Текст книги "Дамская комната"
Автор книги: Жанна Бурен
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)
В холодной сырости церкви Флори дрожала от ужаса, от боли и отчаяния.
Говорят, что наш конец похож на нас самих. Конец Гийома был диким и жестоким, каким был он сам!
Погибнуть нераскаявшимся грешником!
Панихида окончилась, жалкая процессия направилась на кладбище, окружавшее церковь.
Воздух был насыщен влагой. Оттепель усиливалась.
Когда куски грязной земли посыпались на это тело, которое она знала таким пламенным, Флори поняла, что доля безумства, излишества, беззакония, отводимая нам с начала нашей жизни, лично для нее была исчерпана. Если она хочет быть спасенной, ей невозможно больше думать ни о чем другом, как о целомудренном существовании, обращенном на поиск блага. Разве позволено ей хотя бы надеяться на возвращение нежности и ласки?
VI
Шестого апреля этого 1255 года король Франции выдал свою старшую дочь Изабель за графа Шампани и короля Наварры Тибо V.
Людовик IX нежно любил принцессу и хотел, чтобы свадебные праздники были пышными, хотя укрепившаяся со времени его возвращения из святой земли набожность требовала от него скромности и простоты. Отменив все излишества, король значительно сократил расходы по содержанию двора, повседневные затраты двора, вплоть до собственного гардероба.
Тем не менее свадьба была великолепной.
Кортеж проехал по ликующему городу, разукрашенному цветами, коврами, вымпелами и хоругвями, каждый парижанин разделял радость королевской семьи.
Четырнадцатилетняя новобрачная в золотом одеянии, увенчанная жемчугом, являла собою воплощение невинности и надежды.
Народ распевал песни, плясал, спешил на представления, развертывавшиеся на площадях, люди смеялись, пили, веселились от всей души.
Буквально вибрировавший всеми цветами радуги, здравицами и радостными возгласами, Париж трепетал от удовольствия под весенним небом. Было еще не очень тепло, но достаточно теплая одежда, а также вино, которое повсюду раздавали бесплатно, помогали веселой толпе согреться.
Именно этот день из всех и выбрала Джуния, чтобы родить.
Матильда готовилась отправиться в собор, куда метру Брюнелю удалось с большим трудом достать два билета на хорошие места среди членов братства ювелиров, когда в комнату родителей ворвался Арно, объявивший, что начались схватки.
Не могло быть и речи о том, чтобы куда-то пойти, и оставалось только снова переодеться в домашнее. Разворчавшемуся Этьену пришлось отказаться от мысли появиться в соборе вместе со своей супругой, но зато очень повезло Жанне, отправившейся туда с ним вместо матери.
В крыле дома, отведенном молодым супругам, все женщины были подняты на ноги, всеобщая суета достигла предела. Послали слугу за Шарлоттой. Тем временем начались обычные для таких случаев приготовления. Тиберж стала греть воду, велела служанкам принести медные тазы, деревянную лохань, приготовила стопку отглаженной белой материи. Несмотря на свои старческие немощи, Перрина благоговейно внесла два парных изваяния святой Бритты и святой Моры, уверяя, что они помогают разрешиться от бремени и облегчают роды. Джуния потребовала наплечную повязку, специально вышитую для нее матерью и незадолго до этого полученную из Египта, которую и повязали вокруг ее шеи. Матильда жгла рядом с постелью роженицы порошок из лекарственных растений, полынного корня и сушеных листьев травы святого Иоанна. То был семейный обычай, которым никогда не пренебрегали в уверенности, что это отгоняет всякие опасности. С той же целью Маруа вложила в руку будущей матери стебель базилика.
Перед камином, в котором развели большой огонь, горничные поставили узкую кровать, покрытую полотном, на которую переложили Джунию. Она попросила свекровь, вопреки существовавшему обычаю, не пускать к ней никого из соседок и чтобы ее египетским служанкам была предоставлена полная свобода действовать так, как они найдут нужным. Разумеется, ее желания были выполнены, но Арно тем не менее настоял на присутствии своей тетки, которая пришла уже под самый конец приготовлений.
Все складывалось наилучшим образом. Прекрасные округлые бедра молодой женщины позволяли надеяться на разрешение без осложнений. Джуния, которой опытные руки служанок втирали таинственные бальзамы, присланные с ее родины, казалось, не очень страдала.
– Тужьтесь, милая, тужьтесь! – повторяла Шарлотта. – Надо помогать ребенку выйти. Если вам от этого будет легче, кричите, прошу вас, кричите, не стесняйтесь!
Было ли то терпение или желание сохранить свое достоинство, супруга Арно сжимала зубы при приступах боли, но не издала ни малейшего звука, от нее не услышали ни одной жалобы. О том, как шли роды, можно было видеть лишь по судорожным волнам, пробегавшим по ее лицу, отражавшим судорожные сокращения тела.
– Вам пора сесть, дорогая, – внезапно сказала Шарлотта, – да, уже пора.
Обе служанки взяли свою хозяйку под руки, осторожно приподняли ее в сидячее положение, не переставая поддерживать. Матильда, не отходившая от изголовья невестки и протиравшая ей виски ароматизированной водой собственного приготовления, подложила под поясницу пуховые подушки, на которые уложили мокрую от пота спину.
Несмотря на то что до этого момента Джуния старалась молчать, страшная боль исторгла у Джунии крик, подавить который она была не в силах. За ним последовали ритмичные стоны, внезапно слившиеся в вой раненного зверя.
И как раз в тот момент, когда столичные колокола во всю мочь возвестили конец церковной церемонии и выход царственных новобрачных на паперть собора Парижской Богоматери, появился на свет ребенок Джунии.
– Мальчик!
Матильда перекрестилась, склонилась со сжавшимся сердцем над крошечным существом, которое, все в крови, выходило в мир из чрева своей матери. Когда Матильда выпрямилась, в глазах ее блестели слезы.
– Отличный малыш, дочка. Вы можете им гордиться!
Вот он, здесь, этот желанный сын, живой, невредимый, испустивший громкий крик, обрадовавший всех присутствовавших как признак здоровья. У него были черные волосы, как у матери. Большие глаза были синими, как летняя ночь.
Приподнявшись на своих подушках, Джуния, обессиленная, но счастливая, с благоговением созерцала сына.
Обрезав и завязав пуповину, Шарлотта протянула Матильде крошечное голое тельце, чтобы она вместе с египтянками, не перестававшими обмениваться радостными возгласами на своем языке, его выкупала. Тщательно обмыв ребенка медовым мылом и капнув ему в уши по две капли розового уксуса, новорожденного вытерли, присыпали душистым порошком с просвирником, и бабушка надела ему на шею янтарное ожерелье против судорог и болей в животе. Оставалось лишь запеленать сжатые ножки, чтобы они были прямыми и чтобы ребенок не мог повредить себе неловким движением.
– Он весит все пять фунтов! – со знанием дела заметила Тиберж.
– Мальчики в этой семье всегда были крепкими! – серьезно, с оттенком гордости подтвердила Перрина.
Так сын Арно в первое утро своей жизни получил необходимую аттестацию обеих старейших и самых верных помощниц семьи.
Шарлотта, занимавшаяся тем временем интимным туалетом роженицы, готовила на огне настойку из цветка-рукавчика, предотвращавшую воспаление. Обе египтянки уже освежили, причесали и надушили Джунию и готовы были перенести ее на постель с простынями тонкого полотна, вышитыми сообразно обстоятельствам, украшавшими широкое супружеское ложе.
– Выпейте это, дитя мое. Это вкусно и превосходно помогает.
Опустошив стакан, из которого поднимался пар, молодая женщина с живостью обратилась к Матильде:
– Не пора ли сказать Арно?
– Да, конечно. Сейчас пойду. Вы не хотите, дочка, чтобы для малыша подыскали кормилицу?
– Нет, нет, не нужно! Я же сказала, что буду кормить своего ребенка сама. Я знаю, что во Франции это не принято, да и у нас тоже, но я твердо решила, что будет так.
Матильда давно поняла, что за изысканной вежливостью невестки может порой скрываться непререкаемая твердость. Она не стала настаивать.
– Как пожелаете, дорогая; сейчас я позову к вам Арно, – заторопилась она.
Идти за ним пришлось недалеко.
– Ну как?
– У вас появился крепкий мальчик, сынок! Ваша жена, да и он тоже, прекрасно себя чувствуют.
В немного неловком, восхитившем Матильду порыве Арно обхватил ее руками и поцеловал так же горячо, как бывало, когда он был совсем маленьким и искал спасения рядом с нею.
– Я так рад!
– Мы все очень рады! Этьен будет в полном восторге! Вы сделали нам прекрасный подарок, вы понимаете это? Это также и прекрасный подарок своего рода его величеству королю ко дню свадьбы принцессы Изабель: новый подданный!
– Это совпадение кажется мне хорошим предзнаменованием.
– Я в этом уверена.
– Могу ли я теперь войти к ней в комнату?
– Ну конечно!
В комнате, где жгли ветки розмарина и шалфей, чтобы не пахло кровью, для дезинфекции и приятного аромата, Арно, несколько снеснявшийся сборища женщин, находившихся тут же, подошел к кровати, на которой восседала его супруга. Джуния прижимала к груди их уснувшего сына.
– Он прекрасен, дорогая! Спасибо вам!
От такого блестящего ума, как Арно, можно было бы ожидать более оригинального выражения удовлетворения, но лучезарная неловкость всех молодых отцов парализовала его обычное красноречие. Охваченный нежностью, он склонился над младенцем, посмотрел на него, дотронулся пальцем до крошечной головки, Шелковистой и мягкой, улыбнулся и кончил тем, что поцеловал не ребенка, а его мать.
– Такой крупный мальчик, он не заставил вас слишком страдать, моя султанша? Когда я услышал ваш крик, меня всего перевернуло!
– С этим теперь кончено, Арно, кончено, и не будем об этом говорить.
Прелесть и излучение какого-то таинственного опыта, исходившие от молодой матери, произвели на Арно большее впечатление, чем он мог это представить.
– Как мы его назовем? – спросил он, подавляя желание взять ребенка на руки.
Они уже много спорили об этом и так и не пришли к согласию. Джуния сожалела, что нельзя дать ребенку египетское имя, но признавала требования христианского календаря.
– Пока я томился в ожидании появления на свет этого человечка, – сказал Арно, – мне пришла в голову одна идея. Раз уж он родился в день свадьбы мадемуазель Изабель с королем Наварры, почему бы не взять ему имя этого выдающегося сеньора? Такого крестного отца было бы иметь совсем неплохо, как мне кажется.
– Тибо?
– Что вы об этом думаете?
– Неплохо. Но не будет ли ваш отец разочарован тем, что имя его внука будет не Этьен?
В разговор вмешалась Матильда, растроганная деликатностью невестки.
– Нет, нет, дочка, – проговорила она, – так бывает, но не у нас. Это неудобно. Никто не станет возражать, если вы назовете своего сына Тибо, уверяю вас.
С улицы донеслись до постели молодой матери крики и смех людей, возвращавшихся с королевской свадьбы. После церемонии, окончившейся в соборе, толпа растеклась по всему Парижу, продолжая развлекаться в честь этого события.
Возвратились домой и метр Брюнель с Жанной. Этьен выглядел очарованным. Будущая крестная мать восхищалась.
– Какой день! – сказала она Бертрану, прибывшему вместе с Лодиной. – Свадьба принцессы Изабель, на которой мне повезло побывать, рождение нового крестника, да еще и письмо из Италии, полученное утром и сообщающее о возвращении Бернара Фортье!
– Я думала, что он уже вернулся несколько недель назад!
– Он задержался до окончания зимы из-за состояния дорог в горах и рассчитывает быть в Париже на днях, так он мне пишет.
– Какое из этих трех событий кажется вам самым важным, сестра?
Девушка сделала вызывающий жест.
– Догадайтесь!
– Это вовсе не трудно!
– Молчите же! Ничего-то вы не знаете!
Глядя на рассмеявшихся дочерей, Матильда подумала, что, возможно, этот день знаменует собою начало счастливого периода. Разве не приходят в ее дом простые радости без чрезмерных неприятностей? Сын у Арно, четверо у Бертрана, и еще один, ожидаемый в скором будущем, Кларанс, нашедшая свою тихую пристань, сияющая надеждой Жанна, умиротворенная Мари… оставалась лишь Флори.
После того ужасного февраля Матильда оставалась в Вансэе до середины марта, отчасти чтобы окончательно поправиться, а также чтобы окружить материнской заботой и разделить переживания дочери, которая в этом очень нуждалась. Совершенно подавленная ужасным концом человека, который до самого конца занимал такое необычное место в ее судьбе, но, может быть, еще больше утратой самой дорогой надежды, молодая женщина, исхлестанная ветрами событий, как куст во время грозы, не устояла бы перед этим роком, если бы ее не поддержала мать. Уезжая, Матильда с тревогой спрашивала дочь, когда они увидятся снова.
– Я приеду в Париж после того, как родит Джуния, чтобы повидать племянника, а может быть, племянницу, – говорила Флори с жалкой улыбкой. – Сообщите мне об этом, и я выеду к вам с Агнес, как только смогу.
Не признаваясь друг другу в этом, они обе считали, что лучше не тревожить слишком горьких воспоминаний присутствием на крестинах ребенка.
«Я через несколько дней напишу ей, – думала Матильда. – Хорошо бы, если бы, кроме появления на свет Тибо, нам представилась возможность сообщить ей о каком-нибудь другом важном для нее событии, которое не вызывало бы у нее горестных мыслей о другом ребенке!»
События послужили исполнению этого желания.
Не прошло и недели со дня шестого апреля, как метр Брюнель получил письмо, в котором его спрашивали, расположен ли он принять друга, возвращающегося издалека. Так заявлял о себе Бернар Фортье. Он был приглашен назавтра поужинать к ювелиру.
Жанна восприняла эту новость с кажущимся спокойствием. Догадываясь о волнении родителей, она решила не показывать им вида, что ждет от этого чего-то и для себя. С того дня как она получила письмо от Бернара, в котором он сообщал с торжественными недоговоренностями о своем возвращении, мысли ее беспрерывно вертелись вокруг этого известия, оставлявшего полный простор для всевозможных подозрений, от самых приятных до самых разочаровывающих.
Когда обеих сестер позвали присоединиться к приглашенным на ужин, они были уже готовы.
Поверх платья из тонкого белого шелка Жанна надела камзол из турецкой парчи, привезенный из Египта Джунией. Хорошо прилегающая ткань подчеркивала формы молодого тела. Венок из белых фиалок удерживал на ее лбу без единой морщинки заботливо уложенные волосы. Ее туалет завершали серебряные браслеты и цепочка великолепной работы, на которой висел крест. Он был изысканным, но не кричащим. Порадовав Матильду вкусом, Мари не уступала сестре в своем лиловом шелковом платье.
– Нам было жаль, что вы не смогли присутствовать на обеде в честь счастливого разрешения от бремени нашей невестки, – проговорила Жанна, приветствуя гостя отца. – Будем надеяться, что сегодняшний ужин компенсирует эту потерю.
Ответом ей был взгляд, обволакивавший ее с головы до ног. Бернар изменился, но не столько внешне, сколько в манере себя держать. Чувствовалась его большая уверенность в себе. Если он и раньше не казался робким, то теперь об этом говорило все его поведение.
Этот блестящий путешественник без устали рассказывал анекдоты, ходившие среди жителей Турина. Веселый и умный, он избегал вульгарностей и самолюбования и привлекал всех своим обаянием. Отвечая на его учтивые расспросы, все пустились в рассказы о том, чем они занимались в отсутствие своего гостя. Жанна говорила о своих занятиях, Мари объясняла, как нужно иллюстрировать рукописи, Лодина, к удовольствию свекра и свекрови, поведала о своих планах в отношении образования детей. Метр Брюнель и Бертран с интересом выслушали соображения Бернара об итальянской торговле, а Матильда была в восхищении от подарка, врученного ей молодым человеком под конец ужина: гобелена с изображением сцены рождения Христа.
«Он вовлекает нас всех в свою игру. Посмотрим, что будет дальше», – подумал Этьен.
Никто не удивился, когда Бернар перед самым уходом спросил ювелира, не может ли тот принять его завтра для важного разговора. Было достаточно очевидно, что все поведение суконщика за ужином говорило о весьма определенных намерениях. Они расстались, договорившись о встрече в первой половине дня.
– Ну что ж, дочка, – сказал Этьен Жанне после ухода гостя, – мне кажется, что этот юноша готов сделать вполне определенное предложение!
Бернар Фортье был точен. Явившись на улицу Бурдоннэ, он нашел там метра Брюнеля, отложившего ради него свои обычные дела.
После нескольких банальных фраз, диктовавшихся вежливостью, молодой человек обратился к главному.
– Я отправился в Италию испытать свою склонность, которая, хотя и была сильна, не слишком отличалась, как мне казалось, от тех симпатий, которые мне пришлось испытать, когда для меня настал возраст любви. Видит Бог, я в этом не дал маху!
Он говорил много, с подробностями, описывал состояния своей души без всякого намека на удовлетворение. Сидя напротив него, Этьен, не переставая слушать, старался составить себе насколько возможно точное мнение о человеке, претендовавшем на руку Жанны.
– За эти месяцы изоляции, на которую я обрек себя сам, я пытался ограничить пределы любви, которая вначале была лишь влечением, – продолжал Бернар. – Именно поэтому я счел за благо абсолютное молчание. Я думал, что переписка с вашей такой обворожительной дочерью быстрее, чем мне того хотелось, увлечет меня по пути Гименея.
«Он говорит как по писаному, – думал Этьен. – Не могу объяснить себе той некоторой неловкости, которую вызывает у меня эта цепь бесконечных периодов. При всем том, что он не лишен известного естественного расположения к чувствительности…»
– Я считаю, что правильно сделал, назначив себе такой испытательный срок. Отсюда следует, что я испытываю гораздо больше чувств к вашей Жанне, чем ко всем тем девушкам, за которыми мне доводилось ухаживать до нее. Я более не могу сомневаться в своем желании быть рядом с нею.
Этьен рассеянно слушал рассчитанно уравновешенные фразы, которыми, должно быть, гордился его собеседник. Что было в сердце и на уме у этого парня, кроме этого потока слов? Будь это любой другой, можно было бы подумать, что его речи лишь завеса, скрывающая притворную застенчивость. С ним другое дело. Так что же? Не может ли такое многословие маскировать истинное волнение? Не является ли оно спасительным ораторским приемом? Конечно, Жанна еще очень молода, но внимательному наблюдателю нетрудно заметить в ней черты уже сильной личности, с требовательным характером, бескомпромиссной. Этот человек, прикрывающийся барьером из слов, способен ли он должным образом отвечать стремлениям женщины, которая не удовлетворится внешними качествами, какими бы они ни были?
Умный, способный пробудить интерес, а потом и завладеть вниманием тех, к кому он приближается, честолюбивый, деятельный, этот суконщик, должно быть, наделен талантами, необходимыми для того, чтобы обеспечить себе хорошее положение, богатое будущее, но обладает ли он теми важнейшими качествами, которые могли бы сделать его надежным компаньоном, верным мужем, другом всей жизни?
В сущности, метр Брюнель ничего об этом не знал.
– Итак, я имею честь просить вас выдать за меня вашу дочь, – закончил молодой человек.
Чтобы подчеркнуть официальный характер этой просьбы и одновременно не выглядеть слишком прямолинейным, суконщик не к месту рассмеялся.
– Черт побери, я выражаюсь как нотариус! – воскликнул он с виноватым видом, который несколько успокоил метра Брюнель. – Не сердитесь на меня, пожалуйста, за то, что я оглушил вас своими речами, но только так мне удастся скрыть свое волнение!
Это было почти ответом на все вопросы Этьена и, во всяком случае, началом его успокоения.
«Этот тон мне нравится уже больше! – вздохнул он. – Если он способен на такую непосредственность, то ничего не потеряно!»
– Я мало сомневался в том, что вы собирались мне сказать, – без обиняков заявил ювелир. – Ваше предложение делает мне честь, оно лестно для всех нас. Мы с женой чувствуем симпатию к вам, и вы, как я думаю, не удивляетесь тому, что я об этом говорю. К тому же до меня дошли слухи о вашей превосходной репутации как суконщика. Мне кажется, что и моя дочь также расположена к вам, что немаловажно. Таким образом, у меня есть все основания для того, чтобы ответить вам в удовлетворительном для вас смысле. Но брак дело серьезное, это необратимое таинство. Поэтому, прежде чем на него решиться, следует проявить осторожность, всесторонне гарантировать правильность такого шага. Вот что я предлагаю, чтобы вы с Жанной лучше узнали друг друга: поухаживайте достаточно скромно за моей дочерью, встречайтесь с нею как можно чаще, ничем ее не компрометируя, беседуйте, посмотрите, совпадают ли ваши вкусы, мнения и мысли. Только потом поговорим о помолвке.
Молодой человек казался разочарованным.
– Я понимаю ваши сомнения, – проговорил он, – они гарантируют нас от шага, основанного лишь на преходящем влечении друг к другу, но, как бы это ни было справедливо, я не могу скрыть от вас, что с нетерпением жду момента, когда стану супругом вашей дочери, образ которой не дает мне покоя даже во сне! Тем не менее я склоняюсь перед вашим желанием.
Матильда и счастливая избранница были снова приглашены в залу, где они незадолго до этого оставили мужчин наедине. В нескольких словах метр Брюнель изложил им суть дела.
– Я разрешил Бернару ухаживать за вами, дочка. Беседуйте побольше друг с другом, обсудите все, что кажется вам южным, не оставляйте никаких неясностей. Проверяйте на досуге свои чувства и мысли. Это нужно сделать теперь. Когда вы поженитесь, будет уже поздно.
Жанна подтвердила сказанное о ней отцом.
– Я вдвойне счастлива это слышать, – заявила она. – Во-первых, потому что я этого ждала, и во-вторых, я тоже считаю, что нам нужно получше узнать друг друга. Я не очень уверена в своих чувствах, которые, возможно, не больше чем мечты. Если я и думала о вас, месье, пока вы были в Италии, чего я не скрываю, то по той ли причине, что вы заняли место в моем сердце или же из-за прочитанных мною романов? Ни вы, ни я в этот час не можем дать удовлетворительного ответа на этот вопрос. Предстоящие недели скажут нам об этом лучше, чем все письма, которыми мы могли бы с вами обменяться. Не так же ли думаете и вы сами?
– Что до меня, то, как мне кажется, испытание, предложенное вашим отцом, вряд ли могло бы что-то добавить или отнять у моих таких искренних чувств. Сила их не позволяет мне ставить их под сомнения, – ответил Бернар.
Его заявления, поддержанного пламенным взглядом, было достаточно для того, чтобы кровь хлынула к щекам девушки, как бы она ни была к этому подготовлена.
– Тем не менее, – продолжал он, – если вы, как и метр Брюнель, считаете желательным пройти через это испытание, я, разумеется, склонюсь перед вашими желаниями. Я задержусь в Париже на некоторое время, и вы сможете видеть меня так часто, как сочтете это уместным.
Этьен хлопнул в ладоши и распорядился подать ячменное пиво.
– Это мудрое решение, – сказал Арно Матильде, зашедшей к сыну объявить новость ему и Джунии. – Эта отсрочка позволит нашим голубочкам лучше присмотреться друг к другу, да и у нас будет время оценить по достоинству претендента!
Матильда чувствовала себя успокоенной и довольной.
– Вы не можете себе представить, какую удивительную новость узнал я вчера, – снова заговорил с оживлением Арно. – Ей-Богу, эта новость почти так же восхитительна, как ваша!
– Какая-нибудь новая помолвка?
– Вовсе нет! Вообразите себе, я встретил Рютбёфа, сообщившего мне как о счастливом событии, что он соединился с Гертрудой!
– Бедный мальчик!
– Он попался на крючок этой любительнице мужчин!
– Он сумасшедший!
– Именно так я ему и сказал, но ему это не понравилось. Он самым серьезным образом заявил мне, что его подруга – умная женщина, что она любит поэзию, поощряет его творчество и служит ему хорошей советчицей.
– Да, весьма вероятно, она поведает ему немало плачевных сюжетов, чтобы вдохновить его на сочинение мстительных стихов, направленных против ее приятельниц, мужья которых значительно моложе их самих.
– Ладно, полно говорить о Гертруде, займемся лучше Тибо, он куда более интересен!
В следующее воскресенье состоялись крестины ребенка. Жанна и Бертран были крестными матерью и отцом. Было множество конфет и всяких мелких подарков. По обычаю, Джуния на церемонии не присутствовала. У себя в комнате, в своем восхитительном одеянии, она ожидала визитов знакомых женщин, которые, не упустив этой возможности, прошли перед нею длинной чередой. Вместе с молодой матерью они смеялись, пили и ели сначала у нее, а потом и в большой зале, где к ним присоединились за праздничным обедом все члены семьи.
Сидя рядом с Бернаром, Жанна переставала смеяться лишь для того, чтобы в очередной раз покраснеть, обменяться замечаниями со своим соседом или отпустить какую-нибудь шутку, заставлявшую их обоих расхохотаться.
Этот апрель решительно напоминал другой. Как и тогда, он сулил многое, для чего было достаточно одной лишь веры, как и тот апрель, он был полон двусмысленных прелестей весны.
Флори решила приехать с Агнес в Париж в конце апреля, ко дню святого Марка. Ее здесь ждали.
В день ее приезда лил дождь со снегом и градом. Флори познакомилась с Джунией и с Тибо, впервые за девять лет увидела Арно. Все эти годы он не признавал ее, отбрасывал мысли о ней. Не забывая об этом таком тяжелом прошлом, они боялись неизбежной встречи. Она оказалась совсем простой. Они подошли друг к другу, расцеловались, в один голос сказали, что очень рады вновь видеть друг друга, и рассмеялись этому. Этот смех стер в их сознании ошибку одной и остракизм другого и восстановил отношения, которые когда-то были такими доверительными.
– Ваша сестра несчастна, – сказала позже Джуния мужу. – Ее глаза причинили мне боль.
Арно, которого Матильда в конце концов посвятила в то, что произошло с Флори, не решился рассказать об этом Джунии.
– Филипп вернулся из поездки ко двору короля Англии, куда его посылал наш король, – заметил он в размышлении. – Не воспользоваться ли мне этим, чтобы попросить у него прощения за то, что собрался выступить посредником лишь по возвращении его из Англии? Он пробудет несколько дней в Париже, я это знаю. Почему бы мне не отправиться к нему с визитом? Когда-то мы с ним хорошо понимали друг друга. Разумеется, я один могу поговорить с ним так, как нужно… у нас большой общий палестинский опыт… я, надеюсь, найду, что ему сказать.
Вскоре начались Майские праздники.
Жанна и Мари с многочисленными друзьями отправились в лес Руврэ за цветами и зелеными ветками. Сердитый Робер давно умер, и с ними в лес пошли двое слуг. Они же и помогли им принести охапки дрока, ириса и калюжницы.
Занятая плетением кружев в плодовом саду, где между деревьями обильно распускались цветы, которые все называли венчиками, под теплым весенним солнцем, Флори присматривала за Агнес, игравшей в траве со старшей дочерью Бертрана. Она проводила утром своих сестер в лес. Сейчас она увидела их вновь, смеющихся, с распущенными волосами.
Девять лет назад она сама участвовала в таком же походе на заре, в приготовлениях к Маю, беззаботная и радостная. Тогда этот праздник светлых времен был невинным и радостным для новобрачной, еще сохранявшей свое место среди девственниц, принявших ее в свою чистую компанию… Голиарды, Артюс Черный, наконец, Гийом ворвались в этот мир, в котором еще царило детство. Они его разрушили навсегда… Как могла она с того самого дня не усомниться в намерениях своего случайного спасителя? Он появился там так кстати, словно специально для того, чтобы их защитить, защитить ее. И она в своей наивности даже не удивилась этому совпадению. Ведь Кларанс ей сразу сказала, что догадалась о тайне, сжигавшей сердце и чувства юного меховщика.
Господи! Какая черная дорога пролегла от леса Руврэ до леса Брешнэй!
– Когда мы вырастем, мы тоже пойдем за «маем», как ваши сестры? – с горящими глазами спрашивала свою приемную мать Агнес, державшая за руку маленькую Бланш, с которой они прекрасно играли.
– Ну, разумеется… если вам это будет приятно, моя козочка…
Не отрывая глаз от работы, Флори вспоминала все странные повороты своей судьбы, когда послышавшиеся за ее спиной шаги заставили ее обернуться. К ней подошел Арно, как бывало когда-то, когда они с полуслова понимали и во всем доверяли друг другу…
– Глядя на вас, спокойно сидящую под этими цветущими вишневыми деревьями, можно подумать, что рассматриваешь какую-то иллюстрацию к старинному рассказу, – заметил он. – Как Пенелопа, вы прилежно склоняетесь над вечной женской работой, которая так хорошо служит вашему уединению!
Не ошибалась ли она? Нет ли какого-то прозрачного намека в этом сравнении? Она приняла игру:
– Правда, брат, я рукодельничаю, по сравнение этим и кончается. Не надеясь ни на какое возвращение путешественника, мне не приходится ночью распускать то, что я вышила днем.
Он уселся на скамью рядом с нею.
– Вы уверены в том, что вам некого ждать?
Флори не успела полностью осознать значение этого вопроса, как сердце ее словно сорвалось с цепи.
– Вы имеете в виду Филиппа?
– Да. Он вернулся из Англии и сейчас в Париже.
– Уж если вы заговорили со мною об этом, значит, вы спросили и его. Что же он вам ответил?
– Что его уединение не принесло ему ничего нового, кроме того, что он чувствовал раньше.
– То есть?
– Что вам надо быть терпеливой и не отчаиваться.
– Согласен ли он простить меня?
– После всего того, что он пережил в Палестине, он пришел к тому, что должен вас простить, не держать на вас зла за причиненную когда-то боль. Старые раны зарубцевались. Увы, то, что врач из Монлуи рассказал ему по вашей просьбе, вновь разбередило их.
– И что же он намерен делать?
– Снова удалиться. Путешествовать. Попытаться понять, сможет ли жить без вас, причинившей ему столько страданий, или же, наоборот, что, несмотря па эти страдания, вы ему по-прежнему необходимы.
Флори не отрывала глаз от своих рук, лежавших на забытой работе. Внезапно узор стал ей не виден: из глаз ручьем полились слезы.
– Как вы думаете, есть какая-нибудь надежда на то, что он вернется ко мне?
– Не знаю. Мне кажется, он любит вас несмотря ни на что, но разочарования, обиды, тоска сделали свое черное дело в сердце, которое по самой своей природе одарено нерушимым стремлением к постоянству. Очевидно, ваш муж из тех очень немногих людей, которые не в состоянии расстаться со своей первой любовью… ему следовало бы вышить на красно-черном гербе, который отныне принадлежит ему, девиз: «Верность и Нежность»!
– Я не достойна ни того, ни другого!
– Да, верно, Флори, вы совершили много ошибок, но теперь вашего злого гения больше не существует. Молите Бога, чтобы добрый гений, которого ваши ошибки, возможно, еще не совсем отдалили от вас, вернулся к вам, пока еще не поздно!
