет хорошо? Что мы справимся? Они не дураки и знают, что мы в заднице.

– Я скажу им правду.

– Какую правду?

Я посмотрел ему в глаза:

– Что у нас есть шанс. Один. Маленький. И что я собираюсь за него драться.

Угрюмый молчал, а потом кивнул с тяжелым вздохом.

– Волк. Притащи бочку.

Волк притащил бочку, поставил у стены, но прежде чем я успел на неё забраться, нас окружили.

Сначала подошли двое – мужик в рваном тулупе и женщина с младенцем на руках. Потом ещё трое. Потом десяток. Через минуту вокруг нас с Угрюмым сомкнулось кольцо из нескольких десятков человек.

– Гриша, – мужик в тулупе схватил Угрюмого за рукав. – Гриша, что делать-то? Ты же голова тут, ты скажи…

– Куда идти? – перебила женщина с младенцем. Голос ее срывался. – У меня пятеро! Муж умер! Куда я их дену⁈

– Может, к родне в деревню? – неуверенно предложил кто-то.

– Какая родня⁈ – взвился худой парень с перевязанной рукой. – У меня родня здесь! Вся! В Слободке!

Угрюмый стоял, как каменный. Я видел, как ходят желваки на его скулах. Он не знал, что ответить. Впервые на моей памяти – не знал.

– Гриша! – Из толпы протиснулась старуха. Маленькая, сгорбленная, в чёрном платке. Вцепилась в его рукав скрюченными пальцами. – Гришенька, сынок, как же так? Я тут сорок лет живу. Тут муж мой помер, тут дети выросли… Куда мне идти? Зима ведь… Я же замёрзну…

Голос её дрожал. По морщинистым щекам текли слёзы.

Угрюмый посмотрел на неё – и я увидел, как что-то в нем ломается. Этот человек мог зарезать врага, не моргнув. Мог командовать бандитами, держать в страхе целый район, но перед плачущей старухой он был бессилен.

– Баба Нюра… – он накрыл её руку своей ладонью. – Я…

– Ты же всегда нас защищал, – она смотрела на него снизу вверх. – Всегда. От воров, от лихих людей… Защити и сейчас, Гришенька. Пожалуйста…

Угрюмый молчал. Горло его дёрнулось. Он сглотнул.

– Я не знаю, – выдавил он наконец. – Баба Нюра, я… не знаю.

Старуха отшатнулась, отпустила его рукав.

Толпа заволновалась. Я слышал обрывки разговоров:

– Не знает он…

– А кто знает⁈

– Пропали мы…

– Конец нам…

Мужик в тулупе схватил Угрюмого за грудки:

– Как это «не знаешь»⁈ Ты же Угрюмый! Ты тут главный! Делай что-нибудь!

Волк дёрнулся вперёд, но Угрюмый остановил его жестом.

– Что я сделаю? – Голос Угрюмого был глухой инадломленный. – Пойду зарублю подьячего? Стражу? Посадника? – Он развёл руками. – И что потом? Пришлют войско. Вырежут всех. Не только меня – всех вас.

Мужик отпустил его. Отступил на шаг.

– Значит, конец, – сказал он мёртвым голосом. – Значит, всё…

– Может, договориться? – робко предложила молодая женщина. – Заплатить кому надо?

– Чем платить⁈ – огрызнулся худой парень. – Крысами из подвала⁈

– А если к Посаднику? Попросить, объяснить…

– Ага, он тебя на порог пустит, – хмыкнул кто-то горько. – Жди.

Я слушал их. Слушал, как надежда уходит из голосов. Как отчаяние сменяется апатией и люди сдаются – один за другим.

Варя вернулась. За ней – Тимка с Антоном, ещё несколько человек из наших. Она протиснулась ко мне:

– Саша, все здесь. Что ты задумал?

Я не ответил, оглядывая толпу.

Баба Нюра сидела прямо на снегу, раскачиваясь и что-то бормоча. Женщина с младенцем прижимала его к груди, младенец надрывался плачем. Мужчины стояли, опустив головы.

Вот оно дно. Ниже падать некуда и именно поэтому можно оттолкнуться.

Я шагнул к бочке.

– Григорий, – позвал я.

Он обернулся. Глаза его были потухшие.

– Мне нужно, чтобы они замолчали. Хотя бы на минуту.

Он смотрел на меня, а потом что-то изменилось в его лице. В глазах появилось – не надежда, нет. Скорее – любопытство. Интерес умирающего к тому, кто обещает чудо.

– Волк, – бросил он. – Помоги.

Волк кивнул. Набрал воздуха в грудь и заревел – так, что голуби взлетели с крыш:

– ТИХО!!!

Толпа вздрогнула. Замолчала.

Я забрался на бочку. Лица людей повернулись ко мне. Измученные, заплаканные, потерянные. Они смотрели без надежды – просто смотрели, потому что больше смотреть было не на что.

Я обвёл их взглядом и начал говорить.

– Значит так, – негромко сказал я, но в тишине голос разнёсся по всей площади. – Хватит выть.

Кто-то охнул. Другие начали возмущенно шептаться.

– Да как он смеет…

– Кто это вообще такой?

– Это Повар, – ответил чей-то голос. – Тот самый.

Я не обращал внимания и продолжал:

– Вы хотите знать, что случилось? Я скажу. Нас решили стереть. Не потому что мы кому-то мешаем. Или вы думаете им действительно нужны здесь склады? – Я обвёл их взглядом. – Все просто. Мы для них – грязь под ногами. Опасный и бедный район. Никто не будет защищать трущобы. Богатеям плевать. Да всем плевать.

Повисла тишина. Даже младенец перестал плакать.

– Вот такая правда, – сказал я. – Нравится? Мне тоже нет.

Мужик в тулупе шагнул вперёд:

– И чего ты тогда вылез? Добить нас решил?

– Нет. Я решил вам кое-что объяснить.

– Чего объяснить?

Я посмотрел на него:

– Что у нас есть шанс.

Горький смех прокатился по толпе.

– Шанс? – Худой парень с перевязанной рукой сплюнул под ноги. – Какой шанс, мужик? Ты указ слышал? Две недели – и всё. Приедут, сломают, выкинут на мороз.

– Слышал, – кивнул я. – Две недели. Четырнадцать дней. Знаешь, что можно сделать за четырнадцать дней?

– Сдохнуть?

– Можно и сдохнуть, – согласился я. – А можно – победить.

Снова послышался смех, но уже тише. С ноткой сомнения.

– Ты больной? – спросила женщина с младенцем. – Какая победа? Против кого? Против Посадника?

– Против указа.

– Указы не отменяют!

– Отменяют, – возразил я. – Если становится невыгодно их исполнять.

Угрюмый шагнул ближе к бочке и взглянул на меня снизу вверх, прищурившись:

– Говори яснее, Александр. Люди не понимают.

– Хорошо. Ясно, так ясно. – Я повернулся к толпе. – Слободку сносят, потому что это – дыра. Грязная, нищая, никому не нужная. Верно?

Люди молчали, потому что это очевидный факт.

– А теперь представьте, – продолжил я, – что Слободка вдруг перестала быть такой какая она есть сейчас. Что здесь открылся трактир, где ужинает сам Посадник, собираются богатые купцы и знатные господа. Подают еду, которой нет больше нигде в городе.

Кто-то хмыкнул:

– Ага и свиньи полетят.

– Свиньи не полетят, – отрезал я. – А ресторан откроется. «Веверин». Через две недели.

Варя вскинула голову. Угрюмый нахмурился.

– Постой, – сказал он. – «Веверин» ещё не достроен. Там крыша течёт, стены…

– Достроим.

– За две недели⁈

– За две недели.

Толпа заволновалась. Они не верили – но слушали.

– И что с того? – спросил мужик в тулупе. – Ну откроешь ты свой трактир. Дальше что?

– Дальше – я приглашу на ужин Посадника.

Народ вытаращился на маня во все глаза. Только что рты не пораскрывали от удивления.

– Ты… что? – мужик решил, что ослышался.

– Приглашу Посадника. И он придёт.

– С чего бы ему приходить в Слободку⁈

– С того, что я накормлю его так, как он никогда в жизни не ел. – Я обвёл их взглядом. – Вы не понимаете. Еда – это оружие. Самое сильное оружие на свете. Сильнее мечей, сильнее денег. Человек, которого ты накормил – твой должник. Человек, которому ты дал лучший ужин в его жизни – твой союзник.

Баба Нюра подняла голову и смотрела на меня, вытирая слёзы грязным рукавом:

– И ты думаешь… Посадник отменит указ? Из-за еды?

– Из-за еды – нет. Из-за выгоды – да. Баба Нюра, Посаднику плевать на нас, но ему не плевать на свою репутацию. Если Слободка станет местом, куда ходят богатые и знатные – сносить её станет невыгодно. Это же скандал. «Посадник уничтожил модный район». Купцы обидятся. Бояре возмутятся. Жёны боярские – те вообще съедят его живьём.

Кто-то в толпе нервно хихикнул.

– Ты серьёзно? – спросил Угрюмый. – Это твой план? Накормить богатеев и надеяться, что они за нас впишутся?

– Не надеяться. Заставить.

– Как?

Я встал, выпрямился во весь рост:

– Две недели. За это время «Веверин» должен стать лучшим трактиром в городе. Не хорошим – лучшим. Таким, чтобы о нём говорили на каждом углу. Таким, чтобы попасть туда считалось честью. Я сжал кулак. – И тогда снести Слободку станет политическим самоубийством. Ни один Посадник на это не пойдёт.

Повисла тишина.

Потом худой парень спросил:

– А если не получится?

– Тогда сдохнем, – честно ответил я. – Но сдохнем, попытавшись, а не скуля, как побитые псы.

Угрюмый смотрел на меня, а потом усмехнулся – криво, невесело, но усмехнулся:

– Ты совсем отбитый, Повар. Ты это знаешь?

– Знаю.

– И ты правда веришь, что это сработает?

Я посмотрел ему в глаза:

– Я верю, что других вариантов нет. А ты?

Он не ответил. Обернулся к толпе.

– Ладно, – сказал я громче. – Хватит болтать. У меня нет времени уговаривать. Кто хочет сидеть и ждать смерти – идите. Собирайте вещи. Ищите, куда податься. Я вас не держу.

Никто не двинулся.

– Я же буду строить свой трактир и держаться буду за Слободку зубами даже если останусь один. Потому что здесь мой дом! Я, между прочим, много денег за него заплатил! – возмущенно добавил я и народ заулыбался. – Кто хочет драться – будем драться. Каждый из вас должен приложить усилия, чтобы Слободка преобразилась.

– Что ты имеешь ввиду? – спросил старик, стоящий рядом.

– Я строю здесь не просто кухню, а ворота для золота, – я ухмыльнулся и указал рукой на грязную улицу, ведущую к центру: – Сюда поедут кареты с купцами и боярами. Те самые люди, которые никогда не покупали у вас, потому что брезговали.

– И что нам с того? – крикнул кто-то.

– А то! – рявкнул я. – Я привожу сюда деньги. Ваша задача – не дать этим деньгам уехать обратно!

Я указал на знакомого кузнеца.

– Ты, кузнец! Если у твоей кузницы будет чисто, а на дверях висеть красивый фонарь – богач закажет у тебя подковку или другую интересную безделушку, если ты ее сделаешь.

– Развесьте лучшие ткани, приведите в порядок лавки. Пусть они видят мастерство, а не нищету!

– Все остальные! Уберите грязь с дороги. Поправьте заборы. Подумайте, что вы сможете сделать, чтобы заработать. Разумеется, я тоже буду набирать людей в «Веверин».

Я обвел их взглядом:

– Мы делаем из Слободки не «причесанный» район, а Торговый Квартал. Я даю вам поток клиентов. Вы должны быть готовы их встретить. Если мы отстоим район через две недели – цены на вашу работу взлетят втрое. Вы будете работать на себя, но на моих клиентах.

– Но чтобы они приехали – здесь должно быть безопасно и… – я подбирал слово, – … загадочно. Уберите грязь. Оставьте тайну.

Баба Нюра медленно поднялась со снега. Отряхнула юбку. Посмотрела на меня красными от слёз глазами:

– Я старая, сынок. Толку от меня мало, но если надо полы мыть или посуду драить – я могу.

Мужик в тулупе шагнул вперёд:

– Я плотник. Руки есть, голова тоже. Говори, что делать.

Женщина с младенцем прижала его крепче к груди:

– У меня дети. Я не могу работать день и ночь, но готовить умею. И шить. Пригодится?

– Пригодится, – кивнул я.

Худой парень сплюнул снова, но уже как-то иначе – не от злости, а от волнения:

– А, чёрт с тобой. Всё равно терять нечего. Куда идти?

Один за другим люди выступали вперёд. Не все – многие остались стоять. Они явно не верили, что мы можем победить, но это их дело.

Угрюмый наблюдал за этим, скрестив руки на груди. Потом повернулся ко мне:

– Ну что, Повар. Ты их завёл. Теперь не облажайся.

– Постараюсь.

– «Постараюсь» – это не ответ.

Я спрыгнул с бочки. Встал перед ним:

– Я обещаю только одно: я сделаю всё, что смогу. Этого достаточно?

Угрюмый посмотрел на меня. Потом протянул руку:

– Достаточно.

Я пожал её.

– Тогда за работу. У нас четырнадцать дней.

Обратно я шёл быстро. Шагал так, что Тимка едва поспевал. Угрюмый остался в Слободке – организовывать людей, распределять по работам. Каждому нашлось дело. Варя отправилась форсировать стройку.

А мне нужно было вернуться в «Гусь».

– Саша, – Тимка догнал меня, пошёл рядом. – Ты правда думаешь, что получится?

– Получится, потому что отступать нам некуда, а значит все получится.

Тимка замолчал, переваривая услышанное.

Мы миновали рынок. Никто не обращал на нас внимания. Для них ничего не изменилось. Мир продолжал жить свою жизнь.

Десять дней на долг «Гуся». Четырнадцать – на снос Слободки.

Я прокручивал в голове расчёты. Завтра – закрытый ужин. Прогон. Если пройдёт хорошо – послезавтра можно открываться. Если плохо…

Не думай о «плохо». Думай о том, что нужно сделать.

Нужно: довести команду до ума, подготовить меню. Проверить, как идёт стройка «Веверина». Найти способ ускорить её вдвое.

И всё это – параллельно с готовкой, обучением и войной с Гильдией.

Я криво усмехнулся.

– Саша? – Тимка покосился на меня. – Ты чего?

– Ничего. Считаю, сколько часов в сутках.

– И сколько?

– Мало.

Мы свернули на улицу, ведущую к «Золотому Гусю». Знакомая вывеска показалась впереди – позолоченная, поблёскивающая в свете закатного солнца.

Я толкнул дверь чёрного хода. На кухне было тихо. Люди нас ждали.

Настя замерла у разделочного стола с ножом в руке. Гришка замер у корзины с овощами. Агафья – у мойки. Подсобники выстроились вдоль стен. Иван развернулся от очага, скрестив руки на груди.

Все смотрели на меня. На их лицах читались страх, надежда и вопрос, который никто не решался задать вслух.

Матвей шагнул вперёд:

– Саша. Что там?

– Ты знаешь что.

– Снос? – Его голос дрогнул. – Правда?

– Правда.

Настя охнула. Нож выскользнул из её пальцев, звякнул о стол.

– Мой дом… – прошептала она. – Там мама… сёстры…

Агафья села на лавку, уткнувшись лицом в ладони.

– Господи… – выдохнула она. – Господи, за что…

Подсобники начали возмущаться. Петька стукнул кулаком по стене:

– Суки! Твари продажные!

– Тихо! – рявкнул Иван. Гул стих. – Дайте человеку сказать.

Все снова смотрели на меня. Я прошёл на середину кухни, чтобы каждый видел мое лицо и чтобы каждый понял – я не собираюсь никого жалеть и себя в первую очередь.

– Значит так, – сказал я. – Слушайте внимательно, потому что повторять не буду.

– Нас приговорили. Слободку сносят. Ваши дома, мой дом – всё под снос. Дали срок две недели чтобы выселиться в каменоломни.

Настя закрыла лицо руками. Плечи её затряслись.

– Но, – продолжил я, – у нас есть шанс.

Гришка поднял голову:

– Какой шанс?

– Единственный. – Я обвёл их взглядом. – Если «Веверин» откроется вовремя и станет лучшим местом в городе – я сделаю так, что указ отменят. Богатеи не дадут снести район, где они ужинают.

– И ты веришь в это? – тихо спросила Агафья.

– Верю, потому что я знаю как это работает.

Повисло молчание.

Потом Иван хмыкнул:

– Ну и задачка. Две недели на чудо.

– Не на чудо, – возразил я. – На работу. Чудес не бывает. Бывает только труд и желание.

Кирилл появился в дверях, ведущих в зал. Лицо бледное, глаза – как у человека, который услышал собственный смертный приговор.

– Александр… – голос у него сел. – Это правда? Слободка…

– Правда.

– Но… но как же… «Веверин»… твои люди…

– Выживут, если мы не облажаемся.

Он смотрел на меня, не понимая что я имею ввиду:

– Что ты имеешь в виду?

Я шагнул к нему:

– Я имею в виду, что завтрашний ужин решит все. Если наши гости уйдут довольными – у нас появятся союзники. Если уйдут недовольными – мы трупы. – Я ткнул пальцем ему в грудь. – Поэтому ужин должен быть идеальным. Не хорошим или отличным. Идеальным. Поняли? – я оглядел каждого по очереди.

Кирилл сглотнул и кивнул.

Я повернулся к команде:

– Это касается всех. Каждого. – Мой голос стал жёстче. – Я знаю, что вам страшно. Знаю, что хочется бросить всё и бежать спасать семьи, но если вы сейчас уйдёте – спасать будет некого. Через две недели ваши семьи окажутся на улице. В мороз. Без крыши, денег и надежды.

Настя опустила руки.

– Что нужно делать? – спросила она.

– Работать. Как никогда в жизни. – Я оглядел их всех. – Вы должны готовится к завтрашнему ужину как никогда, а потом работать когда мы откроемся. Вы должны показать, что Слободка это не яма и не притон. Если мы выиграем – у вас останется дом. У ваших семей останется дом. Это я вам обещаю.

Гришка выпрямился. Вытер нос рукавом:

– Я с тобой, мастер.

– И я, – сказала Агафья, поднимаясь с лавки.

– И я, – Петька стукнул себя кулаком в грудь.

Один за другим они кивали.

– Хорошо, – сказал я. – Тогда хватит болтать. За работу. У нас не так много времени, чтобы подготовить всё к завтрашнему ужину. И я хочу, чтобы к утру зал и кухня блестели как яйца у кота.

Гришка фыркнул – нервно, но это был смех. Кто-то ещё хихикнул.

– Чего встали⁈ – рявкнул Иван, хлопнув в ладоши. – Слышали, что мастер сказал! Работаем!