Текст книги "Дамская комната"
Автор книги: Жанна Бурен
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)
– Так, значит, вы оставляете мне эту маленькую надежду?
– А вы сами, сестра, вы любите его, несмотря на все то, что произошло?
– От чистого сердца могу ответить вам, Арно, что да. Я обнаружила в надолго закрывшихся уголках моей души чувства, которые считала утраченными. За этим безумным увлечением, бросившим меня в бездну, о которой вам известно, уцелела, выжила втайне неведомая раньше любовь. Она возродилась во всей своей реальности.
По привычке прежних студенческих времен Арно покусывал травинку, сорванную здесь же, около скамьи. Это у него было признаком глубокого размышления.
– Таким образом, как это ни странно, ваше взаимное чувство должно оказаться более сильным, чем то, что по всей логике должно было его разрушить… Если Филипп в один прекрасный день согласится возобновить совместную жизнь с вами, это будет победой нежности над страстью.
– Несомненно. Но захочет ли он?
VII
– Бернар, желаете ли вы взять в жены Жанну, если на это согласится церковь?
– Да, желаю.
– Жанна, желаете ли вы иметь мужем Бернара, если на это согласится церковь?
– Да, желаю.
– Итак, оба вы обручены перед Богом.
Каноник Клютэн благословил молодоженов, преклонивших перед ним колена у портативного алтаря, установленного на улице Бурдоннэ, во дворе дома Брюнелей, поднял их с колен и от всей души обнял обоих.
Толпа родственников и друзей, собравшихся вокруг новобрачных, перешла из временной часовни в виде палатки в сад. Дети, которым церемония показалась слишком длинной, разбрелись под деревьями.
Погода стояла жаркая. Несмотря на то что над большой лужайкой был натянут тент, под ним в этот солнечный день начала июля было душно, и эта духота усиливалась ароматом цветов, букетами которых были украшены столы, а также духов, которыми гости надушились еще дома, запахами поданных блюд и разгоряченных тел.
– Вы правильно поступили, дорогая, назначив свадьбу на осень. Тогда будет свежее.
Иоланда Рипо обращалась к Матильде с той сдержанностью, оттененной благорасположением, с которой никогда не расставалась даже в часы праздника.
– Я все же предпочла бы, чтобы эти дети поженились до конца лета, но Этьен должен быть в августе на ярмарке в Труа, в Шампани. Хотя в тонкости таких демонстраций посвящен и Бертран, его отец лично ознакомиться с самыми значительными экспонатами. И он только позавчера вернулся из Провина!
– Его не слишком утомляют такие дальние путешествия?
– Он больше чувствует себя больным, когда ему приходится отказываться от поездок, чем когда удается поехать!
– Ваша дочь так хороша, Матильда! Во всех отношениях достойна вас!
Бесстыдно открывая свои кроличьи зубы и не переставая обшаривать взглядом все окружающее, Николя Рипо предавался своей обычной мании восхваления родственников.
– Этот Бернар будет счастливым человеком!
Вокруг будущих супругов раздавался смех, слышались поцелуи, гости поздравляли друг друга с этим событием.
– Так вот какая была бы у меня помолвка, если бы я была тогда во Франции! – говорила Джуния Арно.
– Вот именно, дорогая! Однако нам не о чем жалеть: наша была просто блестящей!
Флори, решившая остаться в Париже до свадьбы сестры, разговаривала с Шарлоттой.
– Поскольку у нас обеих нет партнеров, объединим свое одиночество, тетя!
– Да, да, племянница! Не знаю, такая ли вы, как я, но я больше не в состоянии присутствовать при таких событиях, не чувствуя себя очень далекой от той эйфории, которую каждый проявляет и даже афиширует в подобных обстоятельствах. Состояние моего бедного Жирара внушает жалость. Он необратимо погружается в молчание, и ни одно из наших лекарств не может ему помочь.
Все было понятно, что муж Шарлотты никогда больше не выйдет из Центральной больницы, где лежал уже несколько месяцев в состоянии прострации, из которого ничто и никто не мог его вывести.
– Можно мне поесть вафлей?
Агнес прервала свои игры с другими детьми, пришедшими вместе с гостями, и возникла перед приемной матерью с ласковой улыбкой.
– Скажите Перрине, чтобы она дала вам одну или две, но не больше. Ведь есть так много других вкусных вещей.
– Да, ваши родители не поскупились на угощение! – воскликнула Беранжер Эрно, прибывшая с мужем из Тура ради помолвки брата, – Можно было бы прокормить целый приход!
– Девиз моей матери – лучше слишком много, чем недостаточно!
Накрытые белыми скатертями и украшенные серебряными изделиями и целыми снопами цветов, расставленные по трем сторонам лужайки, столы буквально ломились под тяжестью блюд: щуки в желе, осетрины, запеченной форели, пирогов с угрем, молодых куропаток, голубей, семги, жареных карпов, соседствовавших с более существенной пищей: утками, рагу из зайца, фаршированными молочными поросятами, поджаренными, а затем восстановленными в прежней форме лебедями и павлинами, четвертями туш оленей и кабанов под острым соусом, холодной курятиной с кислым вином, бланманже из каплуна. Для освежения рта были предназначены салаты, приправленные кервелем, петрушкой и ароматизированные уксусом, настоянным на различных травах. На одном конце стола громоздилась стопка сыров. Перед ними для любителей сладкого возвышались горы булочек, мучных лепешек, пирогов с фруктами, разнообразных пирожков, пирожных с кремом, пышек и яичных пирожных. Все эти блюда, предложенные гостям, в большом числе приглашенным порадоваться и разделить радость молодоженов, дополняли корзины вишни, груш, вазы с миндалем, орехами, кориандром, имбирем, плодами можжевельника, пирогами с абрикосами и айвой. Среди всего этого изобилия сверкали хрустальные бонбоньерки, отделанные серебром.
Для утоления жажды, неизбежной при таком количестве пряностей и специй, повсюду стояли кувшины, кувшинчики, кружки со светлыми, красными, серыми или настоянными на соломе винами лучших марок парижского района, с пивом и с медовым напитком.
Служанки и слуги прислуживали гостям, подавали им блюда.
– Превосходный прием, – ответил метр Эрно.
Он был поражен обилием всей этой еды, немного ревнуя к благополучию, о котором оно свидетельствовало, и одновременно гордый тем, что семья его жены приобщается к такому богатству.
– Ваша сестра не будет чувствовать себя несчастной и в Блуа, – не удержался он от того, чтобы это отметить, выставив вперед свой живот.
– Я не сомневаюсь в этом, месье. Стоит только взглянуть на нее, чтобы не сомневаться, что ее ждет счастье.
– Она вся сияет! – признала Шарлотта с мыслью о другой новобрачной, так же очарованной, уехавшей отсюда девять лет назад навстречу судьбе, от которой она ожидала чуда…
– За эти три месяца ваша дочь довольно часто заходила ко мне, – говорил тем временем Матильде каноник. – В эти месяцы раздумий она стала относиться ко всему намного серьезнее. Теперь она, как мне кажется, будет более уверена в себе.
– Я надеюсь на это, дядя.
Она издали улыбнулась Этьену, который вел под руку бабушку Марг, в виде большого исключения вышедшую из своего старого дома, где ее держали взаперти старческие немочи. Она передвигалась все труднее и труднее. «Я едва передвигаю ноги», – жаловалась она без малейшей иронии по своему адресу.
– Дядя, – вновь заговорила жена ювелира, понизив голос, – я хотела бы рассказать вам наедине о том, что гнетет мою душу. Я могу зайти к вам в ближайшее время?
– Когда пожелаете, дочь моя. Я всегда в вашем распоряжении.
– Я постараюсь прийти к вам в четверг по пути из Центральной больницы, куда хожу, как вам известно, по четвергам.
Желая освежиться, гости разбрелись по саду. Туда же перенесли корзины с фруктами и наполненные до краев бокалы, расставив их в тени ветвей, прямо в траве, перед присевшими на скамьях гостями. Они непринужденно болтали между собой, из-под деревьев доносился смех, смелые реплики, оклики и даже песни.
Собравшиеся у небольшого пруда музыканты играли на флейте, арфе, виоле или лютне.
Жанна, которую больше, чем ей хотелось, осаждали друзья да не отпускали от себя и родители, взяла под руку жениха и направилась с ним в глубь сада.
– Наконец-то мы принадлежим друг другу, мой милый, – проговорила она наполовину серьезно, наполовину иронически. – Пройдет еще немного времени, и нас не будет разделять ничто.
– Почему это не так уже в день нашего обручения, – вздохнул молодой человек, обнимая прекрасные плечи, прикрытые тонким шелком. – Вы не можете представить себе, дорогая, с каким нетерпением я жду того момента, когда смогу вас свободно любить!
Он увлекал будущую жену все дальше, туда, где тень от более плотно стоявших деревьев обещала ему большее уединение.
– Ждать осталось уже недолго, Бернар!
Ей уже не было незнакомо это лицо, склонившееся над ее собственным с поцелуем, жадность которого далеко не была ей неприятна. В довольно свободные для чувств дни Мая, а потом и в июне, она научилась читать на чувственных чертах своего суженого волнение, превращавшееся желанием в маску изголодавшегося влюбленного. При столкновении с этим пылом девичья осторожность, испытывавшаяся до того игрой ума, а не плоти и которую обычно, не понимая этого, называют холодностью, таяла словно снег на солнце.
Установленные родителями недели ожидания такого желанного соединения и ей самой казались почти непереносимыми.
– Сентябрь – месяц плодов, – бормотал ей в ухо влюбленный голос. – Как томит меня желания собрать тс, которые вы храните для меня!
– Бернар!
– Полно, полно, дети мои, – раздался вдруг рядом с ними голос метра Брюнеля, заметившего, как они уединились под с готовностью приютившими их низкими ветвями деревьев. – Ради святого Иоанна! Вы же еще не муж и жена, чтобы, пренебрегая обществом родителей, ворковать тут, в тени! Отправляйтесь-ка отведать филе из козлятины в старом вине, которое гости поедают с таким рвением, что вам не достанется ни кусочка, если вы не поспешите!
Ювелир повел сконфуженных жениха и невесту к уплетавшим козлятину гостям. От него не ускользнуло возбужденное состояние влюбленных.
Он слишком любил страстную пылкость Матильды в начале их супружеской жизни, потом слишком страдал, не в силах на нее ответить, чтобы не понимать потребностей своих дочерей. В особенности Жанны, которая была так похожа на мать. Девушка, как и Матильда, была не из тех, чьи чувства мирно спят при приближении соблазна. Об это не следовало забывать.
Веселье тем временем продолжалось. Пока более пожилые гости по-прежнему занимались едой, молодежь принялась танцевать между деревьями, под их ветвями, усеянными еще не созревшими фруктами, где уже расположились музыканты. В разгар летнего полудня заплетались и расплетались фарандолы, ронды, каролы, плыл старый французский танец бранль.
Обрывки звуков терялись за стенами сада в ущельях соседних улиц.
Бабушка Марг, которую усадили под яблоней в кресле, обложив подушками, созерцала все это оживление своими выцветшими глазами, в которых читалось скорее удовольствие, нежели сожаление.
Матильда подошла к ней с несколькими гостями.
– Вы неважно выглядите, дочь моя, – сказала бабушка. – Вы слишком устали в хлопотах, связанных с этой помолвкой.
– Это в тени деревьев кожа приобретает зеленоватый оттенок.
– Нет, нет, вы слишком бледны.
– Это пустяки, мама. Я отдохну осенью, после свадьбы Жанны, когда в моем доме останется только одна дочь.
Каким странным было для нее удовольствие строить таким образом планы перед другими, когда сама она была уверена в том, что жить ей осталось всего каких-нибудь несколько недель! Словно между нею и смертью, между Богом и ею существовал какой-то тайный сговор…
Подошли Арно с женой и Бертран со своей Лодиной. На руках у Джунии был Тибо. Она дышала радостным возбуждением, лучилась нежностью к ребенку и была похожа на черноволосую мадонну.
– А вот и ваш правнук, – проговорила Матильда, заметив их приближение. – Взгляните, какой он красивый.
Вокруг ребенка, как пчелы вокруг горшка с медом, собрались женщины. Старушка разволновалась.
Флори издали наблюдала за этой сценой. Словно острый нож, ее пронзила печаль. Среди всеобщего веселья она с ужасным ощущением безысходной очевидности думала о безмерности своих потерь: о сыне, умершем по ее вине, о любовнике, погибшем по ее вине, о муже, который был вынужден уехать из-за нее! Какой горький итог! Что ей остается? Разумеется, семья, но в ней она чувствовала себя белой вороной… Разумеется, Агнес, заменившая ей своего ребенка… своего!
Рыданье без слез разорвало ей горло. Она убежала в дом.
В поисках Флори, чтобы поведать ей о своих семейных неприятностях, Алиса, настроение которой было плохим, обнаружила подругу в комнате, которую та занимала вместе с Агнес. Свернувшись в комок на постели, она жалобно стонала.
– Флори! Ради Бога, отвечайте! Что с вами?
Молодая женщина, горло которой перехватил нервный спазм, сначала не могла ничего ей ответить. Лишь немного успокоившись, она заговорила и обо всем ей рассказала.
Они разговаривали долго.
Услышав, что их громко звали, разыскивая повсюду, они, обняв друг друга за талию, вышли из своего убежища.
– Филипп вернется к вам, – сказала Алиса.
– Реми наскучат случайные связи, и он снова будет с вами, – уверяла ее Флори.
Однако то были всего лишь слова. Обе они понимали это, но слова эти были для них все же благом.
Праздничный прием закончился позднее, чем предполагалось.
Проводив до ворот родственников и друзей и проследив за тем, как слуги навели порядок в саду, Этьен с Матильдой обменялись у себя в комнате впечатлениями о том, как прошел день.
– Если мы не хотим, чтобы в будущем году у нас слишком быстро появился младенец, нужно поженить Жанну и Бернара, не откладывая этого на осень, – твердил Этьен жене.
– Я тоже об этом подумала. Почему бы и не приблизить дату свадьбы, не перенести ее на день святого Жиллеса, первое сентября, падающее в этом году на вторник?
– Ярмарка в Труа кончается только восьмого, к рождеству Богородицы.
– Да, я это знаю, мой друг, но не сможете ли вы, как исключение, поручить Бертрану закончить все операции по покупке и продаже?
– Да, конечно.
– Так и решим. Как и вы, мне хочется, чтобы у нашей дочери поскорее появился законный супруг!
– Хорошо. Вы же знаете, дорогая, что я не в состоянии ни в чем вам отказать. Я сделаю все так, как вы хотите.
– Спасибо, Этьен! Я буду совсем спокойна после этой свадьбы…
Она оборвала себя, сомкнув губы над своей тайной, и положила на руку мужа свою.
– Надо выдержать эту дату, что бы ни случилось, – закончила разговор Матильда.
Назавтра Матильда принялась за дело. Она обсудила с Жанной, восхищенной решением приблизить столь дорогое ее сердцу событие, все относившееся к тканям, кружевам, украшениям. Они решили, что платье новобрачной будет сшито из темно-красного шелка, камзол из ткани, тканной золотом и расшитый цветами. Голову с волосами, собранными в шиньон на затылке, будет венчать ободок из драгоценного металла на вуали из газа с золотой ниткой, изготовленный в родительских мастерских.
– Мне хочется, дочка, чтобы вы были самой красивой, и для этого я сразу же отдам вам некоторые из моих украшений.
– Торопиться некуда, мама!
– Если бы так! У нас не так уж много времени.
Жанна обняла мать и горячо расцеловала ее. В последнее время она переняла у Бернара привычку смеяться во весь голос. С того времени как она в него влюбилась, Жанна стала более непосредственной.
Если не приходилось заботиться об отправке мебели и посуды в Блуа, где будущие супруги должны были поселиться в полностью обставленном доме, доставшемся Бернару от родителей, за несколько лет до этого по обоюдному согласию ушедших каждый в свой монастырь, зато нужно было приготовить для отправки туда специально вышитое белье из приданого новобрачной, ее личные вещи, книги, гардероб. Все это заняло много кофров. После свадьбы предстояло отправить туда же обычно многочисленные подарки, по традиции доставлявшиеся молодым на следующий день после торжества.
Так как в круг знакомых Брюнелей входили буквально все ювелиры, суконщики и галантерейщики столицы, не говоря уже о тех, которые должны были приехать по приглашению Бернара из Турени, на свадьбе должно было собраться очень много народу.
Пришлось нанять лакеев для прислуживания многочисленным приглашенным, плотников для сооружения огромных столов на козлах на открытом воздухе для торжественного обеда, и оставалось лишь надеяться на то, что Господь пошлет в назначенный день хорошую погоду.
Со своей стороны Арно занялся подыскиванием лучших менестрелей и музыкантов Парижа.
Под предлогом необходимости обсудить с каноником Клютэном подробности службы, которая должна была быть совершена с большой помпой в церкви Сен Жермен-де-л'Осьеруа, Матильда выбрала время, несмотря на всю эту суматоху в доме, не только навестить, как обычно по четвергам, сестер Центральной больницы, но и зайти к нему в пристройку собора Парижской Богоматери.
Она рассказала канонику о своих снах, приснившихся ей зимой, склонивших ее к мысли о близкой смерти.
– Вы знаете, что я не боюсь смертного часа, но хотела бы привести себя в порядок перед встречей с Господом! Что вы мне посоветуете?
Каноник выслушал ее не прерывая.
– Сказано, что нам не дано знать ни дня, ни часа, – заметил он спокойно, когда Матильда умолкла. – Не кажется ли вам, племянница, с вашей стороны слишком самонадеянным допускать мысль о возможности нарушения божественных принципов вам в угоду?
– В обоих этих сновидениях все казалось таким ясным, дядя, что я не могу думать…
– Действительно, пророкам, некоторым крупным мистикам порой ниспосылались конкретные откровения по поводу их будущего. Но, скажите по совести, у вас есть такое чувство, что вы принадлежите к их священной когорте?
Он улыбался.
– Вы не принимаете меня всерьез, дядя!
– Не в этих обстоятельствах, Матильда. Да, действительно, мне не кажется, что я должен согласиться с таким самовозвеличиванием, которое, как мне думается, не имеет достаточных оснований.
– Я такая жалкая христианка, барахтаюсь в трясине своих несовершенств и слабостей…
– Я не так требователен по отношению к вам, как вы сами, дочь моя. Мне представляется, что вы сумели выполнить свой долг там, где поставил вас Бог.
– Я так уклонялась, так часто протестовала, проявила столько малодушия и колебаний, боясь подчиниться Его воле! Поэтому я хотела бы подготовиться к хорошей смерти.
– Достойная смерть не больше чем конец, венчающий достойную жизнь. Всю нашу жизнь, день за днем, мы, каждый по-своему, шагаем к моменту истины. Перестаньте терзаться, дочь моя. Просто продолжайте делать свои обычные дела. Однако вам ничто не мешает прийти ко мне с более глубокой исповедью до праздника Успения Богоматери Марии. Вы должны также причаститься, как и каждый год, придя на следующий день к обедне. Во всем же остальном, поверьте мне, вам следует блюсти себя, как вы это делали всегда, в уважении к ближним и в любви к Господу. Не думаю, чтобы от вас требовалось что-либо другое. Самонадеянно желать быть безупречным. Мы такими никогда не будем!
Расставаясь с племянницей, каноник осведомился о Флори.
При встречах с ним после приезда в Париж молодая женщина рассказала ему о смерти Гийома и обо всем, что за нею последовало. Матильде это было известно.
– Она ожидает решения мужа, – сказала она, – и мучается страшно. Я не знаю, что с нею станется, если он откажется помириться с нею.
– Надо молиться о том, чтобы он простил ее. Я от всей души желаю, чтобы их взаимная привязанность преодолела это последнее препятствие. Уже преодолено так много других!
Июль истек, и начался отсчет непохожих один на другой августовских дней с чередованием гроз и резких повышений температуры.
Чтобы к моменту торжества сад был в лучшем виде, в нем вовсю трудились садовник с помощниками: поливали, подрезали, выпалывали сорняки, ухаживали за цветами, проявляя терпение, которому так превосходно научила своих служителей природа.
Подгоняемые кропотливостью своей работы и краткостью отведенного для нее времени, буквально не разгибались вышивальщицы и швеи, шившие с большой тщательностью камзол для новобрачной.
Обычай требовал, чтобы все в доме были одеты в таких случаях во все новое; все женщины семьи занимались своими туалетами, костюмами для детей и одеждой для прислуги.
Одна старушка, для которой это занятие было почти профессией, ходила из одного дома в другой по всему городу, приглашая на свадьбу.
В доме начищали кухонную посуду, до блеска полировали мебель и натирали полы.
Тишина наступала лишь по вечерам, когда все старались расположиться под липами отдохнуть в их тени, поболтать и посплетничать.
Находившаяся в центре этой суматохи Матильда находила убежище у Джунии с Тибо. Они являли собою островок покоя, законченного счастья, которого сами были и творцами, и потребителями. В их присутствии человек наслаждается почти совершенной безмятежностью.
Ребенок, которому едва исполнилось четыре месяца, был прелестным. Лицо с матовой кожей сияло широко раскрытыми крупными темно-синими глазами. Казалось, в них отражалось летнее небо в тот волнующий час, когда в вечернем мраке бархат сумерек смешивается с его шелковой синевой.
Вся семья была у ног этого крепкого, веселого созерцателя открывавшегося ему мира.
Джуния занималась им самозабвенно. Отказавшись от кормилицы для сына, она посвящала ему себя безраздельно. Все ее время уходило на то, чтобы его кормить, мыть, протирать благовониями, баюкать, играть, смеяться и спать рядом с ним. В самые обычные материнские заботы она вносила рвение, восхищавшее Арно.
Матильда разделяла его восхищение. Каждый вечер она находила время побыть со своим внуком. Невестка встречала ее теплой улыбкой, приободрявшей ее после изнурительных дневных трудов. Она разрывалась между работой на улице Кэнкампуа, заботами о больных, о бедных и одиноких, которых она находила все больше и больше, а также делами, неизбежно требовавшими ее внимания, чтобы свадьба прошла хорошо.
Время шло. Август уже перевалил за середину, когда накануне Успения она снова пришла в собор Парижской Богоматери исповедаться своему дяде, как он ей посоветовал. Назавтра, как обычно, она причастилась вместе со всей семьей в церкви Сен Жермен-де-л'Осьеруа. Потом все, кроме Этьена и Бертрана, задержавшихся на ярмарке в Труа, участвовали в религиозной церемонии по поводу Успения и горячо молились матери Спасителя.
На следующий день после праздника Матильда вновь отправилась па работу и поднялась к Джунии несколько позже, чем обычно. Заваленная заказами в мастерской, она изнывала еще и от стоявшей духоты. Погода была очень тяжелой. Близилась очередная гроза. Над островерхими крышами города, задыхавшегося от зноя, громоздились свинцовые, словно подсвеченные серой тучи. Порывистый ветер поднимал песчаные вихри. Жене ювелира казалось, что ее шелковый камзол цвета гиацинта прилипал к телу. Она предвкушала свежую, ароматную ванну, которую рассчитывала принять в этот день пораньше.
– Клянусь святым Иоанном, – использовала любимое выражение Этьена Матильда, – ну и жара! С меня прямо течет!
– Присаживайтесь, мама, отдохните. Я прикажу принести вам чего-нибудь выпить.
В просторном белом кафтане, в котором она чувствовала себя так легко, египтянка с ее грацией и собранностью, подчеркивавшейся каждой мелочью туалета, была воплощением самой свежести.
Однако Матильде показалось, что она заметила какое-то совершенно необычное возбуждение в выражении лицо невестки.
Служанка принесла глиняный кувшин с холодной, только что из колодца, водой, кружку миндального молока и серебряный бокал.
– Пока вы утоляете жажду, я расскажу вам большую новость.
– Мне не терпится ее узнать.
– Здесь только что была Флори. Я никогда не видела ее в таком состоянии! В руках у нее было письмо… письмо от Филиппа!
– Наконец-то!
– Словно не верила своим глазам, не могла понять его содержания, она просила меня прочитать его вслух. Он пишет, что несмотря на время и на все свои усилия ему не удается ее забыть, что он никогда не думал, что любовь может выдержать такие потрясения… что он обязан признаться себе в том, что не перестал ее любить.
– Слава Богу!
– Филипп сообщает ей также, что находится в Париже, куда приехал, чтобы встретиться с ней как можно скорее. Он будет на свадьбе Жанны, дабы семья и все друзья узнали об их примирении.
– На это я даже не надеялась.
– После этого они уедут в Тюиссо, вместе с Агнес, которую Филипп также согласен взять к себе.
Дверь распахнулась, словно от порыва грозового ветра. И в тот самый момент, когда действительно на западе разразился гром, в комнату ворвалась сияющая Флори.
Она в очередной раз расплакалась, но даже не стала вытирать слезы.
Она дышала так, словно прибежала откуда-то издалека… Но разве она и впрямь не прошла за эти девять лет длинную дорогу?
– Филипп согласен меня простить! Можно ли быть более великодушным? Зная обо всем, что произошло, несмотря на то, что я принесла ему столько горя, он готов забыть недобрые годы и думать лишь о том, что нас с ним связывает!
Где-то там, под ветвями деревьев смертоносного леса, возможно, бродит, страдает тень Гийома… Здесь же, в Париже, он был забыт…
– Вот видите, мое дорогое дитя, я же говорила, что не следовало терять веры!..
Матильда прижимала к груди растерянное существо, одновременно дрожавшее, плакавшее и улыбавшееся.
– Нынешний день святого Жиллеса будет вдвойне счастливым, – проговорила она вполголоса. – Каждая из обеих наших дочерей обопрется на руку своего мужа.
Гром словно сорвался с цепи. Раскаты его приближались. Вслед за сильнейшей вспышкой раздался сухой, разрушительный грохот. Молния ударила где-то совсем рядом.
Захныкал проснувшийся Тибо. Джуния бросилась к нему, взяла сына на руки и стала укачивать, нежно напевая ему в ухо, не разжимая губ, какую-то грустную песню, окрашенную незнакомыми для остальных интонациями, таинственными и безмятежными.
Глядя на нее, Матильда и Флори одновременно подумали о невысказывавшихся вслух чаяниях… Ведь Шарлотта давно предупредила невестку, что та больше не сможет родить. Действительно ли это так? Будущее покажет. В эти милосердные часы молодая женщина не желает допускать ни малейшего омрачения поселившегося в ней ликующего счастья. Позднее… потом увидим… потом…
Дождь прекратился. Зарницы вспыхивали все дальше и дальше. Грозовые раскаты замирали, как бы растворяясь в журчании бежавших по улицам ручьев воды, смывавших и уносивших куда-то городскую пыль и миазмы словно вспотевшего города.
– Тибо уснул. Вы не хотите, мама, взять его на руки, пока его не уложили в кроватку?
Матильда осторожно приняла посапывавшего внука, прижала к себе теплое тельце, пахнувшее ароматизированной водой.
Все три женщины склонились над спящим воплощением самой невинности, освещенные лучом солнечного света, прорвавшимся внезапно между тучами.
Теперь через открытое окно были видны большие куски голубого неба. Птицы отряхивались от воды, выкупавшись в лужах, и снова принимались за свои песни. С крыш и с веток деревьев капала вода. Хорошая погода возвращалась в промытый, сверкавший на солнце крышами, зеленевший садами город. Сад Брюнелей дышал запахом земли и мокрой травы, листвы и овощей в огороде.
– Вместе с хорошей погодой к нам возвращается радость после тяжелых лет, дочки, – проговорила Матильда. – Я так счастлива!
На руках у нее мирно спал Тибо. Она с улыбкой направилась осторожными шагами к колыбели, положила ребенка, поправила одеяльце и выпрямилась.
– Как он хорош! – сказала она, возвращаясь к Флори и Джунии. – Красив как…
Острая боль перехватила ее дыхание, пронзила сердце. Ужасными тисками стиснуло грудь, крепко сжались зубы. Она пошатнулась, в голове мелькнула мысль: «Это конец? Господи, я твоя рабыня, но я еще не все сделала…» Матильда потеряла сознание и упала бы на залитый солнцем пол, если бы Флори не бросилась к ней и не поддержала ее. Джуния помогла золовке прислонить обмякшую Матильду к колыбели. Голова ее откинулась назад, глаза были закрыты, вокруг них появились серые круги, ноздри сузились…
Обморок был недолгим.
– Господи! Мама, что с вами случилось? Вы бледны как полотно!
– Пустяки, просто голова закружилась…
«Молчать. Не говорить ни слова об этой ужасной боли в сердце, такой внезапной. Не тревожить никого… и в особенности Этьена!»
– Вам нужно отдохнуть, – сказала Джуния.
Боль уходила, оставляя за собой громадную усталость и ощущение глубокой разбитости.
– Обещайте мне не двигаться, – говорила Флори, помогая ей улечься, – Я пошлю к вам Маруа и велю подать ужин в комнату.
– Я буду осторожна, доченька, потому что хочу быстро поправиться. Нужно, чтобы ко дню свадьбы вашей сестры я была в порядке.
Ей это удалось. Ценой покоя, дорого стоившего ее деятельной натуре, она поправилась довольно быстро и смогла закончить без осложнений последние необходимые приготовления.
Она не заметила, как прошли две педели, включая и праздник святого Людовика, который вся страна отпраздновала вместе с королем.
Тридцать первого августа к вечеру все было готово.
Приняв вечернюю ванну, чтобы снять усталость, а также еще раз все обдумать в предвкушении завтрашних хлопот, Матильда, облокотившись на подоконник в своей комнате, пока Маруа расчесывала и заплетала ей волосы на ночь, смотрела, как ее домочадцы ходили по всяким делам взад и вперед по двору, освещенному заходящим солнцем.
Было почти свежо. Тяжелые знойные дни лета ушли в прошлое. Дышалось легче, воздух отдавал тонким ароматом меда. Лето кончалось. В небе, в сиянии которого уже чувствовалось что-то от осени, проплывали вполне безобидные облака. Завтра, в день свадьбы, погода должна быть хорошая…
Приехавший накануне из Труа Этьен проверял порядок в конюшнях, который должен быть безупречен. Вернувшись от Марка, Мари, часто навещавшая беспомощного сына Рипо, забывшего о своем несчастье за сочинением небесной музыки, расцеловалась с отцом и тут же куда-то убежала.
В свою очередь появились рука об руку Филипп и Флори, сделали какие-то свои дела и ушли, обменявшись приветствиями с встретившейся им Матильдой. Они отправились на временную квартиру, снятую Филиппом до отъезда в Тюиссо. Пока еще тайные, их встречи уже через несколько часов перестанут быть секретом. Все узнают, что обманутый супруг ее простил, что жизнь снова пустила корни в их очаге.
В ворота вошел своим быстрым шагом Бернар Фортье. Его сопровождал неизвестный.
– Смотрите-ка! Вот и приглашенный на свадьбу друг из Турина. Его ждали, – сказала Маруа, с любопытством глядя, как и Матильда, на то, что происходило внизу, и не переставая при этом ловко манипулировать гребнем и щеткой.
– Я совсем забыла о нем!
– И тем не менее вот он, собственной персоной.
