Текст книги "Дамская комната"
Автор книги: Жанна Бурен
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)
IV
«Я умру в конце лета», – сказала себе Матильда.
Она только что проснулась в слезах. Откуда эти слезы, ведь она совсем не боится смерти? Она рассердилась на себя, вытерла слезы, стараясь не потревожить сои мужа.
Молчание ночи дышало покоем. В спящем доме не было слышно ни звука. Рядом с нею спал Этьен.
Она постаралась успокоиться, заставила себя дышать ровнее и принялась размышлять. Ей уже во второй раз приснился этот сон, как бы в напоминание о первом предупреждении. В самом деле, в конце ноября ей приснилось, как будто тетушка Берод с раскрасневшимися щеками, как бывало с нею от волнения при жизни, обратилась к ней со словами: «Это будет в конце лета, – так сказала старуха. – Вы умрете в конце лета!»
Матильда запомнила этот срок, не вполне понимая, была ли эта тревога предчувствием или просто родилась в ее воображении. На сей раз ощущение предупреждения было более определенным. Она видела себя бегущей к какому-то незнакомому дому, видела как вошла в парадную дверь. Посреди вестибюля к ней подошла женщина в трауре, показавшемся ей каким-то особенно строгим. Под черной вуалью было видно бескровное лицо, какое-то зеленоватое, изрезанное глубокими морщинами. Матильда инстинктивно поняла, что это была смерть, шедшая к ней навстречу, раскрывавшая ей объятия и прижимавшая ее к себе, к своим костям, в белом саване и окутанная запахом тлена.
Слезы, пролившиеся еще во сне, до того, как она собралась с мыслями, когда окончательно проснулась, ее умиляли, и она подумала, что это сам Христос в своем Оливковом саду пролил слезы человеческие на ожидавшую ее агонию. Не была ли эта священная скорбь, в которой учитывались все плотские слабости, прощением, ниспосылаемым заранее из любви к людям, которых никогда не перестают осаждать ошибки в момент истины? Земная ипостась, проявившаяся в воплощенном Слове, раз и навсегда оправдывает всех живущих в их последнюю минуту.
Матильда перекрестилась и улыбнулась ночной тьме.
Нельзя сказать, чтобы сияющая перспектива вечной жизни, не поддающаяся описанию, была для Матильды совершенно непостижима. Если людская любовь побуждает любовников желать постоянного присутствия своего избранника, не пресыщаясь им, то есть ли такая потребность, которой человек мог бы не испытывать, в своей Единственной Любви представая перед Ним? Наши чувства, кажущиеся порой такими сильными, – это лишь слабые отражения того пылания, которое ждет нас Там. Матильда говорила себе, что не сомневается в том, что, когда настанет ее час, ей суждено высшее блаженство. Она чувствовала себя недостойной подобной благодати, но не понимала также, что речь идет не о нашей недостойности, непоправимой перед лицом Господа, но об Его милосердии, которое бесконечно…
Она заснула в молитве.
Утром шел снег. Запоздавшая было зима обрушилась на землю внезапно. По пути к ежедневной обедне, а потом из церкви на улицу Кэнкампуа, где она, по обыкновению, должна была работать всю первую половину дня, Матильде пришлось бороться со сплошной стеной из коловших лицо и хрустевших под ногами хлопьев, совершенно ослепивших Париж.
Джунию, никогда не видевшую ничего подобного, это тревожило.
Матильда заметила это, когда зашла к невестке, вернувшись домой. Так повелось, что она каждый день, незадолго до обеда, заходила к будущей матери, чтобы справиться о ее самочувствии. Хотя после первых недомоганий беременность молодой женщины протекала нормально, к ней проявляла самое живое внимание вся семья.
Войдя в комнату новой квартиры, Матильда увидела Джунию стоявшей у окна. Несмотря на холод, которого она опасалась, Джуния, закутанная в подбитую мехом накидку, стояла, облокотившись на подоконник. Как зачарованная, созерцала она танцующее падение белой завесы, скрывавшей от глаз двор и сад.
– Ну вот, дочка, и еще одно чудо, которое вам предстояло открыть!
Между обеими женщинами самым естественным образом установились с их первых же встреч непосредственные, теплые, отмеченные нежной живостью, свойственной им обеим, отношения.
– Мама много рассказывала мне об этом, но я никак не могла представить себе такой белизны и такого обилия снега!
– Да, надо признать, что вам повезло. В наших краях снег далеко не всегда бывает таким обильным! Это вам подарок с неба, чтобы вы знали, что хотя у нас не бывает таких великолепных закатов, как на Ниле, о которых вы нам рассказывали, все же и мы не лишены возможности наблюдать замечательные явления природы!
Они посмеялись, но Джуния тут же сделала чуть недовольную гримасу.
– Вам не кажется, однако, что есть что-то печальное в этой тишине, в этой сырости и в том, как этот, словно девственный, слой снега покрывает все, словно огромный саван?
Матильду задел смысл этой простодушной фразы.
Она решила не рассказывать ни одной живой душе о своих снах и об их вещем смысле.
Вероятность близкого конца, конца ее жизни, нужно запрятать глубоко в ее душу. Это тайна ее и Бога, тайна, в которую не следует никого посвящать. Если она ошибается и благополучно переживет лето, всегда можно будет открыться какому-нибудь верному другу. Например, Шарлотте.
Однако замечание Джунии не прошло бесследно.
– Да, это верно, снег может навести на мрачные мысли, – согласилась она. – Моя бабушка, например, ненавидит падающий снег и говорит, что в такие дни она леденеет до мозга костей.
По телу молодой женщины пробежала дрожь.
– Очень холодно, – проговорила она с виноватой улыбкой. – Знаете, мама, лучше бы эти хлопья были потеплее!
Она закрыла окно и подошла к пылавшему в камине огню.
– Я слишком боюсь холода, он меня удручает!
– Вы солнцелюбивый цветок, Джуния! Неудивительно, что вам трудно переносить наши холода.
Юная египтянка сняла накидку. Одетая в алый шелк с янтарным оттенком, с черными, как ночь, волосами и глазами, она была похожа на султаншу, затерявшуюся вдали от родного сераля.
– Я хотела бы, чтобы всегда было лето, – призналась она, склоняясь к языкам пламени, к которым протягивала свои изумительной красоты руки, пальцы которых были унизаны кольцами.
– Лето… да, это счастливое время года, – пробормотала Матильда.
Сколько времени осталось у нее для того, чтобы понянчить ребенка, которого носит под сердцем невестка? Его ждут в апреле. Она подсчитала. Ей оставалось четыре или пять месяцев до… довольно! Не следует поддаваться этим мыслям, впадать в чрезмерную сентиментальность!
Она увидит сына Арно! Разве не это главное? Он родится при ней, у нее будет эта последняя радость…
Она стряхнула эти мысли.
– Вы правы, дорогая. Снег наводит меланхолию. Может быть, потому, что пробуждает воспоминания, которые мы неминуемо связываем с настоящим?
Джуния знала о смерти маленького Готье. Повинуясь сердечному порыву, она коснулась пальцами руки Матильды.
– Не надо думать о том, кто ушел, мама, давайте надеяться на того, кто должен прийти.
Взгляд ее глаз, на белки которых ложился отсвет смугловатой кожи лица, из-под густых, как у олененка, ресниц был исполнен такого участия и внимания, что Матильде сразу стало спокойнее.
– Вы правы, доченька. Надо думать лишь о будущем и об этом ребенке, которого мы ждем от вас.
– Он шевелится все чаще, – проговорила будущая мать, прикладывая ладони к своему поднимавшемуся животу. – Я постоянно ощущаю небольшие толчки, служащие для нас обоих какими-то удивительными сигналами. Это уже почти мой собеседник.
– У вас высокий живот, дорогая. Это считается признаком того, что будет мальчик.
– Я и хочу мальчика.
– Я тоже. Хотя, по правде говоря, мне безразлично, кто родится. Я жду просто появления любимого существа. Больше мне ничего не нужно.
– Арно хочет сына!
– Этьен тоже. Эти мужчины неисправимы!
Они все еще смеялись, когда вошла Шарлотта. Она раз в неделю заходила посмотреть, как развивается беременность, за которой следила все время.
– Здесь, я вижу, не скучают, – заметила она, целуя по очереди обеих женщин. – У меня же все совсем по-другому.
– По-прежнему трудно с Жираром?
– Я потеряла всякую надежду на его расположение ко мне, дорогая. Нет, дело не в его поведении, а в том решении, о котором он сообщил мне вчера вечером: он намерен вернуться в Испанию ради умерщвления плоти и остаться там навсегда!
С этими словами она сняла свой плащ и взяла в руки небольшие пузырьки, которые по ее указанию Джуния держала в закрытой шкатулке. Она посмотрела мочу на свет свечи.
Матильда порадовалась тому, что золовка сосредоточилась на другом предмете, и еще раз возмутилась про себя безумием Жирара. Она дала себе слово, еще со времени того бала во время карнавала, не оставаться с ним наедине, но не могла избежать встреч в дни, когда собиралась вся семья и когда он неизбежно присутствовал. Кроме того, она получала совершенно бредовые письма, сильно портившие ей настроение. В рассудке этого несчастного человека что-то сломалось, расстроилось, и он цеплялся за свою несбыточную мечту с упорством одержимого… Знать о том, что он находится в Испании, было бы для нее большим облегчением.
Шарлотта измеряла пульс у Джунии.
– Все хорошо, – проговорила она через минуту с удовлетворенным видом. – Вы подарите нам превосходного малыша.
Она уложила женщину на кровать с колонками, стоявшую в углу комнаты, опытной рукой ощупала ее живот и медленно помассировала его медленными кругообразными движениями.
– Прекрасно, предлежание у него правильное, и он, как и полагается, дает о себе знать своими толчками, – добавила она, удовлетворенно покачивая головой. – Все идет нормально.
– Вы не пообедаете с нами, сестра? Мы как раз садимся за стол.
– Вы же знаете, дорогая, как я люблю бывать с вами. К тому же в больницу я должна вернуться только к девяти часам.
С того времени как она стала регулярно посещать Джунию, эта общая трапеза стала обыкновением, и докторша была рада возможности восстановления покоя и сил в доме брата, в атмосфере мира и надежности, которых она была лишена в своем доме. В ее честь Арно с женой присоединялись к родителям, что придавало большую полноту этим моментам чисто семейного общения.
Уже был подан пирог с голубятиной, когда метр Брюнель заговорил о Бернаре Фортье.
– Утром я получил письмо из Италии о возвращении в ближайшее время этого молодого человека, – сказал он, приперчивая только что попробованную начинку. – Он, видно, добился там хороших результатов и пишет о своих делах в тоне, позволяющем думать, что он доволен своими успехами.
– Он сообщил дату приезда в Париж?
– Нет. Но не позже февраля.
– Уже второе февраля, – заметила Мари.
– Но он, может быть, сначала поедет в Блуа, ведь он живет там, – сказала Матильда.
– Если не ошибаюсь, речь идет о том самом молодом суконщике, чье имя довелось часто слышать в этом доме после моего возвращения?
Арно лишний раз отметил пор себя, как отсутствие человека лишает его представления обо всем, что происходило, о связях, намеках, вполне понятных другим, пока он находился где-то далеко.
– Это очень приятный юноша, – сказала Шарлотта, принимаясь за пирог. – Он всем здесь понравился.
Жанна покраснела и страшно рассердилась. За целый год она очень мало слышала о Бернаре и не переставала твердить себе, что пьемонтские девушки очень хороши собою…
– Как я понял из его письма, он намерен приехать прямо в Париж, – продолжал Этьен. – О Блуа он даже не упоминает.
– Стало быть, у него есть о чем с вами поговорить, – предположила Мари с невинным видом, бросив на сестру взгляд, в котором невинности было гораздо меньше.
– Возможно. Посмотрим.
Сам Этьен так же не чувствовал такой уверенности в намерениях молодого человека, как год назад. В нескольких своих письмах за это время суконщик писал главным образом о своем деле, о том, чему научился в Турине, но не было ни одного намека на то, что он сохранил хоть какое-то особое воспоминание о Жанне, ни признаков того, что его эта тема еще интересует.
– Знаете, кого я встретил утром на улице Сен-Жак? – неожиданно спросил Арно.
Он склонился к Джунии, изящно расправлявшейся со специально приготовленной для нее курицей, приправленной шафраном. Она никак не привыкала к блюдам из свиного мяса и предпочитала скорее поститься, нежели питаться мясом этого нечистого животного.
– Речь идет об еще одном персонаже семьи, о котором вам пока не известно, дорогая. И так будет еще долго, так много у нас всяких родственников!
Он обнял располневшую талию жену, поцеловал висок в завитке черных волос. Радости любви делали веселым и задорным беспокойного студента, каким был когда-то Арно.
– О ком вы говорите? – поинтересовалась Матильда.
– О Гертруде, мама, ни больше ни меньше!
– Я думала, что она вместе с Обри и Изабо уехала далеко из Парижа.
– Они все трое уехали сразу же после суда. Мне это хорошо известно. Я специально следил за этим, – проговорил метр Брюнель.
В доме на улице Бурдоннэ никогда не говорили об этой троице, так злополучно замешанной в том, что случилось с Кларанс. Артюса Черного повесили, а Гертруду приговорили всего к шести месяцам тюрьмы. Перед судившим ее судом она превосходно сыграла роль жертвы. Ловко используя угрозу насилия, которой она подверглась, она объявила о своей полной невиновности. Висевшее над нею обвинение в сообщничестве было снято с учетом той роли, которую она сыграла при аресте преступника, разыскивавшегося за совершенные им преступления. Кроме того, представившись невинной девушкой, обманутой негодяем, она добилась того, чтобы ее действия в попытке совершения убийства подпали под понятие необходимой обороны, и это обвинение также было снято. Таким образом, она отделалась довольно легко. По меньшей мере, в глазах закона. Публика реагировала иначе, и аптекарей обязали закрыть лавку и покинуть столицу, чтобы успокоить возмущенных парижан.
Они вместе с Гертрудой уехали и поселились в небольшой деревне на берегу Уазы, как всем казалось, навсегда.
– Что она может здесь делать? – вздохнула Шарлотта. – Ее лишили права учить детей, это было ей запрещено официально. Я думала, что она просто помогает отчиму готовить микстуры и другие лекарства, которые могут понадобиться добрым людям этого глухого уголка.
– Может быть, она в Париже лишь проездом.
– Скорее наоборот, – заметил Арно. – Она прогуливалась в компании каких-то подозрительных типов, которые бывали у Рютбёфа перед моим возвращением. Мне показалось, что она великолепно чувствовала себя среди них, и я не удивился бы тому, что она намерена еще раз попытать счастья в нашем городе.
– Подозрительные субъекты ее никогда не пугали, это хорошо показала ее история с Артюсом Черным. Если не ошибаюсь, деревенская жизнь, к которой ее вынудили, довольно быстро должна была стать ей в тягость. Как только она сочла, что слухи об ее авантюрах улеглись, она поставила себе одну цель: возобновить свои прежние связи.
– Не будем забывать о том, что она приписывала себе поэтические способности и писала стихи, качество которых приходилось оценивать ей самой.
– Но что же сталось с Изабо и Обри…
– К счастью, у нас теперь есть и новые члены семьи, – заявил Арно, снова наклонившись к Джунии, которую поцеловал в щеку.
– И будут другие! – добавил метр Брюнель с заговорщицкой улыбкой в сторону невестки.
Как и все остальные, он был очарован молодой женщиной. Между ними установились окрашенное сердечностью взаимное уважение, вызывавшее порой подозрение в кокетстве. Этьен любил смешить Джунию, что подчеркивало приятную сторону его характера, другая сторона которого, – думала Матильда, – оставалась всегда не менее заметной.
«Я вышла за двуликого Януса, – повторяла она себе в сотый раз. – В один и тот же день он может быть без какие-либо видимых причин то жизнерадостным, то желчным… Лицо то озаряется светом, то мрачнеет… Мне никогда не привыкнуть к этим непонятным скачкам его настроения!»
Обед закончился. Все встали из-за стола, Матильда подошла к мужу, взяла его руку и оперлась на нее.
– Вы пойдете со мною на улицу Кэнкампуа? – спросила она непринужденно, стараясь никак не изменить своей обычной манеры.
Если бы он обнаружил хоть малейшую ненормальность в том, как себя держит жена, Этьен тут же забеспокоился бы, и с его хорошим настроением было бы покончено… да и со многим другим, кроме хорошего настроения!
Полно! Надо срочно прогнать эти мысли! Их отражение на ее лице встревожит близких. Если ей действительно суждено протянуть ноги к концу лета, к поре уборки плодов и хлебов, когда ей придется войти в сады Отца, то у нее есть еще время на то, чтобы все предусмотреть и подготовиться к своему уходу.
– Увы, дорогая, вас это огорчит, но я не могу сопровождать вас, – ответил метр Брюнель. – Не знаю, помните ли вы, что я должен сегодня быть на собрании нашего братства.
– Да, верно! Я совсем забыла про это. Извините меня, я становлюсь все более и более рассеянной!
Она держала себя естественно, была спокойна и удивлялась той легкости, с которой ей это удавалось. Так, значит, знание того, что, возможно, придется скоро умереть, если, конечно, эту вероятность принимает доверчивая душа, не вносит никаких существенных изменений в обычное течение дней, минут?
Снег прекратился. Как и повсюду в городах, первоначальную белизну сменила грязь. Люди с трудом пробирались по скользким мостовым.
Шарлотта рассталась с невесткой на пороге дома. Она пошла направо, в сторону острова Ситэ, а Матильда повернула налево. Не успела она свернуть на улицу Ферронри, как из-под какого-то навеса перед нею появился высокий силуэт.
– Я ждал вас.
Шаровидные глаза Жирара смотрели яростно и не внушали ни малейшего доверия.
– Очевидно, Шарлотта рассказала вам о моем предстоящем отъезде?
– Да, она об этом говорила.
Они шли рядом под звуки ударов кузнечных молотов в унылой холодной мгле, сочившейся с тусклого неба, вдоль стены кладбища Инносан.
– Я очень не люблю, когда меня видят в компании любого мужчины, кроме мужа, – заметила Матильда. – Зачем вы явились сюда? Я знать не хочу о ваших планах.
– Потому что уже почти год, как мне не удалось ни разу встретить вас одну, а ждать я больше не могу! Дело вовсе не в моем отъезде, но, увы, в том, что мне предстоит покинуть вас без надежды на возвращение!
– Вы оставляете здесь не меня, Жирар, а вашу бедную жену, которой в конечном счете вы не принесли ничего, кроме печали и разочарования.
– Вы хорошо знаете, что она больше ничего для меня не значит!
– Ради Пресвятой Девы, прошу вас, очнитесь! Ваша якобы любовь ко мне не лезет ни в какие ворота! Наберитесь же здравого смысла!
– Жить отвергнутым вами невыносимо!
– Но, Жирар, в конце концов я вам никогда ничего не обещала! Ничем не поощряя вашего безумия, не переставала отклонять ваши авансы, ясно говорила вам о своем неудовольствии, неодобрении. Вы не можете сказать, чтобы я хоть на один момент вступила в эту бесчестную игру, в которую вы пытаетесь меня завлечь.
– Я больше ни на что не претендую. Поэтому-то и уезжаю.
– В конце вашего пути вы не встретите никого, кроме самого себя, мой бедный друг! Самого себя и свою навязчивую идею. Изменять нас должно не то, что нас окружает, а наше сердце. Ваше заблудилось на перекрестке дорог, идущих в разных направлениях. Направьте его на правильный путь, который вовсе не путь святого Якова, а путь гораздо более дальний, к вашему домашнему очагу!
– Вы совсем, совершенно не понимаете моих переживаний!
Он повысил тон. Его возбуждение становилось опасным.
На них оглядывались прохожие, торговцы скобяными изделиями прерывали свою работу, чтобы взглянуть на вышедшего из себя человека, который безудержно жестикулировал и говорил слишком громко. Для Матильды все это было пыткой.
– Хорошо, – проговорил Жирар. – Я покидаю вас, но поверьте мне: для вашего черствого сердца путь в рай заказан!
По его лицу скользнула ухмылка, полная какого-то подразумеваемого смысла, и он удалился большими журавлиным шагами.
– Вам нехорошо, мадам? – спросил ремесленник, возле лавочки которого завершилась эта сцена.
Услышав громкий раздраженный голос, он выбежал на улицу, еще держа в руках железный стержень, который перед тем начал обрабатывать молотом.
– Благодарю вас за вашу любезность. Пустяки. Я пойду.
Матильда чувствовала одновременно и ярость, и огорчение. Очень уязвимая к возможности попасть в смешное положение, она была не меньше расстроена чувством своей ответственности, хотя и не была ни в чем виновата, за состояние, помрачавшее рассудок своего поклонника. Сознание того, что не в ее силах изгнать из него демонов сумасбродства, ее удручало.
До улицы Кэнкампуа она добралась в состоянии глубокого волнения. Но у нее не оказалось достаточно времени задуматься над тем, в чем тут дело. На этот раз в мастерской оказался Бертран, навещавший ее теперь все реже и реже.
– Большая новость, мама! Возвратившаяся в Париж королева прислала к нам своего камергера заказать цепочку из чеканного золота для маленькой принцессы Маргариты, своей младшей дочери. Она хочет, чтобы цепочка была безукоризненного качества, и желает получить ее как можно скорее.
– Вы послали с камергером образцы моделей, которыми мы располагаем?
– Я предложил ему все наши эскизы. Ее величество сама выберет то, что ей понравится.
– Как скоро мы получим ее ответ? И когда должна быть готова цепочка?
Погрузившись снова в работу, она забыла о тяжелом дне, который начался так необычно и так неприятно продолжился, и, отбросив все, занялась только королевским заказом, который должен был прибавить блеска к репутации их дела.
Уже при Бертране, заразившем ее своим возбуждением, а потом и одна, когда он ушел, она работала до колоколов СенМаглуар, возвестивших окончание рабочего дня.
К вечеру серое небо стало еще более мрачным от словно набухших снегом туч. Снова посыпались крупные хлопья, под пеленой которых Матильда спешила домой. Она подбирала складки плаща и старалась не поскользнуться на своих защищавших обувь деревянных подметках.
Встретивший ее дома запах горевших в камине поленьев почти успокоил Матильду.
– Ну вот, дорогая моя! – воскликнул Этьен, увидев ее в дверях. – Вы можете гордиться тем, что довели человека до сумасшествия!
– Что вы хотите этим сказать?
– То, что сказал, дорогая: из-за вас наш зять Жирар впал в безумство.
– Окончательно?
– Да я вижу, вы были в курсе его состояния, раз вас интересует лишь степень его сумасшествия!
– Увы, друг мой, как я могла этого не знать? Не дальше чем сегодня, после обеда, он остановил меня на улице со своими абсурдными речами, которые не остались незамеченными даже для прохожих!
– Примерно так я и думал.
– Вы видели его?
– Да, видел, с ножом в руках!
– Что вы говорите?
– Истинную правду. Разъяренный вашим отказом, ваш поклонник решил отделаться от препятствия, стоящего между ним и вами.
– Господи!
– Да, да! Спрятавшись под навесом нашего дома, он ждал, по колено в снегу, когда я буду возвращаться домой, чтобы принести меня в жертву своей безумной страсти.
– Этьен, вы шутите!
– Ни в малой степени, мамочка! Дядя правда только что пытался заколоть папу!
– Это просто немыслимо!
Не сняв даже плаща, Матильда в замешательстве упала на кофр, стоявший у двери. Пока она вынашивала в себе жалобные мотивы на явно фантастическую тему собственной смерти, ее муж из-за нее подвергся настоящей опасности, которой угрожал ему Жирар!
– Боже мой, Боже мой, если бы я только могла подумать…
– И что бы вы сделали, дорогая, если бы знали, что супруг Шарлотты намерен пожертвовать мною ради ваших чар?
Он улыбался. Взяв в руки голову жены, он поцеловал ее лоб, в уголок губ и в щеку.
– Ладно, успокойтесь, милая, видно, мой час еще не пришел. Вы не должны сожалеть о своем благоразумии.
Матильда спросила:
– Что же все-таки произошло?
– Жирар не заметил моего слугу, который бросился на него, прежде чем тот успел нанести удар. Уж не знаю, чем бы все кончилось, если бы ему не помешали. Рука его да и все тело дрожали, и он кричал, что еще разделается со мной.
– Увы! Шарлотта знает?
– Конечно, ей надо было об этом сказать.
– Когда Жирара обезвредили и задержали в доме, не спуская с него глаз, я послал сына в Центральную больницу за сестрой, как бы она ни была занята. Он как можно осторожнее рассказал ей о том, что произошло. Впрочем, она, по-видимому, не выказала большого удивления.
– Я сто раз хотела с нею об этом поговорить… но мне это было так трудно…
– Знаете, дорогая, надо было быть слепым, чтобы в последние месяцы не замечать этого во время наших семейных встреч.
– Вы догадывались, Этьен?..
– Разумеется. Однако я прекрасно понимал ваше молчание и нежелание говорить мне об этих его отклонениях, последствий который я не мог себе представить, как и вы. Моя бедная сестра, очевидно, думала так же.
– Какая грустная история… И что же вы с Шарлоттой решили делать?
– Прострация, в которую впал Жирар после приступа сумасшествия, облегчила нашу задачу. Она дала ему успокоительного, кажется какого-то лекарства на маковом соке, потом его уложили на носилки и доставили в ее сопровождении в Центральную больницу, где она будет присматривать за ним и следить за лечением.
– Она не очень страдает?
– Вы же знаете ее: она не из тех, кто позволяет себе распускаться. Она решила бороться. Кажется, кое-кто из потерявших рассудок вылечивается. Она хочет посоветоваться с господином Вивом, глубоко изучавшим подобные случаи. Вы знаете, как он нам помог в лечении Кларанс после всего того, что с нею случилось.
– Господин Вив… – заметила Матильда. – Решительно все свидетели нашего прошлого, один за другим, выстраиваются перед нами как на параде…
Назавтра Матильда получила с оказией письмо от Флори. Та написала ей обо всем совершенно откровенно. Об отъезде Гийома, которого она добилась в тяжелой борьбе, водворении Филиппа поблизости к Туру, об их встрече в соборе, о его вмешательстве в день святой Епифании, о его молчании с того дня. Разрывавшаяся между надеждой и страхом перед каким-нибудь новым проявлением мужа, этого ставшего для пес чужим человека, Флори тщетно ждала почти целый месяц случайной встречи где-нибудь на дороге. С обнаженными нервами она взывала о помощи, просила мать приехать несмотря ни на погоду, ни на какие препятствия, ни на какие трудности, которые она себе очень хорошо представляла.
«Я жду вас. Не оставляйте меня в беде, умоляю вас, – писала она, заканчивая свое послание. – Вы нужны мне и ваше присутствие. Не оставляйте меня одну перед всеми этими опасностями, размеры которых я не в силах себе представить. Мне нужна помощь. Слишком много пережив за последние месяцы, я совершенно обессилела. Одна вы можете меня защитить, вернуть мне силы. Ваша любовь – мое единственное прибежище».
