Текст книги "Дамская комната"
Автор книги: Жанна Бурен
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)
– Вы считаете, что это необходимо?
Это было не просто недовольство, скорее какая-то угрожающая злоба, сдобренная плохо сдерживавшейся яростью, которая была готова вот-вот прорваться.
– Простите мне эту пропавшую ночь ради новой, которую я вам отдаю, – быстро произнесла она, чтобы предотвратить бурю. – Я помогала, возможно, спасти от смерти, во всяком случае, от очень серьезной болезни приютского ребенка. У ее постели я неотлучно провела ночь и день.
– И вы хотите, чтобы я поверил в эту басню? Я видел вас утром в воскресенье на Вансэйской дороге в обществе мужчины, который держал вас в своих объятиях, прижимал к себе, когда вы сходили с мула. Вы не можете этого отрицать, я сам это видел, говорю вам, из леса, где был в это время! После этого вы довольно долго разговаривали. Разумеется, не могло быть речи о том, чтобы устраивать спектакль на людях, и вы расстались после состоявшегося свидания!
– Вы сумасшедший!
– Возможно, вы действительно сделаете из меня сумасшедшего! Я вчера, пока вы там разговаривали, едва удержался от того, чтобы не наброситься на вас и не убить на месте вашего нового любовника!
– Гийом!
– А те часы, что я пережил затем в этой комнате в ожидании вас, которые текли один за другим, неумолимо, беспощадно, падали в мою душу каплями расплавленного олова… Я убил бы вас, Флори, если бы вы вернулись туда под утро!
Отбросив простыни, молодая женщина встала. Ее светлое тело скрывали только волосы, ниспадавшие до поясницы. Стоя перед Гийомом почти вплотную к нему, она не сделала ни одного движения, чтобы коснуться его.
– Если хоть одно из занимающих вас со вчерашнего дня предположений верно, – проговорила она, не опуская глаз, в беззащитности своей правоты и своей наготы целиком отдаваясь этому человеку, который обвинял ее как перед судом, – тогда убейте меня! Вы вправе этого желать!
– Как же вы объясните это свидание на дороге?
– Это было не свидание! Для начала я назову вам имя этого человека, который стал причиной того, что вы понесли такой вздор. С моей стороны было бы последним делом, если бы я оказалась в чем-то виновата, согласитесь!
В сознании своей правоты Флори заговорила о Бернаре Фортье. Рассказала о том, как с ним познакомилась, перечислила несколько встреч, признала, что он ухаживал за нею, слово в слово повторила содержание разговора, состоявшегося накануне.
– Но где же вы спали в эту ночь?
– Об этом я вам уже сказала: я провела ее у изголовья ребенка, который мне дорог и который почти умирал.
– Как я могу вам верить?
– Я сейчас вам в этом помогу.
Она подошла к камину и оперлась на него.
– Эту девочку, о которой я говорю, зовут Агнес, ей четыре года. Семьи у нее нет. Нет никого. Она была подброшена, ее нашли на ступенях церковной паперти, как находят и многих других. И я, Гийом, этой ночью, когда, по вашему мнению, отдалась во власть уж не знаю какого сластолюбивого демона, решила, да, решила взять ее к себе и воспитывать как свою собственную дочь. Она нуждается в ласке. Я тоже. Таким образом, она скоро окажется в этом доме, где вы сможете убедиться в ее присутствии и одновременно, если уж вы нуждаетесь в доказательствах, в том, что я не солгала вам, говоря о моей привязанности к ней, лишившейся матери, и о ее чувствах ко мне, лишившейся ребенка!
Она плакала. Гийом дрожащей рукой вытер влажные щеки.
– Простите меня, простите меня, моя любовь… Я так страдал, думал, что подохну! Вы не понимаете, что значите для меня, вы не в состоянии это понять! Ожидая вас вчера, я говорил себе, что без вас для меня не будет ничего во всей вселенной, ничто больше не будет иметь никакого смысла… Моя смерть сразу же последовала бы за вашей!
Он поднял ее, отнес на постель, задул свечи.
Один лишь свет огня в камине озарял их новое взаимообретение.
VII
– Он женился на египтянке! Да, дядя, на египтянке!
Матильда была в полном расстройстве. Каноник Клютэн развел руками.
– Если эта юная иностранка по доброй воле обратилась в нашу веру, то почему бы нам не согласиться с выбором вашего сына? Ведь Арно уже двадцать пять лет, не так ли? Это уже мужчина. Отправившийся в святую землю былой студент-фантазер должен был многому научиться за многие проведенные там годы и сильно измениться. Если он решил, что ему подходит жена-египтянка, у него могут быть для этого все основания.
– Мы готовы положиться на его выбор, дядя, но тем не менее, согласитесь, от этого известия трудно опомниться!
– Что же все-таки сказано в только что полученном вами письме?
– Для начала Арно описывает свою поездку в Египет, куда был послан на важные переговоры и где он был принят наилучшим образом. Настолько хорошо, что его приглашали в самые богатые дома. Один торговец, с которым он там подружился, рассказывал ему о том, что видел нашего короля, находившегося в плену в Мансурахе, разговаривал с ним и был восхищен его достоинством, смелостью и лояльностью.
– Я тоже слышал, что истинно христианское поведение нашего короля произвело глубокое впечатление на некоторых мусульман, находившихся в этом городе.
– Этот торговец, о котором я говорю, был готов перейти в христианство, в чем несомненна заслуга Арно. Он со свойственной ему пылкостью помогал своему новому другу усвоить необходимые теологические знания. Этот человек настолько близко к сердцу принял Евангелие, что решил приобщить к нему многочисленных членов своей семьи. В их числе была и пятнадцатилетняя девушка, которая, по словам сына, проявила большой интерес к прочитанному. По тамошнему обычаю, она ходила с закрытым лицом, и он мог восхищаться только ее глазами, показавшимися ему прекрасными, и лишь представлять себе ее лицо и фигуру, обещавшие быть не хуже. После обращения всего семейства и по завершении крещения женщины открыли лицо по христианскому обычаю. Ожидания его не обманули: то, что он увидел, лишь сильнее воспламенило его страсть.
– Красота, вдохновившая когда-то автора псалмов на создание женских образов в Песне Песней, пришла как раз из этих дальних краев, – заметил каноник. – Это имело очень большое значение.
Он улыбался. Совершенно сбитая с толку при чтении полученного из-за далекого моря письма после очень долгого молчания сына, Матильда наконец-то немного успокоилась.
– Стало быть, дядя, вы считаете, что подобный брак может оказаться счастливым?
– А почему бы и нет? Общность вкусов, чувств и в особенности одни и те же идеалы, одна и та же вера стоят куда больше, чем цвет кожи и различие в привычках и обычаях. Мне кажется, что у этих детей дело обстоит именно так.
– Так считает и Арно.
– Так положимся же на него. Эта супружеская чета – союз двух христиан, дочь моя, и это самое главное! Если к тому же они любят друг друга так, как пишет ваш сын, чего тут бояться? Я не вижу во всем этом ничего, что вызывало бы тревогу.
– Да услышит вас Бог, дядя! Действительно, с восторгом описывая качества своей супруги, сын пишет и об их нежной любви. Он, кажется, счастлив. Единственным его огорчением, по его словам, было наше отсутствие на торжественной церемонии свадьбы. Она должна была состояться до его отъезда, чтобы родители Джунии знали, что она уезжает под зашитой мужа, а не в обществе жениха.
– Вот видите, Матильда, разве это не свидетельствует о серьезном отношении этих людей к браку? Чем вы еще не довольны?
– Ничем, дядя; просто в подобных обстоятельствах становится понятно, до какой степени нами владеют привычки, суждения, определяемые нашим воспитанием, местом рождения, нашими обычаями. Мысли о том, что жена Арно плохо говорит на нашем языке, что манеры ее, естественно, очень отличаются от наших, все же тревожат меня, несмотря на все ваши здравые рассуждения, с которыми я совершенно согласна.
– Она родилась в почтенной семье, где, несомненно, впитала с самых ранних лет тысячи тонкостей восточных нравов, но за хотя и несколько непривычными для нас внешними проявлениями у нее должно быть много общего с нами. Вы сказали, что ее отец торговец?
– По-моему, он торгует хлопчатобумажными тканями, шелком, газом и крепом…
– Вот видите! Если, скажем, он интересуется тканями с золотой и серебряной нитью, что вполне вероятно, они с Этьеном быстро найдут общий язык.
Некоторая ироничность последних слов каноника сделала свое дело.
– Вы знаете меня, дядя. Я от души готова полюбить супругу сына, если она не будет против.
– Разумеется, Джуния будет рада этому. Не забывайте, что, оторванная от родины, от родных, она поселится в незнакомой стране. Ей больше чем кому-либо другому необходима ваша поддержка и ваше участие.
– Она может на это рассчитывать, если это будет угодно Богу!
– Он услышит вас, дочь моя, верьте мне, вас, такую доброжелательную мать.
– Не всегда, дядя!
– Надеюсь, что я прав.
Матильда вздохнула. Она пока еще не рассказала канонику о том, что узнала в Турени о Флори. Ей показалось, что настал подходящий для этого момент.
– Я уже давно хочу поговорить с вами об одном деле, не дающем мне покоя, – заговорила она снова. – Но до сегодняшнего дня не было подходящего момента, да и не хватало смелости спросить у вас совета. Ваша доброта, с которой вы помогли мне преодолеть предвзятость в отношении брака Арно, успокоили в смысле последствий его для жизни нашей семьи, побуждает меня доверить вам одну тайну, правда не мою, но которая надрывает мне сердце. Речь идет о Флори.
– Она, кажется, живет под Туром, в покаянии и самоотречении? Этьен говорил мне о примирении с нею, что давно следовало сделать, и это хорошо. Но он говорил о ней без всякого беспокойства.
– Он не в курсе того, что известно мне. Сначала я побоялась помешать его выздоровлению. Теперь же мне кажется, что не имею права снова заставлять его пережить разочарование и страдать.
Она рассказала о своих сомнениях, о своем открытии и подавленности случившимся.
Отец Клютэн выслушал племянницу молча; опершись подбородком па сцепленные пальцы и облокотившись на стол, он раздумывал над услышанным. И когда она умолкла, заговорил не сразу.
– Как, по-вашему, Флори сильно увлечена? – сдержанно спросил он.
– Не знаю… Не думаю. Она скорее поддается безумным порывам любви, нежели сознательно повторяет одни и те же ошибки. В ее поведении чувствуется какая-то покорность, делающая ее беззащитной.
– Тогда, может быть, еще не все потеряно. Как знать, не почувствует ли она в себе в один прекрасный день силы вырваться из-под этого влияния, которое ей, вероятно, часто в тягость?
Худое и бледное лицо каноника излучало свет такого понимания, такого участия, что Матильда не удивилась его решению.
– Я попытаюсь вызвать у Флори правильное понимание происходящего, – сказал он с решительным видом. – Один я могу попытаться это сделать.
– Каким образом, дядя?
– В ближайшее время я еду в Пуатье на коллоквиум по теологии, куда меня пригласили. Выеду раньше, чем намеревался, чтобы заехать в Тур. Навещу вашу дочь в ее доме. И поговорю с нею.
– Дай вам Господь Бог найти нужные слова, которые ее образумят!
– Бог всемогущ, дочь моя, лишь бы мы проявляли добрую волю. Если Флори поймет, что погрязает в болоте, в которое грех затягивает ее с каждым днем все глубже, если она действительно захочет из него вырваться, она будет спасена. Но в конечном счете, как и всегда, ее спасение будет зависеть только от нее самой.
– Вот это-то меня больше всего и беспокоит, дядя!
– Надо верить, Матильда. Это главное условие помощи, которую мы получаем даже тогда, когда кажется, что все пропало!
И на этот раз, выходя за ограду собора Парижской Богоматери, жена ювелира почувствовала прилив сил.
Она отправилась прямо на улицу Кэнкампуа, где ее ждала работа.
Было холодно. Тяжелое небо, как крышка котла, со всех сторон закрывало горизонт. Стоял влажный серый январь Иль-де-Франса. Люди старались не задерживаться на улице.
Матильда с облегчением вошла в лавку, где нашла Этьена, дававшего урок чеканки по золоту одному из учеников. Каждый раз, когда представлялся такой случай, она восхищалась мастерством мужа в его деле. С того времени как Бертран взял в свои руки продажу изделий и связь с иностранными торговцами, метр Брюнель занимался в основном их изготовлением, созданием прекрасных вещей, которые становились его гордостью. Жена его знала, как высока его репутация честного человека и мастера. И высоко ценила эту сторону личности мужа, привлекавшей ее как своим талантом, так и своими слабостями.
– Я от дяди, – сказала она, когда закончился урок.
– Вы рассказали ему о браке Арно.
– Для этого я к нему и зашла.
– Ну и что он думает об этом?
– Что это союз, подобный всем другим, что все будет зависеть от их личных качеств. Он полагает, что Джуния, несмотря на неизбежное различие в их привычках и в воспитании, таких разных, вполне может проявить способности стать хорошей женой. Наконец, он не раз повторил мне, что ее приспособление к жизни во Франции, ее удовлетворение и то, как она будет относиться к нам, во многом зависит от приема, который мы ей окажем.
– Он, наверное, прав. Посмотрим. Во всяком случае, я предпочитаю знать, что мой сын женился на дочери честного египетского торговца, чем видеть свою дочь влюбленной в такого распутника, как Рютбёф!
– Когда я думаю, – сказала Матильда с какой-то жестокой горечью к самой себе, – да, когда я думаю о том, как годами внушала дочерям, что радости материнства выше связанных с ним мучений, мне кажется, я как слепая прошла мимо самых очевидных реальностей!
Супруги обменивались этими мыслями, склонившись над эскизами драгоценностей, которые они уже обсудили раньше.
– Теперь надо выбрать модели, которые покажутся вам наиболее соблазнительными для придворных, возвращающихся скоро из святой земли, – сказал ювелир. – Говорят, что король и весь флот отбывают оттуда в апреле. Если мы хотим быть готовы к этому, надо немедля приниматься за работу.
Они много продали перед Рождеством, Новым годом. Приближалось Сретенье, а также карнавал, когда в лавках не останется больше ничего привлекательного. Нужно срочно пополнить запасы, создать значительный резерв, чтобы удовлетворить высокий спрос предстоящим летом.
– Нам предстоит также конкурировать с восточными изделиями, – напомнила Матильда. – Так бывает всегда при окончании крестовых походов. Это для нас опасно и одновременно требует лучшей работы.
– Последнее более важно, чем опасность, которая не так уж велика, дорогая. Посмотрите-ка, как стали нужны нам заморские продукты, тогда как предки наши понятия о них не имели.
– Делало ли это их более несчастными? Я в этом не уверена. Впрочем, не важно. В прошлое возвратиться невозможно. Ковры, шелка из Дамаска, апельсины, абрикосы теперь стали неотъемлемой частью нашей жизни. Вы правы, мой друг. Я лишь хотела сказать, что нам не следует допускать, чтобы нас обгоняла сарацинская мода.
– Я люблю в вас, Матильда, помимо многого другого, это чувств реальности, так естественно уживающееся с прекрасным воображением. Выберите изделия по своему вкусу. Вы не ошибетесь.
Матильда принялась набрасывать эскизы Наделенная способностями к черчению, она умела твердой рукой воспроизводить на пергаменте то, что рождалось в ее мозгу. Ей нравилась эта работа. Она хорошо чувствовала себя рядом с Этьеном, доверие которого было для нее его постоянным даром. Плотская неудовлетворенность, так терзавшая ее когда-то и до сих пор еще время от времени пробегавшая черной кошкой между ними, забывалась в такие моменты.
Со времени отъезда, ошибок и несчастий с их детьми ей гораздо чаще чем когда-то хотелось побыть наедине с Этьеном. Как и в полные любви часы начала их брака, они снова глубоко чувствовали радость быть вместе, дополняя друг друга. Покой, согретая нежностью надежность, которую она ценила все больше и больше, царили в отношениях этой четы. Поднимая глаза от своей работы, она почти всегда встречала внимательный, чуть встревоженный, любящий, насколько он мог быть таким, взгляд мужа.
Они работали так, рядом, до вечера. Церковные колокола возвестили, как всегда, час окончания работы. Ушли из мастерской ученики. Супруги заперли лавку.
Пройдя по улицам, зимняя холодная сонливость которых была взбудоражена потоком людей, выходивших из лавочек, мастерских, пошивочных и спешивших по домам, чета Брюнель вернулась домой.
– Вам известно, мой друг, когда в Париж приедет тот молодой суконщик из Блуа? – спросила Матильда, подбирая бархатные полы пальто, чтобы не запачкать их о камни мостовой.
– Думаю, что его надо ждать к карнавалу. Мы перекинулись парой слов с Луи Эрно, когда тот приезжал в Париж на праздник Очищения. Он сказал, что его юный шурин сообщит нам о дне своего приезда, когда сам будет точно знать.
– Мне хочется поскорее представить его Жанне. Поскольку среди сыновей наших здешних друзей она не находит никого подходящего для себя и, несмотря на все его похождения, не выкидывает из головы Рютбёфа, мы должны чем-то ее отвлечь. Этот парень сумеет это сделать. Он должен ей понравиться. Должна признаться, я надеюсь на него, думаю, он покончит с этим опасным миражем, который все еще владеет ею.
Со времени скандала, последовавшего за ночью, когда он спустил в кости все, вплоть до платья менестреля, после чего его, полумертвого, подобрали в грязи, Рютбёф, казалось, ради собственного удовольствия ввязывался в другие многочисленные, не менее скандальные истории. О нем стали слишком много говорить – о его пьянстве, о пристрастии к игре, о посещениях им всяких подозрительных мест, которые он упрямо афишировал. Тривиальные развлечения в плохую погоду, праздник Осла, праздник Дураков позволили ему дать волю своей склонности к разврату.
Прослышав про все это, метр Брюнель запретил Жанне встречаться с поэтом. Девушка приняла это очень плохо, между отцом и дочерью произошла ужасная сцена в канун Рождества. Тогда в самый большой в доме камин положили громадное полено, припасенное специально для этой цели; как рассчитывали, согласно обычаю, оно превратится в обугленные головешки, которые будут разжигать летом во время грозы, чтобы отвести молнию.
– Надеюсь, эта предосторожность окажется напрасной, – бросила Жанна бесцветным голосом. – Небесный огонь – единственное средство, которое может смягчить сердца тех, кто живет под этой крышей!
Этьен повернулся так, будто в него угодила стрела.
– Что вы хотите этим сказать? – спросил он, не обращая внимания на жесты старавшейся успокоить его жены.
Стычка была тяжелой. Девушка, которую быстро заставили замолчать, с рыданиями поднялась в свою комнату.
Ночная служба была отравлена для всех членов семьи. Во время этой церемонии, сопровождавшейся песнопениями, исполнявшимися как духовенстовом, так и мирянами, когда в назначенный святой час инсценировали рождение Сына Богоматерью, внимание Брюнелей было отвлечено от святого таинства явными следами подспудной войны, развертывавшейся между членами семьи. Всех поражали красные глаза одной, замкнутое лицо другой. Все три нерабочих дня праздника были омрачены.
Однако тучи немного рассеялись во время новогоднего праздника. Этот мир длился до Епифании, когда с обычным весельем резали праздничный пирог, забыв обо всем другом.
Жанна, казалось, признавала обоснованность соображений вновь обретшего хладнокровие отца, которые он высказывал ей с большой доброжелательностью и терпением.
Когда праздничная эйфория прошла, молодая девушка снова заговорила о поэте. Она хотела восстановить отношения с ним, которые считала одновременно невинными и благотворными.
– Я признаю, что Рютбёф ведет себя вопреки всякому здравому смыслу, – говорила она матери, – но его толкнуло на это отчаяние. Это отец является причиной всех его выходок. Если бы на балу, посвященном празднику братства, он не прогнал его, как нищего, ничего подобного не было бы. Нужно понять его ранимость – ведь он поэт – и помочь ему опомниться. Если не протянуть ему руку, за что ему зацепиться?
– Я не думаю, что это должны сделать вы, – отвечала Матильда. – Я хорошо понимаю, чем привлекает вас эта всегда соблазнительная роль спасительницы, посредницы между Злом и его жертвами, но она слишком опасна для такой молодой девушки, как вы!
– Вы мне совершенно не доверяете!
– Да, я больше не верю тому, что утверждают невинные девушки вашего типа. Нет, я не сомневаюсь в вашей искренности. Но, видите ли, одной искренности тут мало. Она часто покрывает многие ошибки, многие преступления. В моей горячей любви к вам, доченька, я постараюсь сделать все для того, чтобы вы избежали тех катастрофических последствий, которыми порой заканчиваются подобные вещи.
Это был диалог глухих. Матильда это понимала. Она повторяла себе, что не убедила Жанну, и страдала от этого.
– Вот почему, дорогой, – заключила она, когда они с Этьеном вернулись на улицу Бурдоннэ, – вот почему я хочу, чтобы в этих стенах появился Бернар Фортье.
Оставалось ждать карнавала, чтобы это желание осуществилось.
Утром парижский суконщик принес письмо от молодого человека, сообщавшего о том, что тот приедет за несколько дней до начала карнавала. Обосновавшись у своих друзей, он в следующее воскресенье явится с визитом к Брюнелям.
– Нужно ли подготовить Жанну к этой встрече? – спросил Этьен жену, прочитав это послание.
– Не думаю, мой друг. У нашей дочери независимый характер и гордый, она предпочитает сама организовывать все свои дела. Сохраним для нее иллюзию случайности этого визита, о предварительной организации которого она знать не должна. Я думаю, так будет лучше.
Таким образом, без всякого предупреждения девушка в воскресенье вошла в большую залу, где ее родители разговаривали с каким-то незнакомцем.
– Идите сюда, дочка, я представлю вам брата мадам Беранжер Эрно, которая нас так дружески принимает всегда в Турени каждый раз, когда мы приезжаем в ее город, – естественным тоном произнес Этьен. – Он суконщик.
Жанна приветствовала гостя, улыбнулась и спросила, как прошло его путешествие.
Служанки принесли медовый напиток, вино со специями, бриоши, пирожки с фруктовой начинкой.
Со своих уроков миниатюры вернулась Мари, покраснела, что-то невнятно пробормотала и очень быстро исчезла.
Разговор шел о Париже, о готовящихся празднествах.
– По обычаю, бал в честь Скоромного Вторника дается в большой галерее королевского дворца, за одну ночь превращаемой в танцевальный зал, – сказал Этьен. – Отсутствие короля и королевы ничего не меняет. Для человека в вашем возрасте, разумеется, не следует пренебрегать таким развлечением, и я сделаю все, чтобы вас пригласили.
– Большое спасибо, метр Брюнель! Мне очень хочется пойти на этот бал!
– Вы любите танцевать? – осведомилась Жанна.
– Очень. Хожу на танцы всякий раз, когда могу. Разве это не лучший способ приблизиться совсем близко к молодым девушкам, даже очень хорошо охраняемым?
Он засмеялся, и в этом смехе прозвучал юношеский цинизм, смешанный с хорошим настроением, придавая ему несколько легкомысленное, но и достаточно обязывающее очарование.
– Итак, приходите во вторник, да не забудьте – в маскарадном костюме! – сказала Матильда.
– В чем вы будете? – поинтересовалась Жанна.
– Я еще не думал об этом… А вы, мадемуазель, в каком образе увидим мы вас?
– Поскольку мой старший брат женился на египтянке, о чем вам, конечно, не было известно, я решила вдохновиться этим семейным событием при выборе костюма: я оденусь султаншей!
– Восхитительная мысль! – вскричал Бернар Фортье.
Он громко расхохотался.
– Вы мне подали идею, – продолжал он. – Если вы позволите, чтобы не чувствовать себя рядом с вами иностранцем, я тоже надену костюм султана!
«Так, – сказала себе Матильда, глядя на то, как они дружно рассмеялись, – так, встреча проходит очень успешно. Будем надеяться, что последующие события нас не разочаруют».
Понедельник и вторник были посвящены необходимым приготовлениям. Молодой суконщик не преминул найти предлог снова появиться на улице Бурдоннэ. Он зашел за Этьеном, обещавшим представить его Николя Рипо. Тот мог оказаться одним из самых полезных людей для такого амбициозного дебютанта, каким был Бернар, в области, известной большим соперничеством. В другой раз принес Матильде сукно, тканное шелком, которого, как она говорила, ей не удавалось нигде купить.
Судьбе было угодно, чтобы в каждом случае он встретился с Жанной.
В честь Скоромного Вторника, когда праздник продолжается всю ночь, был отменен по давней традиции сигнал к тушению огней.
Несмотря на пасмурную погоду и на то и дело сыпавший дождик, улицы, разукрашенные расшитыми занавесками и драпировками, освещенные фонарями с цветными стеклами, поднятыми на шестах факелами, окаймлявшими основные магистрали, были полны оживления, кишели людьми, как взбудораженный муравейник. Во всем христианском мире в эту ночь перед строгостями поста царила веселая суматоха удовольствий и игр.
Когда Жанна в своем маскарадном костюме вошла в комнату родителей, Этьен был поражен. В первый раз в жизни накрашенная, в платье из лазурного шелка и в белоснежном плаще, под расшитой газовой вуалью, в золоченых башмаках, как принято у мусульман, она одновременно олицетворяла Восток и являла образ своей матери в ее самые молодые годы.
– Боже! Как вы прекрасны, дочка!
– Я вам нравлюсь?
Инстинктивная потребность соблазнять, бравшая верх над ее плохим настроением, заставляла Жанну кокетничать перед отцом, к которому эти последние недели она относилась довольно холодно.
– Я горжусь вами! Вы так похожи на мать, когда ей было пятнадцать лет!
Как было заведено, ювелир с женой сопровождали дочерей, когда те отправились на бал. Мари выбрала костюм Мелюзины, феи из рыцарских романов, позволявший распустить на плечи ее прекрасные светлые волосы.
Эту группу сопровождали лакеи.
На площадях, на перекрестках улиц и даже во дворах танцевали. Фокусники, дрессировщики зверей, бродячие музыканты рассказывали забавные истории, пели и кричали. Праздничная ночь пестрела высоко подпрыгивавшими циркачами в цветастых одеждах, водоворотом масок и просто раскрашенных лиц, причудливыми париками; рты не закрывались в непрерывном смехе.
Центром всеобщего оживления на острове Ситэ была торговая галерея дворца. Туда можно было пройти только по приглашению, но, судя по царившей там толкотне, раздобыть их удалось очень многим. Чтобы войти в громадное помещение, приходилось немного подождать.
Обычно эта галерея, служившая местом свиданий щеголей, была отдана под торговлю предметами роскоши. Галантерейщики продавали там дорогие украшения, косметику, духи, восточные шелка, поясные сумки, головные уборы, перчатки, чулки, кожаные кошельки, музыкальные инструменты, павлиньи перья, манишки и даже женские косы, которые некоторые дамы вплетали в свои волосы.
По случаю праздника ставни на окнах лавок были закрыты, стены задрапированы, украшены коврами, гирляндами из остролиста, омелы, листьев рождественских роз и массой лент, извивавшихся под ветром. Пышность тканей, богатство кружев, обилие золотых и серебряных украшений, наряды соперничали блеском, роскошью и изобретательностью.
Хотя часть приглашенных предпочла маскарадные костюмы, основная масса была в обычной праздничной одежде.
– Возможно ли кого-то узнать в этой сутолоке? – вздохнула Матильда, не понимая, как Бернару Фортье удастся присоединиться к Жанне.
– Не беспокойтесь, дорогая. Кто хочет, тот сможет. Уж поверьте.
Друзья, родственники подходили друг к другу, болтали, расходились. Двигались медленно, обходили других, останавливались, снова включались в водоворот толпы. Люди смеялись над масками, старались узнать под ними знакомые лица, силуэты, восторгались изобретательностью, элегантностью и комизмом костюмов.
Внезапно из толпы возникли Николя Рипо с женой. С ними был и брат Беранжер Эрно.
– Видите! – шепнул Матильде Этьен. – Разве я был неправ?
– Я решил проводить к вам вашего юного друга из Блуа, которого здесь, как видно, с нетерпением ждали, – сказал суконщик, поведя глазом в сторону девушки. – Он немного растерялся в этой толчее и боялся, что так и не сможет присоединиться к вам до окончания бала!
За своими родителями следовали Алиса и ее муж, тот самый Реми, который когда-то так нравился Шарлотте. В подруге Флори больше не осталось ни живости, ни веселой непосредственности былых лет. В ее улыбке была какая-то скованность, в глазах таился мрак утраченных иллюзий.
– Потанцуйте, дети, – посоветовала Матильда.
Там и сям в раскачивавшейся толпе кружились ронды, фарандолы. В общей толкотне люди работали локтями, пели, флиртовали, пользуясь движением толпы, чтобы посильнее прижаться друг к другу.
Желая провести ее туда, где непрерывно соединялись и вновь размыкались кольца ронды, Бернар, которому очень шли тюрбан, халат и бурнус из белой шерсти, завладел рукой Жанны. Он что-то говорил ей, чье лицо было совсем близко к нему, с горящими глазами.
– Вас можно принять скорее за гурию, чем за султаншу, – говорил он девушке.
– Почему же это?
– Потому что гурии – это создания небесной красоты, которую Коран обещает мусульманам в раю Аллаха!
Он повысил голос, чтобы она могла его расслышать среди громкого гула музыки, разговоров, хорового пения, стука ног танцевавших.
– Я думала, что это какие-нибудь восточные феи…
– Они гораздо лучше, чем феи, мадемуазель! Божественные создания несравненной красоты… Я никогда не думал, что встречу когда-нибудь что-либо подобное, и вот передо мною вы, такая красавица, очарование которой подтверждает Коран и опровергает мое заблуждение!
Нельзя сказать, что этот прямой комплимент не понравился девушке, хотя несколько и смутил ее.
Ритм танца изменился. Он стал быстрее. Проносясь мимо эстрад, на которых располагались музыканты, Жанна, подняв глаза, увидела Рютбёфа. Он, по обыкновению, играл на виели, но тоже заметил девушку. Мгновенно перестав играть, он проводил ее взглядом. Она почувствовала, что покраснела, рассердилась на себя за это, подарила улыбку и кивнула менестрелю, который не вернул ей ни того, ни другого.
«Какой скверный характер! – сказала она про себя. – Он сердится на меня за то, что я развлекаюсь с другим. Моя ли вина в том, что его профессия держит его на расстоянии от меня?»
Пальцы Бернара сжимали ее руку. Ей украдкой подумалось, что ухаживания такого парня, как этот юный суконщик, куда приятнее, чем манеры какого-то ненавистного родителям скомороха. Едва оформилась эта мысль, как девушка ее устыдилась. Она упрекала себя; настроение у нее испортилось, что она отнесла на счет Рютбёфа, и, наконец, запутавшись в безвыходных угрызениях совести, решила не думать ни о чем, кроме своего удовольствия.
Николя отвел на место Мари, осыпая ее, по своему обыкновению, чрезмерными похвалами, и тут же пригласил Матильду.
