Текст книги "Дамская комната"
Автор книги: Жанна Бурен
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)
V
– Ни для кого на свете, кроме тебя, дочка, я не пустилась бы в подобное путешествие! – призналась Матильда, высаживаясь из запряженных лошадьми носилок. – Двадцать раз думала, что умру от холода на дороге! Никогда раньше не представляла себе, насколько неудобно путешествовать зимой.
Она раскашлялась. Глаза ее были красными и лихорадочно блестели.
– Вы же больны!
– Просто легкая простуда. Несмотря на ножные грелки, которые меняли при каждой остановке, на чугунный шар с горячими угольями, который я весь день держала в руках, на гору подушек и меховых одеял, я, видно, не избежала холодного сквозняка: ветер поддувал в щели между кожаными боковинами. Будем надеяться, что это ненадолго. Надо сказать, что мне просто не повезло: уже давно не было такой плохой погоды. Этот февраль самый суровый из всех на моей памяти.
Они быстрым шагом прошли через стоявший без листвы сад, мрачный под свинцовым небом. Земля глубоко промерзла. Все растения казались мертвыми, кроме разве нескольких кочнов капусты со сморщившимися листьями, словно пытавшихся выжить.
– Садитесь у огня, мама. Я скажу, чтобы вам подали подкрепляющее питье, у меня есть рецепт: теплое красное вино, иссоп, бурачник, липовый отвар или мед. А вы тем временем расскажете мне все новости. Этот настой делает чудеса с больными детьми в Гран-Моне.
Со свойственным ее возрасту застенчивым любопытством Агнес подошла к прибывшей и поцеловала ее.
– Здравствуйте, малышка. Вы меня помните?
– О да! Вы приехали из Парижа! Вы и Париж не забыли?
– Мне было там так весело с Бланш, Томасом и Клеменс.
Она явно была горда тем, что ей удалось так четко произнести эту цепочку имен.
– У этой крошки превосходная память: она помнит, как зовут детей Бертрана!
– Она говорит мне о них очень часто. Вы знаете, мама, наше пребывание у вас было для нее, как и для меня, настоящей радостью!
Она вздохнула.
– Вы неважно выглядите, дорогая дочка.
– Это, наверное, из-за холода.
Дело было в другом. Она снова похудела. Черты ее лица отражали глубокую печаль и большую растерянность.
– А вот и теплый напиток.
Вошедшая Сюзанна подала Матильде дымившееся паром питье, которое она тут же выпила мелкими глотками. Результат не заставил себя ждать: ее охватил озноб, с которым она не смогла совладать.
– Вам надо лечь, мама. Я огорчена тем, что стала причиной вашего недомогания, заставила вас пуститься в путь в такую ужасную погоду. Простите меня за то, что я настаивала на вашем приезде. Это чистый эгоизм с моей стороны! Позвольте же теперь полечить вас, как вы делали это с таким успехом, когда я была девочкой…
– Да, я действительно думаю, что мне не остается ничего другого, как улечься в постель. Хорошо поспав ночь на ваших перинах, я буду чувствовать себя гораздо лучше.
В комнате Флори поставили еще одну кровать с колонками для Матильды.
Вытянувшись между заботливо согретыми простынями, с керамической бутылкой горячей воды под ногами и завернувшись в меховые одеяла, жена ювелира, вместо того чтобы почувствовать себя лучше, продолжала дрожать от озноба.
Он закрыла глаза, покоряясь приступу лихорадки, волнами потрясавшей ее. Она была утомлена, у нее ломило кости, болело все тело, так тяжело достались ей дни путешествия по заснеженным дорогам с глубокими колеями, порой непроходимыми из-за сугробов, которые приходилось разгребать, чтобы проехать. Боже! Каким долгим показался ей путь от Парижа до Тура! Но пожелав, чтобы в трудной дороге ее сопровождала Маруа, она ограничилась кучером и слугой, чья отважная работа лопатой немало помогла тяжелому экипажу преодолевать сугробы.
Несмотря на то обледеневшую, то заснеженную дорогу, на покрытые толстым слоем снега обочины, на северный ветер, пронизывавший самую лучшую одежду, на иней, покрывавший каждое утро полупрозрачный, хлопавший на ветру щиток экипажа, крыши, кусты и деревья, вплоть до каждой травинки, видневшейся из-под снега, несмотря на множество других трудностей, которые, казалось бы, должны были парализовать всякое движение, на пути Матильды встречалось немало людей, как ехавших навстречу, так и обгонявших ее на лошадях, мулах и ослах, в двуколках, а то и пешком.
Этьен, постоянно разъезжавший по своим многочисленным делами, говорил ей, что ни в какое время года ни разу не видел ни одной пустынной дороги.
В затуманенном недомоганием сознании Матильды чередой проходили едва замеченные люди, обрывки фраз, события, лишенные будущего. Она снова видела богадельню близ Орлеана, где остановилась в надежде провести спокойную ночь. Увы! Ни одна из женщин, расположившихся на широких постелях с белоснежным бельем в общей комнате, не заснула ни на минуту из-за одной путешественницы, у которой с самого вечера начались родовые схватки! Палата, отведенная для рожениц, была переполнена, и ей пришлось остаться со всеми до самого рассвета, когда она наконец произвела на свет ребенка. Его приняла акушерка, после чего женщины, которым так и не удалось выспаться, стали успокаивать молодую мать и давать ей бесчисленные советы.
В другой раз они наткнулись на лежавшего в снегу посреди дороги пьяницу, храпевшего, как кузнечные мехи, положив голову на какой-то узел. Пришлось долго трясти его, чтобы он очнулся, а потом успокаивать, выслушивая злобные проклятья и ругань, прежде чем продолжить путь.
Под ее опущенными веками прошло также необъяснимое видение женщины в черном, шедшей как сомнамбула по самому краю дороги в одеянии из грубой шерсти навстречу ее экипажу, с остановившимися глазами и неподвижной головой, словно она ничего не видела и ничего не чувствовала, несмотря на ледяной северный ветер и мерзлую грязь, которую она месила своими босыми ногами…
Матильда горела в жару. Теперь, когда прошел шквал лихорадочной дрожи, ее пожирал огонь! Мигрень, словно танцуя, барабанила в виски, сердце колотилось, глаза горели, горло пересохло.
– Я хочу пить, – проговорила она, не повышая голоса и не надеясь на то, что ее услышат.
Дверь открылась почти мгновенно. Вошла Флори, осторожно несшая наполненный до краев стакан.
– Выпейте это, мама. Это отвар из лекарственных трав, он очень помог Агнес, когда она болела прошлой зимой.
Вместе с поднимавшимся от кипящей жидкости паром по комнате распространился запах растений. Сильно подслащенный медом, настой не был неприятен на вкус. Матильда опустошила стакан. На ее лоб легла прохладная рука.
– Вы вспотели, это хорошо.
– Да, при простуде очень полезно пропотеть!
Матильда попыталась улыбнуться, но мышцы отекшего, воспаленного лица не поддались этой попытке.
Она раскашлялась.
– Я натру вам грудь ароматической мазью, которой в прошлом году также натирали Агнес.
– Видит Бог, я приехала в Вансэй не для того, чтобы добавлять вам забот, наоборот, чтобы помочь вам нести груз, легший на ваши плечи!
Молодая женщина склонила над лицом матери свое, переполненное нежностью.
– Само ваше присутствие для меня уже благо, – горячо сказала она. – Заниматься вами, заботиться о вас, лечить – все это отодвигает мои тяжелые мысли, помогает больше, чем вы могли бы думать, восстановлению моего равновесия.
Матильда хотела задать ей вопрос, но Флори опередила ее, приставив палец к губам:
– Не волнуйтесь, мама. Это плохо для вашего здоровья. Мы же хорошо понимаем, что прежде всего вам надо поправиться. Мы будем над этим работать каждая по-своему: вы – позволяя заботиться о себе, я – опекая вас как малого ребенка. А потом уже, когда вы окрепнете, мы поговорим обо всем том, что заставило меня написать вам это глупое письмо, ставшее причиной всех ваших неприятностей!
У Матильды не было сил возражать дочери. Она еще раз слабо улыбнулась, закрыла глаза и забылась.
Три дня они дышали ароматами отваров, успокоительный лекарств и сиропов. Каждый вечер температура поднималась снова, сознание больной меркло, сердце мучительно колотилось в груди, Матильда обливалась потом.
– Все мои заботы ни к чему не приводят, – говорила Флори Сюзанне утром третьего дня. – Я не решаюсь даже подумать о том, чтобы пригласить фельдшерицу из Гран-Мона. У нее, наверное, полно дел из-за этого холода. Надо послать за доктором в Тур, тем самым, что лечил отца, когда он был так плох у Эрно. Пошли ко мне Шарля. Я объясню ему, что надо сделать.
Ее посланец уехал, и оставалось лишь ждать. Шло время. Матильда не переставала кашлять. Она была в состоянии полной апатии, сознание ее словно растворялось в набегающих волнах болезни.
Время подходило к полудню, а Шарль все не возвращался. Он отправился на недавно купленной лошади, и Флори спрашивала себя, достаточно ли лошадь крепка в ногах. В такую гололедицу Турская дорога должна быть очень скользкой и мог произойти несчастный случай.
Слуга вернулся ближе к вечеру. Доктор, за которым его послали, упал на своем обледеневшем дворе и теперь лежал у себя дома со сломанной ногой. Не могло быть и речи о том, чтобы он мог сдвинуться с места. Без труда вспомнив метра Брюнеля, он сразу же назвал Шарлю другого врача, одного из своих коллег в Монлуи, о котором очень хорошо отозвался.
Не жалея времени, Шарль тут же решил проделать путь в три лье до Монлуи. Он застал врача дома, где тот оказывал помощь нескольким больным. Врач обещал приехать в Вансэй, как только покончит с этими консультациями.
– Лошадь моя устала от этих концов туда и обратно, она еле шла, и у меня ушло много времени на возвращение. Ну а врач вот-вот появится.
Действительно, очень скоро приехал врач. Мужчина лет сорока, он сохранил, несмотря на свое изысканное платье и докторскую шапочку, очень простой вид и произвел хорошее впечатление на Флори. С узким, длинным саквояжем, в котором хранил лекарства и который нес как-то неловко, он явно думал о своей внешности меньше, чем о симптомах болезни, из-за которой его пригласили. Он внимательно выслушал все, что могла сказать ему молодая женщина, прежде чем спросить, может ли он осмотреть больную.
Подойдя к ней, он методически пощупал пульс, осмотрел язык, взглянул на мочу в пузырьке и задал несколько вопросов о том, часто ли она кашляет и что у нее болит.
– У меня много таких больных, – сказал он Флори. – Это воспаление в груди вызвано, несомненно, исключительно низкой температурой нынешних зимних месяцев. Не думаю, чтобы состояние вашей матери было более тревожным, чем у всех других. Однако отнестись к нему следует серьезно. Делайте ей теплые припарки с мукой из льняных зерен два раза в день. Давайте пить настой просвирника, в который можете добавить унцию сиропа мака-самосейки, я его вам оставлю. Не давайте лишнего, так как если он и оказывает благотворное действие, в очень больших дозах может быть вреден. Наконец, во время приступов кашля пусть она пьет несколько глотков ольхового вина. Ей тут же полегчает.
Он был очень внимателен и хотел, чтобы его хорошо поняли.
– Я приду снова завтра.
Доктор приходил несколько дней подряд, казалось не обращая никакого внимания на снег, который валил все время.
Он входил в дом, стряхивал с плаща хлопья снега, вынимал из саквояжа какой-нибудь новый эликсир, приготовленный накануне, таблетки или же какую-нибудь мазь, рецепт которой нашел в сборнике арабской медицины.
Состояние Матильды не ухудшалось, но и не становилось лучше.
– По дороге к вам я зашел в собор святого Мартина, – сказал он Флори во время четвертого визита, – попросить чудотворца помочь в излечении одного из моих больных, с которым дело очень плохо. И воспользовался этим случаем, чтобы помолиться за вашу мать.
– Спасибо, доктор Лодеро. Я тоже просила молиться за нее свою сестру, бенедиктинскую монахиню в Туре, вместе с ее подругами.
Внимание врача очень трогало Флори. Его заботливость полностью подтверждала впечатление о нем, которое она вынесла с самого начала. В противоположность многим его коллегам наука, которой его обучили, не убила в нем человеческие чувства.
После осмотра Матильды Флори, как обычно, и на этот раз предложила ему теплого вина с корицей.
– Мы так благодарны вам, доктор, за то, что вы приходите в такую отвратительную погоду, – говорила Флори, пока он пил. – Такой долгий путь и небезопасный…
– Ах! Эти неприятности входят в мою профессию, – сказал он с улыбкой. – Бывало и похуже!
– У него были серые глаза, под цвет седых волос, большой нос любителя покушать, глубокие морщины на голом лбу.
– У меня сейчас много больных за городом, – продолжал он, опустошая бокал, – по всей окрестности, и приходится проводить в дороге больше времени, чем у каждого из них.
Он поднялся.
– Теперь я еду в Сен-Пьер-де-Кор к человеку, разбившему локоть при падении двуколки. А потом, прежде чем вернуться в Монлуи, заеду в Тюиссо, к счастью, это совсем рядом.
Флори, уже направившаяся было к двери проводить врача, с живостью обернулась.
– Там тоже кто-то болен? – спросила она, даже не подумав.
– И да и нет. Там поселился дворянин, приехавший из Палестины вместе с королем, и, видно, ему не очень нравятся наши места. Это заметно по его настроению. Он жалуется на ужасные боли в голове и бессонницу. Мои лекарства ему, увы, не приносят облегчения, поэтому он часто приглашает меня к себе попробовать какое-нибудь новое лекарство.
Он пожал плечами, закутываясь в свой тяжелый плащ.
– Мы с ним много беседуем. Иногда он оставляет меня поужинать. Это человек больших знаний и таланта. Ему случается и писать прекрасные стихи, но счастливым его не назовешь.
– Почему же он живет в Турени, если ему здесь не нравится?
– Не знаю. По правде говоря, я вообще мало знаю о нем. Он подробно рассказывает о нравах неверных, об их культах, об огромных трудностях, которые приходится преодолевать свободному королевству Иерусалима, чтобы выжить, но никогда ни слова не говорит о своих собственных заботах. Впрочем, при этом он, как ни удивительно, живо интересуется живущим здесь людьми, их образом жизни… признаться, причины этого интереса мне не очень понятны.
– Он живет один?
Ее тон выдавал желание оставаться нейтральным. Однако в действительности таким не был, потому что доктор Лодеро на секунду задержал на своей собеседнице такой же внимательный взгляд, как при расспросах Матильды об ее самочувствии во время своих визитов.
– Он живет на широкую ногу, у него много слуг, но не видно, чтобы рядом с ним был кто-то, кто ему дорог.
Флори не осмеливалась продолжать свои вопросы. Она попрощалась с врачом и вернулась в свою комнату.
На следующее утро снег уже не шел, но мороз усилился. Люди с трудом балансировали на скользком замерзшем снегу. С крыш свисали сосульки, колючий ветер перехватывал дыхание, свистел по всей долине Луары. Издалека, из глубины окружавшего поместье леса, доносился вой волков.
– Погода такая, что хороший хозяин собаку из дому не выгонит, – заметила Сюзанна, укладывая поленья на еще теплившиеся со вчерашнего вечера головешки и золу. – Дорога, наверное, такая скользкая, как ваше зеркало из полированного олова. Сегодня доктор, конечно, не приедет.
– Посмотрим.
Флори готовила для матери теплое молоко с медом.
– Я тоже хочу этого попить, – сказала Агнес, бегавшая по всей зале со своими обеими левретками.
– Почему бы и нет? Ничего нет лучше для здоровья.
День прошел в мелких делах. Матильде, казалось, стало лучше. Температура понизилась. Помогая матери одеться, а потом во время еды Флори обменялась с нею несколькими фразами.
Доктор Лодеро не едет. Никого не видно на дороге, да и ее самой не различить под сплошной коркой льда и снега. Деревня, холмы, величественная равнина, деревья – все было либо белым, либо черным, белое и черное, без конца и края. Неприветливое небо едва пропускало свет. Низкое и серое, оно дышало такой суровостью, что казалось невозможным, чтобы все еще где-то продолжало существовать солнце.
После легкого ужина Матильда осведомилась о том, который час. Флори усмотрела в этом многообещающий знак. Если мать снова начинает интересоваться тем, что происходит за занавесками ее кровати, значит, можно надеяться на выздоровление.
Последующие дни показали, что она не ошибалась. Состояние больной улучшалось. Температура была невысокой, стало прибавляться сил. Матильда, хотя еще и очень слабая, не страдала больше так изнурявшей ее потливостью. Она меньше кашляла, и к ней все больше возвращался аппетит.
– Когда придет врач, вы будете уже на ногах, если дело пойдет так и дальше!
– У меня крепкий организм, дочка, и час мой еще не настал!
Флори подумала, что серьезная улыбка матери относится к совсем недавнему прошлому, на самом же деле она имела в виду будущее.
Настал момент, когда выздоравливавшая смогла опустить ноги на пол, встать на нетвердых ногах и сделать несколько шагов под руку с дочерью. Она попросила ароматизированной воды, велела дочери причесать ее, отказавшись от белой повязки, удерживавшей волосы, и, наконец, позволила ей принять Агнес, голос которой она уже давно слышала только через закрытые двери.
Флори почувствовала, как у нее гора с плеч свалилась, поняв, что матери гораздо лучше, но пока еще не поднимала в разговорах с Матильдой некоторых тем, которые по-прежнему день и ночь не оставляли ее в покое.
Она ощутила, как в ней из чувства стыда и страха, из смятения и боли, из тревоги, из неуверенности в хрупкой надежде возрождается привязанность, которая, казалось, пережила ее преступления, крах ее супружества, порывы страсти, которая в действительности никогда не касалась запечатанной части ее сердца. То, что выглядело полнотой жизни, было не больше чем волнением на поверхности спящей воды, глубины которой были совершенно не затронуты им. Глубоко запрятанный, помимо ее сознания, в полной тайне жил крошечный источник, которого оказалось достаточно для того, чтобы в ней выжило главное чувство, в котором она себе не признавалась.
Не без волнения она обнаруживала, что эта молчаливая верность ее первой любви преодолела бурю второй, как бывает, когда реки, вливаясь в громадные озера, не растворяются в них, а выходят в другом месте такими же, как были.
Хотя гололедица не прекращалась, однажды утром доктор Лодеро снова приехал осмотреть свою больную.
– Я беспокоился о состоянии вашей матери…
– Ей лучше, слава Богу! И она будет счастлива услышать от вас подтверждение этого.
Врач тщательно сделал все, что было нужно, но Флори почувствовала в его манере какую-то отстраненность, большую сдержанность, чем обычно. Он признал, что состояние Матильды больше не вызывает никаких опасений и что нужны лишь самые обычные меры. Велел продолжать принимать прописанные лекарства, но постепенно от них отказываться, не изменил своей привычке выпить немного вина и поговорить, но быстро собрался в дорогу, ссылаясь на многочисленных больных.
– Поскольку вы так любезно пожаловали к нам, не могу ли я попросить вас осмотреть мою маленькую Агнес? Вот уже несколько дней, как у нее побаливает горло.
Он как будто секунду поколебался, а осматривая ребенка, не проявил своего обычного расположения.
– Банальный катар дыхательных путей, – проговорил он наконец. – Ничего серьезного. У вас есть инжир?
– Конечно. Я всегда запасаю много сушеных фруктов, готовясь к зиме.
– Отлично. Это, правда, не так хорошо, как свежий инжир, но все же прокипятите его в молоке или в меду. Когда он размягчится, дайте его дочери, но пусть она тщательно жует его, прежде чем проглотить. Она быстро перестанет жаловаться на горло.
– До настоящего времени я давала ей полосканье, настой просвирника, но этого, видно, было недостаточно.
– Можете продолжать и это наряду с инжиром, если хотите.
Он смотрел на Агнес с каким-то любопытством, заинтриговавшим Флори не меньше, чем его предыдущее поведение. Она отослала ребенка к Матильде и повернулась к врачу.
– Вы проявили столько самоотверженности в заботах о моей матери, – сказала она, – что я позволю себе, поскольку у нас установились такие хорошие отношения, спросить у вас, доктор, чем мы вас огорчили?
– Ничем, мадам, ровно ничем.
Было видно, однако, что его раздирали противоречивые мысли и что его неловкость росла.
– Эта крошка, – заговорил он снова секунду спустя, по-прежнему стоя у камина и созерцая языки пламени, – эта крошка… сколько ей точно лет?
– Я затрудняюсь назвать вам день ее рождения, доктор. Мы полагаем, около пяти.
– Как это – полагаете?
– Этот ребенок – подкидыш. Разве вы об этом не знали?
– Нет… но тогда же все меняется!
Доктор чудесным образом упокоился. Внезапное удовлетворение разгладило складки на его лбу, вернуло на лицо добрую улыбку.
– Вы верно сказали только что, мадам, об установившейся между нами симпатии, – живо проговорил он. – Именно ради этой недавней, но прочной дружбы я дам вам кое-какие объяснения, на которые вы имеете право.
Он снова снял плащ и уселся у огня на придвинутый Флори стул, устроившись на нем поудобнее.
– Мороз – не единственная причина перерыва моих визитов к вам, – начал он. – У меня нет привычки пренебрегать своим долгом в угоду своим удобствам. Итак, я не приходил к вам вовсе не из-за плохой погоды, а из-за того, что мне стало известно.
Молодая женщина ограничилась тем, что недоуменно подняла брови. Она ждала продолжения.
– Уехав в последний раз от вас и сделав остановку в Сен-Пьер-де-Коре, я отправился в Тюиссо, куда, как вам и говорил, собирался заехать.
В груди у Флори что-то сжалось, словно завязалось узлом.
– Меня приняли с обычным благожелательством, и в ходе разговора, говоря о больных, которых я посетил за день, я упомянул и вашу мать.
– Боже мой!
– Да. Называя фамилию «Брюнель», я и в мыслях не имел произвести на моего хозяина такое впечатление. Он был потрясен.
– Что же он сказал?
– Он рассказал мне все. Потребность в общении была непреодолима, и он доверился мне.
Он умолк. Из-за перегородки слышался чистый голос Агнес, разговаривавшей с Матильдой, ответов которой не было слышно, да где-то звенела посуда.
По щекам Флори текли слезы, которых она не пыталась скрыть.
– Теперь вы понимаете, почему я живу здесь одна и почему тот, кто по-прежнему остается моим мужем, показался вам несчастливым.
– Он ужасно страдал.
– А как теперь?
– Возвратившись во Францию, он сначала хотел остановиться в Париже, в ожидании сам не зная чего. Воспоминания, с которыми он там сталкивался на каждом шагу, быстро прогнали его из Парижа. Тем временем он осведомился о вас и узнал, что вы живете в Турении. Тогда-то он и решил также поселиться здесь.
– Почему, Господи, почему?
– Да потому, что этот мужественный рыцарь, это человек, увенчанный славой, этот воин, отличившийся своей смелостью, наделен верным сердцем, чувствительной душой и никогда не переставал испытывать к вам нежные чувства!
– Я не смела на это надеяться…
– Он и сам не был в этом уверен. Он сказал мне, что все понял в момент, когда глаза его остановились на вас в соборе.
– Почему же тогда это молчание, эта пустота?
– Потому что он думал, думает и сейчас, что девочка, которую он видел рядом с вами, ваша дочь. Дочь ваша и другого человека!
– Это же безумие! Ему следовало обо всем разузнать…
– Он не счел нужным никого расспрашивать после того, как увидел ее с вами в день Епифании, куда отправился с единственной целью подойти к вам, так как надеялся, что вы приедете на празднества в Тур. Он находит, что Агнесс похожа на вас, и даже признался мне, что был в отчаянии от того, что спас ей жизнь!
– Как можно было так заблуждаться!
– Если сначала он был готов простить вам мучительное прошлое, почувствовав наконец, что в состоянии трезво взглянуть ему в лицо, то новое открытие больше этого не позволяло. Решив таким образом, что вы мать этой девочки, он был потрясен еще и тем, что это предполагало последовательность в предательстве.
Флори повторила про себя эту последнюю фразу и почувствовала себя уничтоженной.
– Что вы теперь будете делать?
– Я вернусь в Тюиссо открыть правду тому, кто томится страданием, все ему разъяснить, в чем он так нуждается, не надеясь на то, что это когда-нибудь произойдет.
Флори сделала протестующий жест. И тут же передумала.
«Позже увидим. Если я начну строить новые препятствия с самого начала, мы никогда не соединимся. Я признаюсь Филиппу во всем, но не теперь. Когда представится подходящий случай».
– Поезжайте, поезжайте скорее, – сказала она, чтобы не утверждаться в своих сомнениях, чтобы предстать перед свершившимся фактом, чтобы не поддаться малодушию. – Скажите ему, что и я, несмотря на всю свою вину, никогда не переставала считать наш союз нерушимым, не переставала с любовью думать о нем!
Как только доктор Лодеро уехал, она вернулась в свою комнату, позвала Сюзанну, чтобы та занялась с Агнес, и решила, что должна наедине сообщить обо всем матери.
Она уже заканчивала свой рассказ, когда от ворот донесся шум, чей-то голос, послышалось движение. Во дворе оказалась целая группа людей, что очень удивило Флори. В этот момент постучали в дверь.
– Что происходит?
– Вернулся доктор, мадам. Он спрашивает вас.
Действительно, в зале ее ждал доктор Лодеро.
– Я позволил себе проявить инициативу, дорогая мадам, за которую, надеюсь, вы не будете меня ругать, – сказал он, увидев Флори.
– В чем дело?
– Выйдя от вас, я отправился в путь, решив поторопиться, когда увидел, как по лесной дороге за стеной вашего поместья движется печальная процессия. На импровизированных носилках из ветвей деревьев крестьяне несли тело человека. Я подошел к ним. Человек, лежавший на носилках, был мертв.
– Мертв?
– Крестьяне сказали мне, что вышли на облаву, чтобы попытаться убить хотя бы нескольких волков, которые в это холодное время задрали уже каждое десятое животное из их стада овец и коз. Они убили одного и возвращались лесом с убитым волком на носилках из еловых ветвей, когда собаки обнаружили недалеко отсюда человека на лошадью, уже окоченевших и наполовину обглоданных волками.
Флори не произнесла больше ни слова. Ее пронзила не вызывавшая сомнений догадка. «Боже мой! Так, значит, он вернулся! Нет, нет, пусть это будет не он! Я не хочу, чтобы это был он!»
– Где он?
– Мне показалось правильным попросить крестьян положить его на вашем гумне, это была ближайшая постройка.
– Вы поступили правильно.
Флори надела поданный Сюзанной плащ.
Под навесом плохо освещенного вечером гумна люди стояли вокруг тела, прикрытого занавеской. Его положили прямо на устланную соломой землю на тех же самых носилках, на которых раньше несли волка, но решили, что нужно скрыть от глаз обглоданный хищниками труп. Однако левая рука, окоченевшая после смерти и застывшая от холода, была видна из-под красной ткани. На безымянном пальце руки, судорожно сжатой в последней попытке борьбы, блестело золотое кольцо.
«Я так и знала! Я так и знала!»
– Он, пока мог, сражался со стаей, – сказал один из крестьян. – В руке у него оставался кинжал с замерзшей кровью, а чуть в стороне лежали крупный волк и волчица, заколотые этим кинжалом. Он погиб, так как волков было слишком много… Голод и холод делают их особенно свирепыми в эту пору!
Гийом!
Флори наклонилась, желая приподнять пропитанную кровью ткань.
– Нет, мадам, лучше не надо!
Это вмешался Шарль, стоявший около трупа и раньше ею не замеченный. Уже по этому его возгласу она поняла, что ему все известно, что он был в курсе всего, может быть, уже давно… Какое это теперь имеет значение?
«Почему ты вернулся? Зачем? Может быть, ты хотел покончить с собой перед моей дверью? Какой инстинкт руководил тобою?
Что он сказал мне в тот осенний день, когда мы расстались? «Я отдал вам свою жизнь! Понимали ли вы это когда-нибудь?»
На нее нахлынула волна удушающих воспоминаний.
– Никто его не знает, – проговорил кто-то.
– В таком виде он просто неузнаваем!
– Что ему было нужно в лесу в такую погоду?
– Этого никто никогда не узнает.
Флори захотелось вырваться из этой засасывавшей, разрывавшей на куски спирали страдания. Подняв глаза, она снова встретила взгляд Шарля.
– Займись всем, что нужно, – сказала она ему голосом, которого он не узнал. – И сразу же сообщи священнику в Вансэе. Попроси его…
Голос ее прервался.
– Я знаю, что делать, мадам. А теперь идите к себе. Возвращайтесь в тепло. Вам здесь не место.
– Пойдемте, – вторил ему врач. – Я понимаю, ваше волнение в подобных обстоятельствах вполне естественно, но оно может вам повредить. Идемте же.
Он взял ее за руку и увел к дому.
Флори совсем не чувствовала холода, но очутилась перед большим камином в зале.
– Я приготовила вам укрепляющее питье, мадам.
Сюзанна протянула ей бокал. Так, значит, и для нее было все ясно! Ни для кого из ее домашних не было секретом то, что происходило в башне, стоявшей в плодовом саду… Но все это теперь не имеет никакого значения…
Она выпила пряную жидкость, содрогнулась от короткого приступа озноба и повернулась к доктору Лодеро.
– Если у вас нет неотложного визита, останьтесь, прошу вас. Вам же теперь некуда торопиться, поскольку незачем ехать в Тюиссо.
Благодаря странному стечению обстоятельств этот лекарь, о существовании которого она ничего не знала всего несколько дней назад, стал для нее кем-то вроде исповедника и уж, во всяком случае, доверенным человеком.
– Пожалуйста, пойдемте ко мне в комнату. Мать знает обо мне все, я хочу поговорить с вами в ее присутствии.
…Прошло много времени, когда врач, подавленный, вышел из комнаты. Его сопровождала Флори.
– Скажите Филиппу обо всем, что узнали, – проговорила она в последний раз. – События вынуждают меня признаться ему в своем втором падении даже раньше, чем он узнает, что Агнес приемный ребенок. Так будет лучше. Между нами не должно быть новой лжи. Он осудит, вынесет мне приговор, узнав обо всем. Ничего не должно остаться в тени.
Сейчас, потеряв все, она в каком-то смешении отчаяния и возбуждения осознавала меру своего несчастья.
Она закрыла за врачом дверь, постояла немного в неподвижности, словно замороженная головокружительным ощущением того, что стоит между двумя призраками.
Легкий стук в дверь вернул ее к действительности.
– Мадам, – сказал Шарль, входя в комнату, – его у нас уже нет. Его увезли в церковную ризницу, где он останется на ночь. Кюре просил передать, что завтра, рано утром, его похоронят.
– Спасибо.
– Я также подумал…
Не находя слов, чтобы продолжить, он протянул к ней руку с разжатой ладонью. На огрубевшей коже блестело золотое кольцо, снять которое с закостеневших пальцев ему, вероятно, стоило большого труда…
Под конец дня северный ветер, дувший непрерывно несколько недель, вдруг сменился западным. Погода стала немного помягче, начиналась оттепель.
Под звуки капели, журчание ручейков воды, подтапливавших лед, наутро состоялась короткая церемония погребения.
Поскольку никто не знал, кто был этот покойник, а нашедшие его крестьяне снова ушли в лес охотиться па волков, при отпевании присутствовали только Флори, Шарль и Сюзанна. Да так было и лучше. Если бы кто-нибудь опознал Гийома, люди вспомнили бы некоторые странности, отмеченные за последний год, связали бы из между собой, и было бы недалеко до скандала. А когда-нибудь потом можно будет выгравировать инициалы на камне…
