Текст книги "Дамская комната"
Автор книги: Жанна Бурен
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)
II
– Да, слухи ходят, – признала Кларанс.
Юная монахиня скрестила руки на коленях. Черное платье бенедиктинки оживлялось только белыми апостольником и вуалью.
Флори наклонилась к сестре.
– Нет, никогда я не буду знать покоя! – вздохнула она. – Когда Гийом входит в мою жизнь, он буквально переворачивает ее, когда удаляется от меня, я не перестаю мучиться вопросом о том, что он может выкинуть!
– На этот раз дело осложняется его неблагоразумием, – сказала Кларанс– Он словно потерял рассудок. Однако не забывайте, что это вы разбили ему сердце, оборвав вашу связь. Нет, я не осуждаю вас за это решение! Иначе вы поступить не могли. Но не следовало забывать о последствиях.
Кларанс была единственной, кому Флори всегда поверяла свои мысли. Во время их совместной жизни в Пуатье, когда младшая сестра была послушницей, у нее выработалась привычка говорить с нею совершенно откровенно. Трезвость ума и твердость Кларанс помогали ей бесповоротно следовать по пути, который ей пришлось избрать.
– Я надеялась на то, что он уедет куда-нибудь далеко, как это было семь лет назад.
– Да, он мог так поступить. Но, несомненно, предпочел остаться здесь, чтобы чувствовать себя ближе к вам; с одной стороны, чтобы следить за вами, а с другой – в надежде на восстановление отношений.
– Мне было бы более понятно, если бы он бросился ко мне, когда я возвратилась из Парижа, уверенный в том, что я не устою перед его желанием… по правде говоря, даже ждала этого. Но это молчание, это его присутствие, о котором я постоянно догадываюсь и которое никогда не подтверждается, становится угнетающим. Ржание его лошади ночью, в лесу, за стенами усадьбы, силуэт всадника, который я иногда замечаю, выходя из дому, эта своеобразная слежка, молчаливая, но не прекращающаяся день и ночь, – все это просто невыносимо. Словно кречет все более и более суживающимися кругами кружит над своей добычей, прежде чем камнем упасть на нее!
Кларанс перебирали пальцами самшитовые четки, висевшие у нее на поясе. Монастырская приемная, где беседовали сестры, своей серостью располагала к сосредоточенному размышлению. Ее дополняло пасмурное небо последних дождливых дней октября.
– Что же мне делать? Матерь Божия, дай мне совет! Я уже не знаю, что со мною, и мне страшно!
– Страх… – Кларанс на минуту задумалась. – Извините, дорогая, но я не думаю, что ошибусь, сказав, что вы в равной степени боитесь и Гийома, и самой себя.
– Не знаю…
Юная бенедиктинка остановила на сестре прозрачный, как вода, чистый взгляд.
– Знаете, Флори, знаете! К чему этот самообман! Вспомните, как при каждой встрече ваша воля оказывалась парализованной перед его настойчивостью! Вы просто боитесь в очередной раз капитулировать в объятиях, которым не останется ничего другого, как раскрыться для того, чтобы вы в них бросились!
– Не теперь, сестра, не теперь; все между нами изменилось… Но даже если бы вы и были правы, то я боюсь больше всего не вспышки такого рода, а скорее мести, не зная, по правде говоря, кого она может настигнуть. Я с ужасом вспоминаю об угрозах Гийома по поводу моего бедняжки Готье, которым он так вероломно воспользовался, добиваясь того, чтобы я ему уступила.
– Вы боитесь, чтобы он не повторил то же самое с Агнес?
– А почему бы и нет?
– Потому что она ваша приемная дочь, а не родная!
– Эта неутомимая слежка, сжимающаяся вокруг меня, должна же когда-нибудь прекратиться!
– Может быть, он первый от нее устанет?
– Да услышит вас Бог!
– Чтобы он меня услышал, Флори, нужно молиться лучше, чем это делаете вы! От силы молитвы зависит ее результат. Нам следует не только научиться молиться, но и объединяться для молитвы. Разве не сказал наш Господь: «Если двое из вас попросят вместе у отца моего, то сбудется»?
– Знаю, Кларанс, знаю… но когда я сбиваюсь с пути истинного, молитвы мои проходят даром! В такие минуты я чувствую, что вера моя иссушается, как цветы засушливым летом. Я превращаюсь в выбеленный ветрами надгробный камень, и слова, которые мне удается обратить к Богу, падают как пыль в пустоту моей души!
– Значит, следует прежде всего просить его освежить вашу Мятущуюся душу, укрепить ее. Когда вы почувствуете эту крепость, остальное приложится. Пойдемте со мною в часовню. Попытаемся воззвать к Господу одним голосом.
Они долго оставались коленопреклоненными, рядом, под сводами часовни, в запахе ладана дышавшей почти ощутимым на ощупь покоем. По плиткам пола скользили черные силуэты, слышалось шуршание платьев и тихий перестук четок. При каждом движении молившихся, каждом стуке двери начинали трепетать огни восковых свечей перед изваяниями Богородицы и святых. На алтаре мерцал шитый золотом полог дарохранительницы…
Флори молилась, не переставая размышлять, и размышляла, не прерывая своей молитвы. Она видела, как ощутимо для сознания, но необъяснимо для разума молитва вселяет уверенность в духовной поддержке.
– Не бойтесь ни за Агнес, ни за себя, – сказала Кларанс позднее, когда провожала сестру в приемную. – Гийом никогда не причинит вам зла. Он слишком вас любит, чтобы дойти до этого!
– Вы, вероятно, правы, дорогая. Когда мысли мои сливались с вашими, мне показалось, что ко мне пришла такая же уверенность. Еще раз благодарю вас за помощь!
Ей нужно было кое-что купить в Туре. Она наскоро сделала это и успела вернуться домой до наступления сумерек.
Серое небо, берега набухшей от дождей реки навевали какую-то почти ощутимо влажную тоску, с которой она боролась, вспоминая слова Кларанс, благословенные минуты, проведенные в часовне.
Когда она ехала на своем муле вдоль стен замка, ее обогнал всадник, за которым следовали двое слуг. Свернув влево, они рысью поехали по дороге в Сен-Пьер-де-Кор. Она не успела разглядеть лицо незнакомца, но что-то ее при этом встревожило, хотя она и сама не знала почему. Всадник не мог быть Гийомом: ни его фигура, ни слуги не показались ей знакомыми. Чего же тревожиться, если все было незнакомо? Может быть, причиной было то, что ей показалось что-то знакомое в осанке этого дворянина на лошади. Что это был дворянин, она не сомневалась. Когда он ее обгонял, она заметила на ковровом покрытии седла и на ливреях лакеев красно-черный герб с горевшей золотом полоской. Однако эта геральдика ничего ей не говорила и ни о чем не напоминала. Она была уверена, что никогда раньше ее не видела. Ну да ладно, все это лишь ее фантазия!
Она чувствовала себя очень взволнованной, слишком нервничала. Надо попросить у гранмонского аптекаря успокоительного лекарства.
Дома все было спокойно. К ней подбежала Агнес с сообщением о том, что парижскую левретку Сендрину укусила сторожевая, которая ее невзлюбила и воевала с ней с самого начала.
– Вы перевязали ее?
– Сюзанна наложила ей повязку из настоя листьев лилии на водке.
– Это хорошо. Лучше не надо. Скоро твоя собачка поправится, дорогая моя. Но сторожевая становится для нее опасной. Их нужно держать подальше друг от друга, чтобы это не повторялось. К счастью, Финетт оказалась более гостеприимной, чем ее приятель!
Она поцеловала девочку, посмеялась вместе с нею, подобрала пряди светлых волос, окаймлявших покрасневшее от волнения лицо. Вот в чем была радость ее жизни…
Эти слова она повторяла про себя, снимая свой камзол из лилового сукна, подол которого был испачкан дорожной грязью.
Поселившись вновь в своей комнате в доме, Флори больше не возвращалась в башню. Она ее тщательно избегала.
После своего возвращения из Парижа ей с каждым днем было все труднее и труднее думать о прошлом, которое, как она надеялась раньше, можно перечеркнуть раз и навсегда, но забыть его оказалось не так-то просто.
Возвратившись в Вансэй в июне, она сначала думала, что Гийом уехал во Фландрию или же куда-нибудь еще, чтобы забыть или же, по крайней мере, усыпить свою боль, занявшись своими мехами, полностью посвятив себя делу, что ему всегда удавалось. Она быстро убедилась в том, что заблуждалась. Тайная, но постоянная слежка, о которой она сразу же догадалась, поначалу показалась ей проявлением заботы со стороны своего любовника. Но и от этих иллюзий ей пришлось отказаться. Вовсе не из скромности Гийом никогда не приближался слишком ни к ее дому, ни к ней самой, а наоборот, чтобы постоянно висеть над нею, не давать покоя. И это ему, увы, удалось! Летом она почувствовала, как постепенно ее покидает обретенное в Париже, среди родных, равновесие. Тревожное ощущение того, что за нею все время шпионят, неуверенность и неопределенность портили ей настроение и подрывали нервные силы. Она не могла больше выйти из дому, чтобы десять раз не обернуться назад в поисках какой-то тени. В своем собственном саду, на винограднике, играя ли с Агнес или же срывая первые созревшие гроздья винограда, она вздрагивала при малейшем необычном шуме. Ей казалось, что ее повсюду преследует чей-то взгляд, отмечает каждый ее жест. Она не могла больше отделаться от страха, превращавшегося в навязчивую идею.
В довершение всего ей стало известно о том, что в Вансэе и в окрестностях уже заговорили о действиях Гийома, которые не прошли незамеченными.
Насколько Гийом заботился о мерах предосторожности во время встреч с нею, чтобы о них никто не догадывался, настолько после их разрыва он стал пренебрегать ими в своих одиноких блужданиях вокруг нее. Что это – небрежность или вызов?
Остатки привязанности к тому, кто совершенно изменил ее жизнь, окончательно растворялись в этих слишком часто повторяющихся тревогах. Она была ни на что больше не способна.
В этот вечер, искупав и уложив в постель Агнес, она сказала себе, что должно произойти какое-то изменение, что придет какое-то решение, что у нее нет больше сил жить в этом ужасе.
Нужно было найти способ заставить его смириться и уехать из Турени без всякой мысли о возвращении.
Как его найти? Еще одно письмо ничего не даст. Может быть, объяснение с глазу на глаз…
Флори часто приходило на ум сравнение Гийома с ураганом… и вот она готова как ни в чем не бывало предстать перед ним, чтобы просить его окончательно отказаться от мысли о ней, понимая, что сама идея эта приводит его в ярость! Если она знала о силе своего влияния на этого человека, то понимала и ее границы. От него, разумеется, можно было ожидать еще многого. Добьется ли она когда-нибудь его согласия па полный разрыв этих связей, за которые он держится всем своим существом? Этот шаг, выходящий за мыслимые пределы здравого смысла, ей сделать придется.
Если у нее не хватало смелости сказать ему о своем намерении порвать с ним, когда она виделась с ним каждую ночь, когда они вместе наслаждались одними и теми же радостями, то где, после долгих месяцев разлуки, навязанной ею самой и которой он не мог противиться, – где набраться ей смелости встретиться с ним и поговорить? Она представляла себе бездны отчаяния, бешенства и горя, с которыми приходилось бороться Гийому, твердила себе, что отвергнутая страсть может замолчать, перейдя в некую влюбленную ненависть, и думала о том, что все это было очень опасно…
Шли дни… Флори никак не могла выбрать какую-то линию поведения, продолжала терзаться терниями, выраставшими на пути этого выбора, и оставалась бы, несомненно, еще долго в нерешительности, если бы не произошло событие, придавшее ей силы.
Уже месяц, как Агнес каждый день в сопровождении Сюзанны ходила в небольшую вансэйскую школу, где ее учили читать, писать и считать. Она училась хорошо и проявляла многообещающие способности.
Однажды утром простуженная Сюзанна осталась в постели, и девочку отвел в школу и отправился после занятий за нею верный слуга дома Шарль.
Вскоре после своего возвращения, играя с Сендриной и Финетт в зале, где Флори готовила для нее легкий завтрак, она непринужденно заявила:
– Взгляните, что мне дали, мамочка. Не правда ли, как красиво?
Она протянула ей руку, на запястье которой из-под рукава выглядывал небольшой серебряный браслет.
– Что это такое? Кто вам его дал?
– Один дядя с лошадью на дороге, который разговаривал с Шарлем.
– Вы с ним знакомы?
– Кажется, нет. У него была очень хорошая лошадь, которую он держал за повод.
Флори протянула Агнес бутерброд с мелкорубленой жареной гусятиной и вышла поговорить с садовником. Он грузил в огороде на тележку ярко-оранжевые тыквы.
– Девочка говорила мне о каком-то человека, который дал ей браслет, поговорив с вами на выезде из Вансэя. Что это за история?
– Ради святого Мартина, мадам! Я не решился вам сказать! – признался Шарль. – У Зеленого Креста к нам подъехал очень хорошо одетый всадник. Он спросил у меня дорогу на Гран-Мон. Затем немного поговорил со мною о погоде и о виноградниках. Мне не понравилось, как он разглядывал Агнес. Поговорил с нею как с мадемуазель, и кончилось тем, что дал ей этот браслет.
– И вы не помешали девочке его взять?
– Я не знал, как это сделать.
– Нужно было потребовать, чтобы она отказалась. Нельзя принимать подарки от неизвестных людей.
– Я хотел… но знаете, мадам, было как-то неудобно!
– Ладно, – проговорила Флори. – На этот раз прощаю. Если этот человек когда-нибудь появится снова, пошлите его прочь, Шарль! Вы же не какая-нибудь тряпка. Я рассчитываю на вас, вы должны защищать Агнес и не забывайте об этом!
Итак, Гийом сделал ход! Он никогда не подходил к знавшей его Сюзанне и воспользовался ее отсутствием, чтобы перейти в наступление. Какая осведомленность обо всем, что происходит в ее доме!
Опасаясь теперь за свою малышку, Флори тут же решила преодолеть свой страх и вызвать его на объяснение, ставшее необходимым.
После бессонной ночи, в течение которой она все время боролась со своей слабостью, Флори отбросила колебания и составила план действий.
Нужно было встретиться с Гийомом, но где? Она исключила всякую возможность встречи в той самой комнате, в башне, где разговор окончился бы, хотелось бы ей этого или нет, тем же, чем неизменно кончалась каждая их ссора. Просто на воздухе им мог бы помешать любой прохожий. Нужно найти скрытое и защищенное место. Она видела на территории Гран-монского монастыря старую прачечную, заброшенную с тех пор, как выстроили новую, на берегу притока Шера, протекавшего у подножия холма. Эта полуразрушенная избушка, окруженная лесом и обнесенная стеной, с выходом на пруд, где обычно можно было встретить только уток, могла быть хорошим укрытием от любопытных глаз, а заросли крапивы и колючий кустарник, в которых за многие годы совсем потонула эта постройка, исключали возможность всякого страстного поползновения.
Она пошлет Гийому через Дени, их привычного курьера, письмо, в котором напишет о необходимости с ним встретиться и поговорить в свете новых фактов. Он не откажется прийти. Она сделала все, как решила, и отправила свое послание.
Как она и ожидала, назавтра Дени принес ей золотое кольцо, символ их тайных свиданий. Зажав его в ладони, она снова задрожала, но уже по-иному.
Встречу она назначила на третий день после отправления письма, наивно желая хоть немного отсрочить объяснение. Это был четверг. Погода была хорошая. Лес пылал золотом осенних листьев. Осень бушевала на склонах поросших виноградных холмов, по всей бескрайной равнине Луары, где серебристый оттенок зарослей ивы смягчал рыжее пламя дубовых рощ и красное зарево фруктовых деревьев, а над всем этим сияло ласковое небо.
Запахи влажной глины, опавших листьев, дыма наполняли неподвижный воздух. Словно пытаясь скрыть от глаз наступавшую ей на пятки зиму, осень подкупала своим очарованием, несмотря на предательскую свежесть, поднимавшуюся от земли.
Само воплощение тревоги, сердечного трепета, ужаса, подходила Флори к стене избушки. Она чувствовала себя такой несчастной, какой только можно быть, и много бы дала за то, чтобы повернуться и бежать отсюда, но все же толкнула дверь…
В небольшом дворике перед этой развалюхой к стволу бузины была привязана лошадь под седлом.
Молодая женщина вошла в старую прачечную.
Испарения тины, еще ощутимый запах стирки, древесного угля стояли под сильно наклонившимся черепичным навесом, защищавшим помещение от непогоды. Флори затворила за собою дверь. И прислонилась к ней. Тихий плеск и следы на разъехавшихся досках, бывших когда-то раздвижным полом прачечной, связанным с воротом толстыми ржавыми цепями, свидетельствовали о присутствии черной воды, заполнявшей пространство под досками. В нескольких дюймах над водой нависал мощенный камнем мосток. На его краю, рядом с оставленным какой-то прачкой соломенным сапогом, сидел в ожидании Гийом. Спиной к выходу, он вглядывался в освещенную солнцем поверхность Пруда, окруженного деревьями.
На протяжении всей длинной цепи событий, ткавших узловатую ткань их двойной жизни, Флори каждый раз при встрече с этим человеком отмечала следы времени и борьбы с препятствиями на этом лице, которое она так хорошо знала. Нет, нельзя сказать, чтобы он стал некрасивым. Однако возраст, как инструмент в руках скульптора, словно все рельефнее лепил в его чертах характер, который они выражали больше, чем сами себя, формируя его лицо. Подчеркивая Чувственность губ, жесткость подбородка, тяжелую челюсть, складку бровей, годы прорезали на нем морщины, придав им некое самостоятельное значение.
Гийом повернулся и посмотрел на нее какими-то отчужденными глазами.
– Значит, мое присутствие под одним небом с вами, Флори, вас обременяет, раз вы решили пригласить меня сюда! – хмуро заметил он. – Полагаю, что вы попросите меня уехать отсюда. Как бы я ни искал менее отвратительного для меня мотива этого свидания, после вашего предыдущего письма мне не остается подумать ничего другого.
– Прошу вас, Гийом, не будем начинать с колкостей!
Опиравшаяся на источенный червями косяк двери, бледная, с руками, вцепившимися в серебряную цепочку, застегивавшую воротник плаща, как если бы ей недоставало воздуха, молодая женщина закрыла глаза. От усталости? Или же чтобы не быть раненной выражением лица своего собеседника?
– Как же хотелось бы вам начать наш последний разговор? Ведь речь идет именно о последнем разговоре, не так ли? Не думаю, чтобы я заблуждался в отношении смысла вашего послания. Там не в чем было ошибиться!
Она сокрушенно покачала головой.
– Не можем ли мы попытаться хотя бы один раз поговорить как друзья?
– Разве вы когда-нибудь были для меня просто другом? Вы забыли наше прошлое? Вы забыли, кто вы для меня, кем постоянно были с самой первой секунды? Раем на земле и проклятием! Разве из этих пылающих дров строят спокойные обители дружбы?
– Но почему же, в конце концов, вы преследуете меня, Гийом? Я уже писала вам о том, что эта наша авантюра, для которой трудно подобрать название, довела меня до последнего предела. Я утратила вкус к любви. Сердце мое превратилось в пустыню. Я стою у последней грани…
– Вы хотите сказать, что больше меня не любите!
– Ни вас и ни кого другого.
– Это вздор! Вы еще молоды, по-прежнему прекрасны… да, у вас не осталось ко мне ничего, кроме разочарования, явится кто-то другой, который сумеет разбудить ваше уснувшее сердце. Я знаю это, и это сводит меня с ума!
– Вы очень плохо меня знаете, мой друг! Неужели вы будете всегда меня подозревать!
– Но разве хоть когда-то вы любили меня так, как любил вас я?.. И как, на погибель себе, продолжаю любить!
Он отвернулся, бросил отсутствующий взгляд на пруд, отражавший солнце. Муаровые блики плясали на сером бархате его камзола, на руках, засунутых за широкий кожаный пояс, охвативший его талию, на полу и на камнях заброшенной прачечной.
– В Париже, куда я поехал, – заговорил он наконец, – мне удалось инкогнито узнать то, что мне было нужно. Я быстро понял, что вы вели благоразумный образ жизни.
– Вы отправились туда, чтобы шпионить за мною! Как вы могли решиться на такой безрассудный поступок?
– Рассудок не имеет ничего общего с теми чувствами, которые я испытываю к вам!
Он устало шевельнул рукой.
– Вам нужно навсегда укротить мои порывы… Что ж, немного больше, немного меньше разбитых надежд… Я вернулся сюда. Пытался понять. Мне это не удалось.
Он взял ее за плечи, склонился к лицу, в котором не было ни кровинки.
– Как вы можете оставаться безразличной к такой любви? Разве вы не знаете, что я люблю вас так, как мало кто способен любить? Что для меня не существует ничего, кроме вас, что моя жизнь всего лишь тень вашей? Что ради вас я готов убить человека, отказаться от Бога?
– Гийом!
– Я пугаю вас! Вместо того чтобы разделить мой неистовый порыв, вы испытываете страх передо мною! Это так плачевно! Я раскрываю перед вами все самое сильное, самое истинное, что есть во мне, и это вызывает лишь ваше осуждение и страх!
Она чуть отступила от него, собрала всю свою решимость и сосредоточилась на том, что должна была сказать.
– Прошу вас, друг мой, попытайтесь выслушать меня спокойно. Наша греховная связь увлекла меня гораздо дальше, чем мне хотелось бы, Гийом! Я теперь понимаю, что оказалась неспособной долго выдерживать это жгучее испытание, которому вы меня подвергли.
Она прервалась, голос стал хриплым от с трудом сдерживаемых слез.
– Не подумайте только, что это открытие принесло радость моему сердцу! Ценой долгой борьбы, мучительной боли я была вынуждена признать эту очевидность. Я знаю, что мои слова вызывают у вас жестокое разочарование, мой друг, но в ответ на вашу откровенность я должна быть искренней перед вами. Мы слишком долго и слишком тесно были связаны друг с другом, чтобы лгать друг другу в такой момент, в конце нашего пути…
Хватит ли у нее сил завершить свою исповедь? Высокий силуэт любовника вырисовывался перед нею против света, словно вырезанный, на фоне осеннего убранства природы, золотившего воду в пруду. Боясь прочесть на этом лице с его такими знакомыми чертами приговор, она избегала встречи с его взглядом.
– Вы не ошиблись, упомянув о разбитых надеждах, – продолжала она, овладев собою. – Разве я долгие годы не разрушала своими руками возможность быть счастливой и преуспеть, которую предоставила мне жизнь? Видно, я была создана, чтобы сеять вокруг себя печаль, разочарование и катастрофы… Всем, кто меня любит, приходится страдать, и мне вместе с ними. Все происходит помимо моей воли или, по крайней мере, при моем неумении ее проявить… Вы же видите, Гийом, я не настолько сильна, не настолько способна к борьбе, чтобы и дальше терзаться муками этой связи. Я никогда больше не найду в себе сил предаваться, и впредь этой опасной любви. Она разбивает меня, терзает и привела к тому, что во мне иссякли чувства, которые влекли меня к вам… Это все, что я могу сказать. Действительно, к этому нечего добавить. Эта катастрофа так же мучительна для меня, как и для вас, поверьте мне!
– Она не лишает вас последней надежды, ведь у вас есть замена!
– Она убила меня, опустошила мою душу!
– Что не мешает вам, однако, думать о долгих светлых днях в будущем, свободных от моего разрушительного присутствия!
– Умоляю вас, мой друг, не оскверняйте ни вашим сарказмом, ни непониманием такой необычный опыт, как наш!
– Так, стало быть, это был всего лишь опыт! Это была моя жизнь, которую вы мне даровали! Вы это когда-нибудь понимали?
– Как бы мы ни называли то, что было с нами, Гийом, – это ценность, которую мы должны спасти от разрушения.
– Уехать далеко от вас, Флори, – это медленная смерть, безумие, полный крах!
– А не уехать было бы еще хуже. Я не могу, я не хочу возобновлять наши прошлогодние отношения. У меня больше нет ни желания, ни сил для этого. Ради Бога, взгляните правде в глаза: это было бы адом!
– Я мог бы вас видеть, может быть, снова обладать вами…
– Я была бы в ваших объятиях не больше чем безжизненным телом, жалким существом, которое вам, несомненно, было бы враждебным. Неужели вы хотите этого?
– Вы мне нужны!
– Ошибаетесь. Мне больше нечего вам предложить!
– Я не могу себя убедить в вашем безразличии ко мне! Достаточно мне приблизиться к вам…
Он крепко обнял Флори, искал ее губ.
– Нет!
Это был больше чем отказ, это был мятеж. Гийом так его и понял. Он спрашивал себя, не должен ли взять ее силой, здесь, на этих булыжниках старой прачечной, или же убить ее, чтобы положить конец всему, что заставляло его страдать. Без борьбы, с лицом холодным, как клинок, она просто оттолкнула его. Он положил руки на шею, которую так часто ласкал и где под нежной кожей пульсировала кровь, сама ее жизнь, закрыл глаза и начал сжимать… тут же расслабил пальцы в каком-то почтительном благоговении и отнял свои руки, упавшие как плети.
– Простите меня, дорогая, я схожу с ума, – выдохнул он. И добавил: – Значит, все свершилось!
Флори неловким движением руки поправила складки своей вуали. Ее сотрясала нервная дрожь, но она не проявила слабости, не запросила милости в момент опасности, что позволило ей с возвратившейся уверенностью в себе найти способ подчинить его своей воле.
– Вы еще раз убедили меня в моей правоте, Гийом, – сказала она с непреклонностью слабых, бросающихся в атаку на последнее укрепление, – после того, что произошло, нам действительно не остается ничего, кроме как расстаться.
Чтобы защитить себя, она ударила по самому больному месту, не обращая внимания на его страдание, которое, проявившись вдруг со всей силой, разорвало ей сердце. В порыве, обратном только что толкнувшему ее на эту жестокость, она почувствовала, как ее переполнило непреодолимое сострадание, проникшее в самый корень ее решимости.
– Хотите, Гийом, сделать еще одну попытку? – предложила она, не подумав об этом заранее, с единственной целью отодвинуть срок расплаты, которая представлялась ей ужасной. – Мне жаль, что я так говорила с вами. Между мною и вами это не так просто! Дадим друг другу время – время на размышление. Настаивая на том, чтобы не уезжать отсюда, своей постоянной слежкой вы вынуждаете меня быть беспощадной. Если бы вы согласились уехать на несколько месяцев, необходимых для паузы, на пользу которой я надеюсь, не было бы ничего непоправимого. Дадим успокоиться нашим разногласиям, устояться, проясниться нашим мыслям. А потом будет видно, что делать.
У Гийома был такой вид, словно он только что вернулся откуда-то издалека. Он согласился.
– Я подчиняюсь, – проговорил он, – и уеду завтра же утром так далеко, как вы пожелаете. И буду ждать столько, сколько понадобится. Хотя что касается меня, то нет никаких шансов на то, чтобы мое отношение к вам изменилось… Ладно, я сделаю так, как вам понравится. Путешествие, дела, заботы, чуждые нам обоим, не залечат мою рану, которая становится все глубже с каждой разлукой, с вашим отсутствием. Это не те лекарства, Флори, это паллиативы… тем не менее я приложу все силы, чтобы вытерпеть и это, раз вы оставляете мне надежду…
Он взял руки молодой женщины, благоговейно, с истовостью мольбы поднес их к губам, надолго припал к ним, потом резко отошел от Флори, стремительно пошел к двери и исчез за нею.
Почти сразу же Флори услышала топот взявшей с места в галоп лошади.
По ее щекам лились слезы. Она добилась того, чего хотела, но ценой ужасного открытия: ей по-прежнему был дорог этот человек, и видеть, как он уезжает, было для нее мукой!
Она бросилась на солому, туда, где он сидел, ожидая ее прихода. Разве эта отсрочка, которую она дала ему, оценив степень пожиравшего его возбуждения, не была в действительности отсрочкой и для нее?
Победа не принесла ей ничего, кроме ощущения покинутости, провала… Это чувство доводило до того, что она признавалась себе, что сама с нетерпением ждет момента новой встречи…
Она вернулась домой опустошенная, лишенная всяких чувств, чуждая очарованию золотой осени, ничего не замечавшая вокруг в тупом созерцании перспективы, которая, как ей казалось, будет серой до конца ее жизни.
Следующие дни были ужасными. Она знала, что Гийом далеко. Хотя она и освободилась от своего бремени, это ее не утешало, и она повторяла себе, что, если он вернется, перед нею вечно будет стоять один и тот же выбор: возврат к жизни, полной противоречий, угрызений совести и взрывов, или продолжение одиночества, которое закончится только вместе с концом ее самой.
Тем не менее, чтобы восстановить хоть подобие покоя, она, по своему обыкновению, обратилась к молитве и к своим повседневным делам: стала чаще ездить в Гран-Мон, где не переставала заботиться о детях, уделять еще больше внимания Агнес, делать покупки на зиму, навещать Кларанс, а также тех немногих, с кем по возвращении из Парижа поддерживала отношения. Все было хорошо, что заполняло ее дни, мешало думать.
Во время одной из поездок в Тур она встретила у приятельницы-старушки, чьи дочери были монахинями в монастыре Кларанс, человека, совсем позабытого за последние месяцы: Беранжер Эрно. Жена ювелира осыпала ее всевозможными комплиментами, а также дружескими упреками. Она жаловалась на то, что ничего в жизни не видит, и надеялась, что Флори будет в предстоящие месяцы более общительной.
– Король и двор возвратились во Францию, и светская жизнь расцветет пышным цветом, – сказала Беранжер. – Среди тех, кто так долго отсутствовал, много влиятельных и талантливых людей, которые снова заставят нас жить полной жизнью!
– Как будто король с королевой собираются приехать на Рождество сюда, почтить святого Мартина, – вставила мадам Картро; несмотря на все болезни, мешавшие ей свободно передвигаться, она была в курсе мельчайших новостей. – Они поселятся в замке, и, значит, у нас будет много радостей и праздников.
– Вот хорошо! – воскликнула оживившаяся Беранжер. – Мы совсем закостенели в этой дыре и очень нуждаемся в хорошей встряске!
– Вместе с королем в Туре соберутся многие его приближенные, – продолжала мадам Картро. – Он наделил самых лучших, самых достойных из них ленными владениями в наших краях. Он счел, что наши земли, такие плодородные и прекрасные, вполне достойны того, чтобы воздать должное их храбрости, проявленной в святой земле, и это такая честь для всех нас!
– Да хранит Бог короля! Превосходная идея, которая доставит нам столько удовольствия! Наш нотариус сказал моему мужу, что несколько крупных поместий уже розданы.
Флори молчаливо соглашалась с ней, глухая, однако, к предвкушениям будущих удовольствий.
