Текст книги "Дамская комната"
Автор книги: Жанна Бурен
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)
– А Мари по-прежнему одержима своими миниатюрами?
– Она принесла в жертву им все остальные занятия и тратит все свое время на это искусство. Мы нашли ей мастерскую, которую держат монахини. Вместе с четырьмя другими учениками она приобщается там к тайнам приготовления и применения красок.
– Что ж, она выбрала благородное искусство. Почти такое же прекрасное, как и искусство трувера…
Действительно, все для Флори было болью и угрызением совести.
Хлопотавшая вокруг обеих женщин, Сюзанна принесла тазик с теплой водой, надушенной шалфеем. Они погрузили в нее пальцы. Другая служанка поставила перед ними поднос со свежими орехами.
– Хорошо ли провела лето бабушка Марг? Как она себя чувствует? Ей уже столько лет…
– Она себя чувствует хорошо, насколько это возможно. Ноги у нее болят давно, но она приспосабливается к этому и к тому же говорит, что лучше правильно думать, чем плохо ходить. Вы же ее знаете. Что бы я ей ни предлагала, она упрямо остается у себя, как и во времена своей юности, и по-прежнему не желает переехать ко мне.
– Но в последний раз вы мне говорили, что характер ее смягчился.
– Да, это верно. Мы теперь можем разговаривать с нею без опасения грубости с ее стороны. С годами она становится более ласковой, чем когда-либо. Ведь ей скоро девяносто лет, и вот тогда-то она наконец полностью разоружится! Смотри-ка, совсем как эти вот орехи: до поры скорлупа остается твердой. Потом со временем она разрушается, и открывается сердцевина такая нежная, о чем раньше и подумать было невозможно.
Флори согласилась с матерью. Из всей их семьи, с которой она, несомненно, рассталась навсегда, она по-прежнему любила разговаривать обо всем только с матерью. Кто еще расскажет ей обо всех семейных делах? Они поговорили также и об ее подругах.
– Алиса мне иногда пишет, – сказала она после обеда, когда они с Матильдой снова оказались в саду. – Не видно, чтобы она была очень счастлива со своим Реми.
– Да как она может быть счастлива? Он наверняка ее обманывает без зазрения совести и афиширует свой цинизм по отношению к ней, на который, когда ему протежировала Шарлотта, он был, казалось, неспособен.
Они шли вдоль стены, огораживающей усадьбу со стороны дороги и поворачивавшей к лесу Брешнэй, опушка которого начиналась прямо за садом Флори. В этом месте стояла старинная башня с заостренной крышей, наподобие сторожевой вышки, а рядом был построен небольшой заезжий дом для случайных гостей. Левретка обнюхала дверь этого сооружения и слегка подвыла.
– Сюда, Финетт!
Собака повиновалась. Они пошли по другой тропинке.
Дойдя до места, где стена кончалась и начиналась изгородь, мать с дочерью на минуту задержались, созерцая развернувшийся перед их глазами пейзаж – обширная долина под казавшимся каким-то легким небом, пастбища, леса, виноградные кусты на склонах, а по берегу реки укрепления, башенки, колокольни городских церквей и базилики.
– Я к вам, мадам.
От дороги, проходившей по ту сторону лесной поросли, к ним приближался мальчик лет восьми. Он с привычной уверенностью пробирался через подлесок.
Лицо Флори застыло:
– Что тебе?
– Я должен передать вам вот это.
Он протянул на ладони, не слишком чистой, золотое кольцо, на вид довольно массивное.
– Спасибо. Отправляйся обратно.
– До свидания, мадам.
– До встречи, Дени.
С поспешностью и ловкостью ящерицы мальчик скрылся в зарослях. Собака даже не залаяла.
– Это один из приютских малышей. Я уделяю ему много времени. Недавно его взяли из приюта благотворители, но он по-прежнему привязан ко мне и очень часто выполняет мои поручения.
Флори говорила скороговоркой, казалось, что ее охватило такое внезапное возбуждение, которое ей было трудно контролировать.
Матильда ни о чем не спросила, сделала вид, что ее интересует только заведение Гран-Мон, пыталась было успокоить дочь, но уехала от нее, так и не достигнув этой цели, с головой, наполненной опасениями и предположениями.
II
Беранжер Эрно внимательно слушала врача.
– Метр Брюнель в тяжелом состоянии. Теперь, когда его жена нас не слышит, я могу вам сказать, что меня беспокоят его боли в брюшной полости. Мне не нравится цвет мочи да и вид осадка.
– Может быть, это просто от высокой температуры.
– Что может объяснить температура? А эта изнуряющая его рвота?
– Он уже три дня в таком состоянии.
– Вот именно! Это вовсе не простое недомогание. Только желчная инфекция может объяснить все, что с ним происходит.
– Теперь ясно, что вино на таволге, которое ему давали для уменьшения жара, не дало никаких результатов, хотя это и очень хорошее жаропонижающее средство.
– Да, при простой лихорадке, но вовсе не в данном случае. По-видимому, мы имеем дело с чрезмерным выделением черной желчи, что осенью случается довольно часто и всегда приводит к тяжелому состоянию.
– Не думаете же вы, однако, что есть опасность смертельного исхода?
– Я не могу с определенностью это утверждать, но вылечить это нелегко, уж поверьте мне!
С этими словами он ушел, оставив свою собеседницу в одиночестве. В окно она видела, как черный плащ скрылся за углом.
Беранжер заперла калитку и медленными шагами пересекла двор, направляясь обратно к дому, из которого только что вышла с врачом.
Она была озабочена, как не повезло ее гостю перед самым отъездом! Болеть неприятно и дома, ну а в дороге или же в чужом доме одинаково стеснительно как для гостя, так и для хозяев.
Вдобавок ко всему это случилось в полный разгар сбора винограда! Тур опустел, владельцы виноградников присутствуют при сборе, не говоря уже о поденщиках, для которых наступило самое время заработка. Эта случившаяся совсем не вовремя болезнь не позволила мадам Эрно отправиться в Монришар, куда на этот раз ее мужу пришлось поехать одному, в нарушение многолетнего обыкновения. Хозяйка Дома была вынуждена остаться из-за Брюнелей, что было ей очень досадно. На виноградники уехали все обитатели их дома. Каждый участвовал в сборе сладких ягод, происходившем с большим подъемом, с песнями, весело, со смехом и вольностями, и все это вместе создавало атмосферу праздника, продолжавшегося несколько дней кряду и закапчивавшегося настоящим пиршеством, где пили и ели столько, что многие уже ранним вечером валялись под скамейками. Царило безудержное веселье.
Увы, всего этого она на этот раз была лишена!
Недовольство Беранжер было заметно окрашено раздражением. За улыбками, приличествовавшими положению этой хорошо сохранившейся, без единого седого волоса, любезной женщины средних лет, прятался жесткий эгоизм. Преувеличенная сентиментальность, любезность торговки, любовь к цветам и животным оставляли в неприкосновенности ее сухую и практичную душу. Всему на свете она предпочитала свои удобства, свои удовольствия и свои радости. Чужие беды она разделяла лишь в зависимости от того, какое участие в них ей приходилось принимать. У нее было обыкновение принимать у себя Брюнелей, демонстрируя большую дружбу, потому что коммерция ее мужа во многом зависела от укреплявшегося с каждой встречей сотрудничества между двумя ювелирами. Да большего от нее и не требовалось. Но случившееся вынуждало ее пожертвовать участием в этом всеобщем празднике в пользу в высшей степени неприятных хлопот. Это выводило ее из себя.
Матильда ожидала возвращения хозяйки дома у дверей комнаты больного.
– Что сказал вам доктор? – спросила она почти шепотом, чтобы Этьен не мог ее услышать, но не скрывая тревоги.
– Он считает, что всему виной избыток черной желчи, что, кажется, случается довольно часто в это время года. Прописанное лекарство должно помочь вашему мужу.
– Доктор показался мне очень озабоченным.
– Что вы хотите, дорогая, мерт Брюнель человек уже не первой молодости! В его возрасте организм менее стоек, чем в двадцать лет и даже в сорок. Но при хорошем уходе…
– Да, да, – проговорила Матильда, опуская голову, – я понимаю.
Сердце ее сжалось в ужасной тревоге.
– Извините меня, – сказала она, – я должна вернуться к мужу.
Понимая эту необходимость, Беранжер не удерживала свою гостью.
Матильда тихо затворила за собой дверь, убедилась в том, что Этьен дремал, и уселась у кровати, занавески которой были высоко подобраны и связаны узлами. Изнывавший от жара, с коричневыми кругами вокруг глаз, ювелир дышал с трудом, а когда отступали приступы боли в животе, он часами лежал без движения. Что делать? Ни розовый мед, который он принимал, ни промывания желудка отваром из дубовой коры не приносили ему облегчения.
Матильда понимала, что состояние больного внушает опасения. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понимать, что жизни его угрожает опасность. Вот уже трое суток на ее глазах повторялись эти приступы, эти обострения болезни, лишавшие его сил сопротивляться ей.
Матильда встала, вытерла пот, выступивший на лбу, на толстой коже щек и на тяжелом подбородке Этьена.
«Господи, не дай ему умереть так, в чужом доме, вдали от семьи, от родного очага! Излечи его, о Ты, излечивший со времени Своего пришествия к нам всех тех, кто с такой верой молил Тебя».
Накануне она побывала в монастыре у Кларанс, просила ее молиться и призывать других к молитве за выздоровление отца. Затем отправилась в базилику святого Мартина умолять чудотворца снизойти до них. Она была убеждена в силе молитвы, исполненной такой веры, такой надежды, что Бог смилостивится, и не переставала звать Его на помощь.
Вошла Маруа с охапкой пахнувших смолой веток, бросила их на горевшие в камине поленья. Сразу же вспыхнуло пламя. Комнату заполнил аромат леса, будивший воспоминания и грезы.
– Я приготовлю ему отвар из крапивы с ежевикой и положу туда побольше меду, – сказала служанка, прежде чем выйти из комнаты. – От выпитой утром чашки ему вроде бы полегчало.
– Хорошо, Маруа. Ему надо пить как можно больше, а это твое лекарство стоит любого другого.
– Что прописал доктор?
– Какое-то новое средство на меду, которое он закажет и пришлет с аптекарем из Арси.
Их прервал стон больного. Снова начинался приступ боли. Подступила тошнота, и он наклонился над тазиком, поданным Матильдой. Тщетные усилия, которые он прилагал, чтобы освободить свои внутренности от мучившего его содержимого, обессиливали его, и он, в полном изнеможении, покрывался потом.
– Я больше не могу, – проговорил он, едва переводя дух. – Эта боль невыносима. Неужели нельзя ничего сделать, чтобы было полегче?
Матильда вытерла мужу лоб очень тонкой салфеткой, смоченной в душистом уксусе.
– Вы скоро примете лекарство, в которое входит порошок мака, – ласково сказала она. – Вам должно стать легче, мой друг.
– Да услышит вас Бог! Я совсем обессилел!
Прописанное лекарство дало очень небольшую передышку Этьену, и приступы боли наутро снова возобновились. Было ясно, что его состояние не улучшается, истинные причины этого оставались неизвестными.
– Мне ничего не помогает, – заметил больной около полудня. – Нужно смотреть правде в глаза: дело пропащее!
– Прошу вас, друг мой, не теряйте мужества. Верьте в лучшее.
Ювелир покачал головой, пылавшей жаром, с выражением полной безнадежности.
– Пора подумать о том, чтобы позвать священника, дорогая, – сказал он, помолчав. – Мне нужно собороваться, исповедаться и причаститься.
Матильда склонилась над мужем, прикоснулась губами ко лбу.
– Я сделаю все, что вы хотите, Этьен, – проговорила она, удивившись такой спокойной покорности судьбе, выказанной в такой момент этим человеком, которого она так часто видела бурно восстававшим против обстоятельств, далеко не таких серьезных, как его состояние. – Но не кажется ли вам, что, прежде чем исповедаться, было бы хорошо позвать Флори, и как можно скорее, чтобы вы помирились с нею и простили ее? Не можете же вы желать совершения этого такого торжественного таинства, не проявив милосердия к собственной дочери.
– Я знал, что вы заговорите со мной об этом, Матильда, и вы правы, но видите ли, все во мне восстает против…
– С тех пор как вы заболели, мой друг, я много думала о том, что с нами происходит. Не кажется ли вам, что Господь послал вам болезнь здесь, в Туре, а не в Париже, как раз для того, чтобы вы были ближе к своему ребенку в эти такие важные часы вашей жизни, чтобы она была, так сказать, под рукой, чтобы вы наконец смогли благодаря этой близости помириться с нею? Проявите великодушие, Этьен, умоляю вас, сжальтесь над грешницей, которая вам по-прежнему так дорога несмотря ни на что! Уж если вы намерены просить прощения у Господа за ваши собственные прегрешения, начните с прощения того, кто вас обидел! Бог воздаст вам и либо вылечит вас, либо позволит предстать перед Ним раньше, чем мы могли бы об этом подумать. Заклинаю вас, не забывайте, что сказано: «Не судите, да не судимы будете!»
Этьен слушал жену с закрытыми глазами. Последовало долгое молчание. О чем они думали, к чему приходили? Больной в ознобе содрогнулся.
– Так пошлите же за Флори, но передайте и священнику, чтобы он был наготове.
– Благослови вас Бог, Этьен. Все будет сделано, как скажете.
Следующие часы показались всем очень долгими. Боли не отступали. Следовавшие один за другим приступы сотрясали несчастное тело, выворачивали наизнанку желудок.
«Пот, гной и кровь, – повторяла про себя Матильда. – Кровь, пот и гной. Так вот каков конец нашей телесной жизни! Вот из чего мы сделаны! И из-за этой-то жалкой плоти, обреченной на разрушение, мы рискуем своими душами, совершаем тысячи безумств, отрекаемся от своего духовного предназначения! Разве должны мы допускать, чтобы нас ослепляло зло, в слабости своей поддаваться своим инстинктам!»
Она осторожно взяла руку мужа, бессильно вытянувшуюся на простыне, и сжала ее в своей.
«Господи, сделай так, чтобы моя жизнь вошла в его вены, чтобы я смогла поделиться с ним своим здоровьем, чтобы он оставался со мной, чтобы я могла доказать ему свою бесконечную любовь, поднявшуюся во мне, как только я увидела его в опасности!»
Это не был страх смерти. Матильда, часто думавшая о ней и старавшаяся к ней подготовиться, для самой себя ее не боялась.
Нет, не последнего часа нужно бояться, а единственно лишь расставания на этом свете, самого факта отсутствия, утраты обычной нежности, бояться остаться наедине с прошлым, а также с настоящим и будущим. Она чувствовала, что без Этьена будет навсегда лишена какой-то части самой себя.
Когда в комнату вошла Флори, ее мать, потерявшаяся в своих мыслях, этого не услышала. Просто она оказалась вдруг рядом с ней, посреди этой комнаты, в своем накрахмаленном апостольнике, в черном платье, с лицом, иссеченным осенним ветром, с огромным упованием, смешанным со страхом и печалью, в глазах.
Матильда встала ей навстречу.
– Дочка!
Они крепко обнялись, с чувством одновременно боли и счастья и рядом друг с другом склонились к изголовью постели больного.
– Этьен… пришла наша дочь…
Он поднял веки, посмотрел на два склонившихся к нему лица, отвернул голову. Лицо его свело судорогой, которая внезапно сотрясла и все его тело. Он слишком страдал, чтобы говорить? Была ли это телесная мука, или же с таким трудом возвращались к нему родительские чувства, заглушавшиеся столько лет?
Матильда тронула пальцами руку, по которой пробегали волны затихавшей дрожи.
– Друг мой, друг мой…
Лихорадочные глаза снова устремились на Флори.
– Дочь моя, – проговорил наконец метр Брюнель, – я не могу уйти, не повидав вас, не заключив с вами мира. Забудем все то зло, какое мы причинили друг другу, ведь вы теперь искупаете все свои ошибки. Я от всего сердца прощаю вам их. Да простит Бог и мне мои грехи, как прощаю я ваши.
Молодая женщина встала на колени у постели. Рука, казалось, умирающего отца легла на ее лоб одним пальцем начертала на нем крест.
– А теперь поцелуйте меня, дорогое мое дитя.
Флори прикоснулась губами к горьким морщинам лба, там, где начинались влажные от пота волосы.
– Отец…
Рыдания не дали ей говорить.
– Ваша мать мне только что говорила, что Бог хорошо сделал, послав мне болезнь, когда я рядом с вашим домом. Чтобы мы могли увидеться перед моим концом. И вы…
Он не смог закончить мысль. В животе у него снова бушевала боль.
Обессиленная, сокрушенная, Флори видела, как развивался этот новый приступ. Когда Этьен, обессилев, упал на подушку, Матильда поддерживавшая его, повернулась к дочери.
– Пусть он теперь отдохнет. Наверное, вам лучше пойти домой, пока еще светло. Здесь вы будете лишь напрасно терзаться видя его страдания. Для него ничего уже нельзя сделать. Никому в том числе и вам, мое любимое дитя.
Голос ее дрогнул.
– Приходите завтра, – проговорила она еле слышно.
Во взгляде, который она встретила, стоял невысказанный вопрос: завтра?
– Я буду держать вас в известности о его состоянии, – добавила наконец она, с трудом выговаривая слова. – Что бы ни случилось, я вам сообщу, обещаю вам это.
– Прежде чем уйти, позвольте мне поблагодарить вас. Я уже не осмеливалась рассчитывать на примирение, которого мне так не хватало и которого я, разумеется, недостойна, но в котором чувствовала такую необходимость. Я не вынесла бы, если бы он ушел, не простив и не благословив меня в последний раз!
Женщины с рыданиями расстались.
Выходя с Сюзанной из дома, Флори встретила священника, перед которым шел мальчик из церковного хора, позванивая в колокольчик. Священник шел соборовать умиравшего. Она уступила дорогу и перекрестилась, задрожав всем телом.
– Сюзанна, – сказала она, поднимаясь в двуколку, ожидавшую их у ворот, – бери вожжи и правь сама. Я не в состоянии это делать, и лошадь сразу это заметит.
Усевшись рядом со служанкой, она без единого слова положилась на нее и ехала, не замечая знакомых улиц.
Почему нужно было, чтобы прощение отца пришло не тогда, когда она еще этого заслуживала своей жертвенной жизнью, на которую себя обрекла? Еще в прошлом году она приняла бы без всякой задней мысли его благословение, думая лишь об исцелении, которому послужило бы их новое обретение друг друга. Теперь же это больше невозможно! В комнате отца она без конца спрашивала себя о правомерности своего присутствия у постели больного. Проявил бы он такую же снисходительность, если бы знал, что она снова впала в свой грех? Конечно, нет!
Движимая ударом, испытанным при получении материнского письма, в предвкушении встречи с отцом, которой она так долго ждала и на которую надеялась, но, увы, вовсе не при таких обстоятельствах, она отправилась туда как сумасшедшая, не дав себе времени даже задуматься над этим, слишком взбудораженная, чтобы найти в себе мужество снова все поставить под вопрос.
Когда она говорила матери о своей потребности в этом, она была совершенно искренна. В этом было ее единственное оправдание: семь лет ждала она этого часа. Однако, как и должно было быть в ее судьбе, отмеченной клеймом попранного долга, этот такой желанный час приходил тогда, когда она больше не могла жить без ощущения своей вины.
Она теперь корила себя за то, что поселилась в Туре… Но можно ли отказать умирающему отцу в его просьбе, которая ему наверняка многого стоила, так долго не созревала, когда она становится его последней волей? Конечно, нет. Но что же ей делать?
Упасть на колени, войдя в комнату, в которой затухала его жизнь, признаться в своих новых грехах? Нанести еще один удар сердцу, перенесшему уже столько ударов? Еще раз погрузить его в горе в тот самый момент, когда он явно на пороге смерти? Нанести ему рану в момент перехода в мир иной? Мыслимо ли это?
– Мы дома, мадам.
Ворота открылись, и двуколка въехала в усадьбу под лай тут же выскочивших собак. Обычность этого несколько успокоила Флори.
«Я сделала единственное, что могла, – сказала она себе, – принесла мир, даже если это был и обман того, кто удостоил меня своим прощением».
Октябрьские сумерки предвещали конец дня, который был теплым. Над рекой поднимался туман, ложившийся на склоны холма. Со стороны деревни, где сжигали мертвые листья, доносился запах дыма. Вдыхая осенний воздух, молодая женщина вновь ощутила себя на грани отчаяния. Этим же утром к ней приходил Дени, с тем же золотым кольцом. Неужели ей придется этой же ночью обмануть доверие умирающего отца?
– Идите в дом, мадам, вредно дышать вечерним воздухом, когда ложится туман. Пойдемте скорее.
Войдя в залу, она подошла к камину, протянула руки к огню. Сюзанна унесла ее плащ.
– Ужинать мне не хочется.
– Но надо же поддерживать силы. Не хотите же вы подорвать свое здоровье только потому, что заболел метр Брюнель. Кому это нужно? Съешьте хоть немного супа, печеное яблоко, сыру.
– Как скажешь, но есть мне совсем не хочется.
Она была в таком же состоянии, как в свое время на улице Писцов, когда знала, что идет навстречу своей гибели, и не делала ничего, чтобы это предотвратить. Впоследствии она научилась, однако, проявлять энергию, когда ей пришлось обречь себя на суровую, строгую жизнь, когда речь шла о наказании самой себя за детоубийство, которое закон признал лишь несчастным случаем, хотя сама она чувствовала виновной в смерти сына себя. Последовавший ужас, стыд, долгое угнетенное состояние… Филипп! Незабываемое выражение лица Филиппа, находившегося в полубреду, это лицо человека, пригвожденного к позорному столбу, словно разрезанного на куски… общее презрение, добровольное изгнание, годы покаяния – все это такое тяжелое прошлое, оказывается, не имело никакой власти над нею, оставило ее такой же беззащитной, как и в шестнадцать лет, перед тем, кто преодолел все препятствия на пути к ней?
– Я иду спать, Сюзанна.
Она дала себя раздеть перед огнем пылавшего камина, вошла в свою комнату и улеглась в заботливо согретую грелками постель, простыни которой отдавали запахом раскаленных углей.
– Спокойной ночи, Сюзанна.
– Спокойной ночи, мадам.
Дверь за служанкой закрылась.
Таким же, как вот этот, осенним вечером к ней вернулся Гийом.
Тогда, после ужина, не имея таких, как сегодня, причин спрятаться под одеяла, она вышла со своей борзой немного прогуляться перед сном. Было еще светло и не холодно. Тумана не было, а между ветвями деревьев в плодовом саду виднелась поднимавшаяся по небу луна в первой четверти.
Она помнит, как, проходя мимо погреба, вдохнула аромат молодого вина. Сбор урожая был завершен.
Внезапно собака пугливо залаяла. Сторожевая в это время лакала свой суп на кухне, а на Финетт нельзя было надеяться, если бы пришлось от кого-то защищаться.
В вечернем мраке чернели стволы яблонь и других деревьев, и когда от одного из них отделилась тень человека, можно было подумать, что это раздвоилось дерево.
Флори испугалась. И пришла в ужас, узнав подошедшего.
– Вы!
Что он сказал в оправдание своего появления? Он говорил о своих страданиях, блужданиях по свету, о страданиях и раскаянии, о своей по-прежнему жившей любви, о решении никогда не стремиться ее увидеть снова, о невыносимом страдании, о пожиравшей его любви, о том, как он ее разыскивал, о прошлом, о не отпускавшей его боли, о том, как она ему необходима, как безгранична эта потребность, владевшая им целиком.
Когда она стала требовать, чтобы он ушел и никогда больше не возвращался, она сама не верила в то, что говорит. Она уже поняла, что семь прошедших горьких лет ее не изменили, что она по-прежнему во власти этого человека, что ему достаточно лишь одного самого незначительного движения, от которого он пока воздерживался, чтобы вновь овладеть ею, и что потом все начнется сначала!
Она, однако, продержалась несколько недель. Потому что так захотел он сам. Узнав наконец о том, где она находится, Гийом обосновался со своим делом в Лоше, купив загородный дом – небольшую усадьбу между этим городом и Вансэем. Он поселил там садовника с женой и сам приезжал туда довольно часто. Именно отсюда он начал новое завоевание Флори, не давая ей покоя. Уходил всего час на то, чтобы верхом доехать до ее дома, где он появлялся всегда поздним вечером, чтобы его не заметили люди Флори. В заброшенной в лесу лачуге, на небольшом расстоянии от дома своей возлюбленной, он привязывал лошадь, чтобы защитить ее одновременно от непогоды, от диких зверей и от нескромных глаз, перелезал через стену и присоединялся к Флори сначала в плодовом саду, потом, с наступлением холодов, в башне с заостренной крышей, выглядевшей как сторожевая вышка замка, которая была совсем рядом. Первое время она пробовала запираться у себя в комнате, не выходить наружу, но тогда он ухитрялся подобраться к самому дому, тихо, терпеливо стучал в дверь, выходившую в сад, и ждал сколько угодно времени, пока она не выходила, рискуя быть обнаруженным.
Таким образом она принимала его в самом дальнем конце усадьбы. Сначала это были чисто платонические свидания, когда она изощрялась в своих попытках убедить его в том, что между ними ничего не может быть, что все кончено. Видимо, этим ее словам не хватало убедительности, да она и сама в них не верила, поскольку в один прекрасный вечер он без единого слова привлек ее к себе с таким огнем в глазах, что от этого одного закачалась вся выстроенная было ею стена.
За зиму Дело продвинулось мало, зато весна бросила их в объятия друг друга с таким неистовством, которое заставило позабыть обо всем на свете. Не принесло передышки и лето.
Небольшая комнатка, обустроенная в их убежище, заполнялась исступленным восторгом, без которого они больше не могли обходиться, который отдавал их в безраздельную власть друг другу, приковывал ее к нему. Никогда не пресыщаясь, они отдавались утолению своей любовной жажды с пылом и с тревогой, смесь которых придавала их наслаждению вкус горького перца.
– С того самого момента, когда я впервые вас увидел, любовь моя, я понял, что вы единственная женщина, с которой я смогу познать такие удовольствия, – говорил он в минуты затишья.
– И я, Гийом, тоже быстро поняла, что нам суждено вместе гореть на этом огне, – отвечала она голосом, в котором звучали фатализм и вызов.
Наступила осень, не укротившая этой потребности их плоти. Смогут ли они когда-нибудь насытиться друг другом?
Их влечение усиливалось ощущением жизни среди опасностей, лишь возбуждавшим взаимную чувственность. Постоянно эта опасность быть застигнутыми врасплох, обнаруженными, разоблаченными, подвергнуться наказанию за адюльтер: ведь Флори все еще официально была замужем, да при этом за крестоносцем, к тому же собственным кузеном Гийома! И еще одна опасность для Флори – возможно, самая страшная – зачать еще одного ребенка…
Когда она рассказала своему любовнику о выкидыше, последовавшем после той их преступной ночи, он пожалел о гибели маленького существа, которое стало бы еще одним связывающим их звеном, она знала, что, несмотря на неизбежный скандал, он не был бы недоволен, если бы узнал, что она ждет нового ребенка. Еще одно доказательство безумия, во власти которого они находились… но акушерка сказала своей пациентке после того случая, что она никогда больше не сможет забеременеть. Так ли это в действительности? Что ей, в конце концов, известно об этом? Флори сомневалась в таком приговоре, но с не меньшей силой предавалась своей пагубной любви, с такой исступленной отвагой, что порой это отсутствие чувства меры вызывало у нее приступы отчаяния, казалось бы оставшиеся в прошлом.
Бывали, однако, дни, когда ее охватывали волнение и растерянность, лишавшие ее сил. Она не могла больше исповедоваться, уже год как не причащалась и не осмеливалась больше молиться. Да и что она могла бы сказать Господу? Она порвала молчаливое соглашение, обещавшее ей божественную снисходительность к ее первым прегрешениям, если она исправится. Мечтать об этом было уже невозможно! Она видела, как все быстрее ее несет к черной бездне вечной смерти, и не знала, за что ухватиться, чтобы замедлить падение в нее. Отсюда и то исступление, с которым она по ночам шла навстречу к своей казавшейся ей неотвратимой гибели.
Золотое кольцо служило ей знаком каждой предстоящей встречи. Маленький Дени, усыновленный супругами-садовниками, занимавшимися хозяйством меховщика, был для них курьером.
«Утром Дени принес мне кольцо, – размышляла Флори, лежа в постели по возвращении из Тура. – Значит, Гийом скоро будет меня ждать там, внизу. Но это же невозможно! Не сейчас! Не этой ночью! Не после этих минут, проведенных у изголовья постели отца!»
«Как всегда, когда все в доме уснут, я пойду в башню, – решила Флори, – чтобы на этот раз поговорить с Гийомом, рассказать ему о том, что происходит. В конце концов должен же он меня понять! На этот раз дело не в капризе, речь идет о моральном обязательстве перед умирающим… и каким умирающим! Перед отцом, от которого я до нашего преступления не видела ничего, кроме большой нежности, и последние годы жизни которого я так омрачила. Обмануть его еще раз, в этот самый вечер, прекрасно понимая, что это значит, было бы худшей из низостей. Я не могу на это пойти. Если Гийом не поймет этих моих угрызений совести, значит, он любит только мое тело, значит, я погибла ради человека, не достойного такой жертвы!»
