Текст книги "Дамская комната"
Автор книги: Жанна Бурен
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)
III
По окончании службы король с королевой через расступавшуюся перед ними толпу направились преклонить колена перед могилой святого Мартина. У самой раки, сверкавшей обилием золота, серебра и драгоценных камней, в которой покоились драгоценные мощи, суверены долго молились бок о бок друг с другом.
Громадное пространство для молящихся, сияющие приделы, великолепные хоры с их галереей были заполнены людьми. Они буквально сплющивали друг друга, задыхались, но видели короля, взывали к святому Мартину. Все были довольны!
Кое-кто провел ночь в соборе, другие пришли сюда с рассветом, многие тут же завтракали, не успев сделать это дома. Все это было обычным во времена паломничества или больших праздников, а в тот день это же было Рождество!
Отпраздновать одновременно рождение Спасителя и присутствие короля в Турени было так заманчиво, что горожане, жители близлежащих городков и деревень, и даже довольно дальних, из соседних районов, нескончаемым потоком шли и шли в церковь.
– Нигде невозможно найти ни одной комнатенки, ни одного угла, ни каморки под лестницей, – говорила Флори накануне вечером Беранжер, приютившая ее на эту достопамятную ночь. – Каждую дыру берут приступом. Все кровати заняты. Город вот-вот лопнет от народа!
«Как и в городе, в соборе буквально яблоку негде упасть», – думала Флори, не отрывая глаз от Людовика IX и Маргариты Прованской, творивших молитву. – Однако удивляться этому не приходится: ведь мне, как и другим, очень хотелось увидеть короля!»
Ради этой исключительной церемонии она оставила Агнес в Вансэе на попечении Сюзанны, пообещав ребенку вернуться как можно раньше. Ей было жаль, что Агнес в это рождественское утро будет не с нею, но ее подопечная была еще слишком мала, чтобы выдержать такую длинную службу, а Флори испытывала настоятельное желание увидеть королевскую чету.
Наконец-то она жадными глазами смотрела на монарха, которого не видела уже восемь лет. С того времени, как она стала бывать при дворе, она всегда восхищалась королем. И больше, чем его выправкой и величественной осанкой, разумеется безупречной, его характером, отличавшимся прирожденной добротой и мудростью. Высокого роста, стройный, может быть несколько хрупкий, он совсем не изменился внешне, но озарявший его лицо с правильными чертами чистый взгляд стал, казалось ей, еще более пристальным, проницательным. Дамьеттская победа, сражения с неверными, поражение в Мансурахе, плен, смерть стольких преданных ему героев, болезнь, тяжкие испытания, пережитые в святой земле, наложили на его лицо новый отпечаток естественной для него постоянной заботы о других и готовности к самопожертвованию. Было ясно видно, что он без всякого тщеславия управлял одним из самых прекрасных королевств мира и превыше всего ставил свои обязанности, а не права.
Совсем как прежде, Флори чувствовала, что он больше ценит духовные ценности, нежели плотские радости, больше занят утверждением своей веры, нежели своего могущества. Было видно, что он, однако, и не пренебрегает своим долгом власти и думает признании своих заслуг не больше, чем о доблестях своих подданных. Бог поставил его на французский трон, и он работает во имя Его, а значит, ради всеобщего блага.
Флори была во власти этих размышлений, когда Людовик, подняв голову, повернулся к королеве и улыбнулся ей. Флори вспомнила простую веселость короля, его склонность к дружеским беседам, к свободным и откровенным спорам, смех за общим с гостями столом. Вспомнила и о том, как ненавидел он грех меланхолии, считая ее несовместимой с радостной верой, которая должна исходить от христианина.
Ход ее мыслей нарушили знаки, которые делали ей издали. Она узнала Рютбёфа, ответила ему движением руки, но не смогла подойти к поэту, такая была теснота, а их разделяло несколько десятков человек. Удивившись поначалу его присутствию в Туре, она подумала, что Арно, должно быть, поговорил с Маргаритой Прованской о таланте своего друга, и тот, несомненно, был допущен в небольшой круг, членом которого когда-то была и сама Флори. Действительно, бывший менестрель всем своим видом свидетельствовал о принадлежности к королевской свите: об этом говорили и костюм в цветах королевы, и его окружение, состоявшее из тех, с кем Флори часто встречалась раньше в Париже.
Не слишком радуясь перспективе быть узнанными этими людьми, она порадовалась тому, что не может подойти к Рютбёфу, хотя только что была намерена к нему пробраться, и приняла меры к тому, чтобы остаться незамеченной. Для этого она сочла нужным спрятаться за одной из колонн, поддерживавших громадный свод собора.
Расставшись с самого начала церемонии с Беранжер, вместе с которой она пришла на праздничную службу и которую тут же увлекли с собой ее друзья, Флори чувствовала себя совершенно свободной в движениях, насколько окружавшие ее люди позволяли ей сделать в этой толпе хотя бы несколько шагов. Ценой больших усилий она пробралась к облюбованному месту и тут же словно окаменела.
В нескольких шагах от нее вырисовывался профиль стоявшего к ней боком Филиппа!
К своему ужасу, показавшемуся ей знакомым, она поняла, что это он как-то обогнал ее осенью, недалеко от Турского замка. Хотя она тогда его и не узнала, ее проняла точно такая же дрожь. Она не могла ошибиться.
Флори не видела мужа с той поры, когда он февральским утром беззаботно отправился в Понтуаз, куда его звал долг службы при королеве, оставив одних свою молодую супругу и их ребенка… Охваченная горем, она лишь едва заметила его впоследствии у изголовья Готье…
На грани обморока она оперлась на холодный камень колонны. Боже! Она сейчас потеряет сознание! Упадет, ее окружат желающие оказать помощь люди, и тому, кто не должен даже подозревать об этом, откроется ее присутствие!
Филипп ее не видел. Лицом к гробнице святого, он казался погруженным в полное серьезности размышление. О ком, о чем он молился? Может быть, вспоминал о чуде, которое здесь, на этом самом месте, вернуло рассудок и речь Кларанс? А может быть, вызывал в своей памяти прошлое, каждая подробность которого, напоминая о крушении всех самых законных его надежд, не могла не быть для него открытой раной?
Флори не осмеливалась пошевельнуться. Ей было достаточно в отчаянии просто смотреть на человека, которого она одним ударом лишила всего, что у него было: жены, ребенка, домашнего очага… Никогда раньше она не отдавала себе с такой ясностью отчета в собственной ответственности за это, в своей страшной вине. Преображение Филиппа, так поразившее Жанну в Париже, было для нее подобно удару хлыста. Во что превратился очаровательный поэт, посвящавший ей свои лучшие рифмы, сравнивавший ее глаза с листом салата, окружавший ее радостью, нежностью, влюбленным смехом? Что она сделала с тем, кто отдал себя ей с абсолютным, исполненным счастья доверием?
Ей хотелось, чтобы земля разверзлась и поглотила ее.
Праздничная церемония заканчивалась.
Король и королева встали с колен и под звуки песнопений, окутанные дымкой ладана, осыпаемые выражениями любви и преданности, направились к выходу из собора. Наиболее галантные верующие приветствовали их, люди из простонародья старались прикоснуться к украшенному геральдическими лилиями бархатному плащу Людовика, накинутому поверх лишенного всяких украшений, подбитого мехом камзола.
Флори не двигалась с места.
Ее отныне занимало лишь одно: не попасться на глаза Филиппу, исчезнуть, прежде чем он сможет ее заметить.
Но Беранжер! Испытывавшая неловкость после того, как она оставила Флори одну, мадам Эрно была намерена сразу же по окончании церемонии присоединиться к ней снова. Поскольку толпа мешала ей подойти, она принялась размахивать рукой, чтобы привлечь внимание Флори. Это заинтриговало кое-кого из толпы. Повернул голову и Филипп…
Флори почувствовала, как по ней прокатилась, залила ее волна горячей крови и хлынула обратно в сердце. Она пошатнулась и опустилась на пол.
Придя в себя, она увидела Беранжер, обмахивавшую ее, как веером, своей вуалью.
– Ну вот, она приходит в себя! Дорогая мадам, вы можете гордиться тем, что напугали меня!
Лежавшая на соломе, выстилавшей покрытый плиткой пол собора, Флори увидела вокруг себя людей, говоривших все разом.
Где был Филипп? Поначалу она не решалась оглядеться. Когда наконец осмелилась, то поняла, что среди тех, кто интересовался ее состоянием, мужа не было. Он ушел.
С помощью мадам Эрно она поднялась на ноги, поправила волосы и отряхнула от пыли подбитый выдрой плащ.
– Простите мне эту слабость, – проговорила она, – не понимаю, что со мной произошло…
– Давайте выйдем на улицу, – предложила жена ювелира. – На воздухе вам станет лучше.
Толпа вытекала из собора через несколько дверей. Стало посвободнее.
На улице стояла очень холодная погода. Ночью подморозило, но не слишком. Дневное солнце растопило иней.
Флори дрожала.
– Зайдемте ко мне, выпьете горячего вина со специями. Это вам необходимо.
Флори согласилась. Что ей оставалось? Она совсем потеряла голову: Филипп увидел, узнал ее!
В доме ювелира она машинально выпила успокоительный напиток, обменялась с метром Эрно и с его женой несколькими фразами о предстоящих днем увеселениях, которые уже начинались, и наконец объявила, что ей пора возвращаться в Вансэй.
Прежде чем доехать до дороги, соединявшей Луару с Шером, надо было проехать по праздничным улицам и площадям, где любая мелочь была предлогом для смеха, поводом потанцевать, развлечься. На протяжении всего пути Флори не переставала дрожать от страха встретиться с Филиппом. Однако этого не случилось.
За городскими воротами было тихо. Народу на дороге было мало, но остававшийся за ее спиной город дышал радостным гулом, который доносил до нее ветер. То и дело оборачиваясь, чтобы убедиться в том, что ее не преследуют, всадница не могла воздержаться от восхищения лежавшим в белой дымке декабрьского дня расцвеченным флагами городом, его украшенными стенами, башнями собора и замка, увенчанными штандартами, вымпелами, хоругвями, громко хлопавшими под ветром.
– Никогда не видела ничего более красивого! – заметила служанка, следовавшая за хозяйкой верхом на семенившем осле.
– Ты права, Марселина, после Пасхи Рождество самый красивый праздник года, а сегодня, благодаря присутствию короля, он еще великолепнее, чем обычно.
Рождество! Мог ли этот праздник надежды сочетаться в ее исковерканной жизни с печалью, смятением, бесчестьем? Зачем было нужно, чтобы поруганный муж и неверная жена оказались в одном и том же месте, у гробницы святого Мартина, в день, когда обычно прославляется Новый Союз? Не было ли в этом какого-нибудь предзнаменования? Какого именно?
Она доехала до Вансэя, не заметив дороги. К счастью, дома ее ждало существо, которое должно было помочь ей прийти в себя. Как она и предполагала, Агнес не скучала. В сопровождении весело прыгавших левреток она бегом бросилась к Флори.
– Здравствуйте, здравствуйте, мамочка!
Нетерпеливые пальцы цеплялись за ее плащ, пляшущие руки обвивали ее шею…
– Красивая была служба?
– Очень, дорогая!
– Вы видели короля и королеву?
– Как вижу вас теперь.
– Как вам повезло!
Девочка не забывала уроков вежливости, которые ее не миновали, но не проявляла к ним большого интереса. Она подняла к Флори лицо, пожираемое любопытством.
– Вы позволите мне теперь отправиться посмотреть на ясли, где Он родился?
– Конечно, Агнес, идемте!
Сюзанна, занятая шитьем у камина, не переставая следить за ребенком, спросила:
– Я тоже могу пойти с вами?
– Да, конечно.
Флори достала из сумочки ключ от своей комнаты и торжественно открыла дверь.
– Подождите минутку.
Она взяла подсвечник, стоявший рядом с ее кроватью, зажгла в нем свечу от углей в камине и вернулась в комнату. На придвинутый к стене стол она по примеру основателя францисканского ордена Франсуа Ассизского, которому следовали все христиане, поставила ясли с соломенным навесом. Их венчала золотая звезда. Небольшие раскрашенные статуэтки воспроизводили таинство Рождества. Их окружали пастухи, овцы и собаки.
Флори зажгла по обе стороны ароматизированные восковые свечи в тяжелых серебряных канделябрах. У ножек стола лежал большой пакет, завернутый в белую ткань.
Входя, девочка метнула горящий возбуждением взгляд на неизвестный подарок, но, как послушный ребенок, сначала подошла к яслям.
– Эти ясли такие же красивые, как в Гран-Моне! – твердо сказала она, очень внимательно рассматривая один за другим всех вырезанных из дерева персонажей, но ей это быстро наскучило. – Иисус очень маленький, а Дева Мария похожа на вас, – заключила она простодушно.
Словно пронзенная насквозь, Флори хранила молчание. Сюзанна сочла уместным вставить свое слово, восторгаясь овечками.
Наступил момент удовлетворить любопытство Агнес, которой пока удавалось ни о чем не просить.
– А это вам, дорогая, – наконец проговорила молодая женщина, указывая на белый пакет. – Вы можете его взять.
С осторожностью, словно желая продлить ожидание, девочка отодвинула материю. Пока она этим занималась, Флори отметила, что ее подопечная проявляет врожденное уменье наслаждаться, смакуя каждый миг этих счастливых для нее минут. В противоположность многим своим сверстникам, она никогда не набрасывалась на ожидавший ее сюрприз, чтобы разом вырвать его тайну, а с расстановкой продляла радость, отодвигая, как могла, момент открытия. Разве эта черта любознательного характера совсем еще маленького существа не говорила о самом утонченном темпераменте?
Как она ни медлила, девочка все-таки открыла пакет. Она вытянула из обертки колыбельку из ивовых прутьев с крошечными простынками, между которыми лежала Деревянная кукла, тщательно раскрашенная и одетая.
Онемев от волнения, Агнес сложила руки как в молитве. Покраснев до корней волос, она молчала.
– Вы довольны? – мягко спросила Флори.
– О да! О да!
Обычно разговорчивая, девочка в избытке радости не находила слов. Это было первое Рождество Агнес.
Конечно, в Гран-Моне по случаю рождения Господа раздавали игрушки, небольшие подарки. Но у всех все было одинаковым. Каждый осиротевший ребенок получал подарок, но ни у кого не могло даже возникнуть чувство заботы конкретно о нем. Как почувствовать, что ты чем-то отличаешься от других, когда никто не уделяет тебе особого внимания, любви?
Впервые в своей жизни для Агнес открывалась существенная разница между анонимностью благотворительности и материнской лаской, разгадывающей наши тайные желания.
– Я так хотела ее, – наконец призналась она шепотом, словно боясь нарушить ощущение счастья и благодарности, о хрупкости которого говорил ей детский инстинкт.
– Я подумала, что такая девочка вам понравится, дорогая. Мне очень повезло, что я не ошиблась!
В порыве, оттененном какой-то жадностью, девочка схватила куклу и исступленно прижала к груди. Подняв снова лицо, красное от удовольствия, она, смеясь, бросилась в объятия Флори. На какой-то момент та почувствовала, что вкушает счастье. Кукла, девочка, приемная мать замерли в едином объятии, в котором все слилось в единое чувство: муки одиночества, беспомощности, сожаления о прошлом, страх перед будущим и простые радости восхитительного утра.
Чуть позже, когда Агнес упоенно качала в колыбельке деревянную малютку, раздался звонок.
Вошла Сюзанна с сообщением о том, что пришел Рютбёф и просит его принять.
– Он? Здесь? – удивилась Флори.
– Как мне показалось, он привез на лошади ящик, полученный им в Париже для вас.
– Так зови же его.
Как она уже заметила во время утренней церемонии, поэт преобразился. Он, в прошлом выглядевший жалким бедняком, казался если не процветающим, то, во всяком случае, более довольным жизнью. Столь же новый, как и он сам, его костюм, а также явная уверенность в себе свидетельствовали о том месте, которое за ним признали благодаря его таланту.
– Я рада вас видеть, Рютбёф, тем более что не думала, что вы сможете разыскать меня в моем убежище!
– Арно, которому я обязан своим теперешним благополучием, сказал мне, где можно вас найти! – признался поэт, находившийся явно в хорошем настроении.
Он поставил к ногам Флори довольно объемистый ящик.
– Все тот же Арно просил меня передать вам от его имени вот это, мадам. Я думаю, что здесь рождественские подарки для вас, а также для девочки, которую вы воспитываете.
– Большое спасибо. Ими займемся позже. Сначала идите-ка к камину. Погрейтесь, а потом выпьем за нашу встречу под моим кровом.
Сюзанна принесла ячменное пиво, медовый напиток, лепешки и сушки.
– Я вас искал повсюду после службы в соборе, – снова заговорил поэт, утолив жажду. – Все было напрасно. Вы исчезли.
– Мне стало плохо под конец службы, и потеряла сознание.
– Неудивительно: не часто мне доводилось видеть столько народу да вдобавок в такой тесноте!
– Да, нас собралось много у гробницы нашего святого Мартина!
Рютбёф прилежно жевал кусок лепешки.
– Вас, должно быть, удивляет мое преображение, – сказал он, расправившись с ней.
Его обезоруживавшая улыбка прорисовывала тысячу мелких морщинок в углах глаз. Под своим бархатом он оставался все тем же увальнем, что и под грубой шерстью, но если удача не сделала его элегантным, она и не смирила его душу. В уголках его глаз сохранялся присущий ему одному вызов, и чувствовалось, что голова его бурлит многочисленными планами.
– Знаете ли вы, что я стал одновременно добродетельным и рассудительным? – сказал он, смеясь. – Я отказался, по крайней мере на некоторое время, от неприятных мне знакомств и навсегда отошел от вашей юной сестры.
– Она должна жалеть об этом, ведь она питает к вам большое уважение.
– Возможно, но, черт побери, она же не для меня! Я в конце концов убедился в этом сам и сказал об этом ей.
– Вы виделись с нею?
– Мы долго разговаривали у Арно.
– Я думала, что он живет с Джунией, которая ждет ребенка, на улице Бурдоннэ.
– Да, действительно, это так. Определенно. Как только стало известно о предстоящем рождении ребенка, ваш отец оборудовал, снабдил коврами и мебелью большую квартиру в той части дома, которая выходит окнами на запад. Арно может быть доволен, уж поверьте мне! В будущем Арно с женой унаследуют у ваших родителей весь дом, тогда как Бертран продолжит их дело.
– Да, – согласилась Флори не без ностальгической нотки, – да, в Париже как будто все улаживается…
– Вы не можете себе представить радость метра Брюнеля и вашей матери, узнавших об этом материнстве! Они надеются, что будет мальчик, наследник их старшего сына.
– Разумеется. Однако они не впервые получают сообщение о событии такого рода… Такую смену поколений уже обеспечивают дети Бертрана… Итак, вы пришли к согласию с Жанной о прекращении ваших отношений, – продолжала она разговор в дружеском тоне.
– Так будет лучше. Мне выпало влюбиться в вашу сестру, которая не испытывает ко мне ничего, кроме дружеской симпатии. Я долго бился как рыба об лед, пока не пришел к очевидному: она любила мои стихи, а не меня. Она и сама это признала.
– Как и наша мать, Жанна человек долга, чувствительный к рассуждению, – заметила Флори. – Она не из тех девушек, которые вслепую встают на не слишком правильные пути…
Они помолчали. Огонь в камине горел неярко. То ли было слишком ярким солнце, забивавшее его своими лучами, все еще падавшими на камин, то ли были не очень сухими дрова.
– Нынешним утром, во время рождественской службы, я увидела своего мужа, – внезапно, словно во сне, сказала молодая женщина.
– Я также его заметил, – признался Рютбёф. – Однако я надеялся, что вы об этом не узнаете.
– Мне стало плохо из-за него, а вовсе не от духоты и давки.
– Ну, и что вы намерены делать?
– Ничего. Может быть, он пробудет в Турени недолго.
– Не надейтесь на это: у меня другие сведения. В знак признания его больших заслуг за морем король отдал ему поместье Тюиссо, недалеко от Тура, по Амбуазской дороге. Отказавшись жить в Париже, он там и поселился.
– Господи! Для меня это самое худшее, что могло случиться!
Рютбёф рассердился на себя за то, что сказал ей об этом.
– По всей вероятности, ваш муж не знает, где вы живете.
– Узнать это ему будет нетрудно.
– Может быть, он не захочет этого!
Поэт поднялся. Чувствуя себя неловко, он сделал вид, что озяб, и несколько наигранно погрелся около камина. Флори тряхнула головой.
– Ради Матери Божьей! Не говорите мне, что это случайное совпадение! – пылко воскликнула она. – Вы же хорошо понимаете, что если он выбрал это поместье, а не какое-то другое, то именно потому, что ему известно место моего добровольного изгнания. Он без труда мог узнать это у многих. Какая я дура, что не подумала об этом раньше!
– Но, в конце концов, для чего ему было бы селиться поблизости от вас?
– Откуда мне знать? Может быть, чтобы отомстить мне?
– Я мало встречался с Филиппом до его отъезда в Палестину, но все же достаточно, чтобы понять, что он не относится к типу мстительных поборников добродетели!
– Если, конечно, изменение его физического облика не повлекло за собою изменений в характере.
– Естественные задатки людей не могут резко изменяться. Внешность может измениться, но не душа.
– Вы так думаете?
Она упрекнула себя в том, что цепляется за малейший лучик надежды, как хватается за соломинку утопающий. Это было безрассудство.
– Прощение обид, – заговорила она снова таким тоном, как если бы разговаривала сама с собой, – одна из главных заповедей христианина. Но мой случай настолько тяжел, преступление мое так велико, что я не понимаю, как может оказаться милосердным ко мне тот, кто стал его жертвой.
– Восемь лет прошло со времени события, о котором вы говорите. Крестоносцы видели в святой земле смерть и любовь. Не забывайте о том, что течение Нила несло столько трупов, что они застревали под арками некоторых мостов, что в огне костров и от рук суданцев погиб каждый десятый в нашей армии, что голод и болезни обрушились на уцелевших, что многие решили, что все потеряно, когда в плен попал сам король, что не было ни одного человека, который не думал бы, что пришел его последний час… Подобные испытания стирают остроту прежних переживаний. Понимая, что их нельзя искоренить полностью, люди начинают смотреть на них под другим углом зрения. Поверьте, когда меняется пейзаж, меняется и точка наблюдения, и ваш муж, мадам, через все это прошел!
Флори ничего на это не сказала. Она осталась при своем мнении и принялась открывать привезенный поэтом ящик.
Отец положил туда золотую пряжку для нее и колечко для Агнес, мать два камзола из зеленого шелка, расшитые алыми цветами, Мари и Жанна по экземпляру своих первых поэм, которые одна переписала, а другая разрисовала, Бертран и Лодина серебряные ложки, а Арно и Джуния две пары жемчужных серег, одни маленькие, другие большие, прекрасной восточной работы. Прижав к сердцу куклу, Агнес в восхищении присутствовала при извлечении подарков. Как это может быть, что в Париже еще помнят о ней? Что ее, такую маленькую, такую незаметную, не забыли? Девочке, лишенной родителей, доставляло несказанное удовольствие сознание того, что вся семья думает о ней, шлет ей подарки. Не вполне отдавая себе в этом отчет, она впервые была вознаграждена за лишения, которые пришлось перенести в начале жизни нежеланному ребенку.
Флори увидела в синих глазах такую новую, такую живую надежду, что схватила малышку и прижала ее к груди.
– Слава Богу, – сказала она Рютбёфу, смотревшему на них прищурившись, как художник рассматривает законченную картину, – жизнь хранит простые радости, которым нет цены! Вы, разумеется, правы, друг мой, ничто ни так хорошо, ни так плохо, как это кажется. Может быть, я действительно напрасно мучаюсь… Поживем – увидим!
Когда поэт отправился обратно в Тур, к своим обязанностям, она сделала попытку укрепить себя в выказанной перед ним уверенности. Это было нелегко!
Появление Филиппа потрясло ее гораздо сильнее, чем она могла бы подумать. Если за эти восемь лет ей и случалось нередко думать о нем, она больше жалела его, чем боялась.
Он всегда выглядел таким очаровательным, таким влюбленным, этот юный супруг пятнадцатилетней девочки, что ее представление о прошлом никак не увязывалось с этим человеком с каменным лицом, который внезапно возник рождественским утром перед нею у гробницы святого Мартина.
«Я сойду с ума, – говорила она себе ночью в постели, все больше и больше мучаясь бессонницей. – Стоило мне добиться отъезда Гийома, присутствие которого меня угнетало, как на горизонте появляется угрожающая фигура Филиппа! Неужели я буду всегда разрываться между этими двумя мужчинами?»
Она приходила к выводу, что любовник для нее менее опасен, чем муж. Это ради него она предала, отказалась, унизила любовь Филиппа. Чем она могла бы оправдаться перед тем, кого лишила всего? Ничем. В глазах обманутого мужа, потрясенного отца она была клятвопреступницей, вероломной, почти убийцей, и ей не было никакого прощения. С одним она чувствовала себя сильной (разве не она в конечном счете диктовала ему свою волю?), с другим виноватой. Ее власть над Гийомом была велика, над Филиппом ее вообще не было. И вот теперь он может диктовать ей свои законы, расплатиться за все, наказать так, как ему понравится…
Было от чего проводить ночи без сна!
Между тем ничего не происходило. Прошел декабрь, начался январь.
На Епифанию, поскольку погода стала менее холодной, чем ожидалось, и помня о своем обещании Агнес отвезти ее в Тур, куда в честь короля и королевы съехались лучшие дрессировщики со своими дрессированными зверями, Флори отправилась в город. Ей всегда было трудно отказывать в чем-то девочке, да и покой, установившийся в дни после Рождества, укрепил ее душевные силы.
День был пасмурным, по теплым. Рано утром они уселись в двуколку с откидным верхом. Лошадью правил Шарль. Флори, Агнес и Сюзанна старались не помять в тесноте свои праздничные одежды. В руках у девочки была кукла, расстаться с которой она не пожелала. Она пребывала в восторге, так как посещала до этого город всего один или два раза.
Представление с участием дрессированных животных давали два раза в день на площади Арси, под стенами замка. К его стене была пристроена задрапированная тканями, разукрашенная гирляндами из остролиста и лентами эстрада.
Перед эстрадой толпилось множество зевак. Они расталкивали друг друга локтями, чтобы занять лучшее место. Благодаря смелости и энергии Сюзанны им всем удалось пробиться в первый ряд.
Одетые в длинные платья, с капюшонами на головах, проделывали свое трюки собаки. Других заставляли прыгать сквозь горящие кольца. Можно было поверить, что некоторые из них умели считать: они безошибочно усаживались перед написанными на полу цифрами. За ними последовали гуси. Они важно шагали своей тяжелой походкой, запряженные в легкую тележку, на которой один гусь, лежа в небольшом гробу, изображал покойника. Их сменил бурый медведь. Он жонглировал шарами, кольцами, горящими свечами. Под звуки своей флейты хозяин заставлял его плясать. Его походка вразвалку вызывала взрывы хохота и громкие возгласы у зрителей, среди которых было много детей с такими же раскрасневшимися от удовольствия лицами, как у Агнес.
В завершение представления на эстраду вышел бродячий комедиант с африканской гориллой на толстой цепи. Обезьяна была черна, как ночь, и имела очень свирепый вид. Ростом в добрые шесть футов, она весила, наверное, фунтов четыреста пятьдесят – пятьсот! Этот монстр произвел на зрителей сильнейшее впечатление. Они встретили зверя глухим ропотом. Флори поразила печаль в его взгляде. Несколько минут обезьяна презрительно рассматривала собравшихся, затем демонстративно повернулась к ним спиной. Ее освистали. Дрессировщик резко дернул цепь, чтобы заставить ее повернуться лицом к публике. Она отказалась это сделать. Со всех сторон раздавались возгласы неодобрения и свист. Дрессировщик занервничал, еще сильнее натянул цепь, щелкнул кнутом. В ответ послышалось недовольное ворчание. Он разозлился. Между ними шла скрытая борьба. Все чувствовали, как в лишенном свободы животном поднималась ярость.
– Она порвет цепь! – кричали из публики.
Обезьяна ее разорвала. Одним движением неслыханной силы она широко раскинула лапы. Железные звенья не выдержали яростного усилия обезьяны и лопнули.
– Осторожно! Осторожно! Спасайтесь! Она опасна!
С решительностью, которую ей придавали гибкость и освобожденная сила, горилла одним прыжком рванулась на публику. Ее действия словно были задуманы заранее. Без малейших колебаний она накинулась на Агнес, вырвала ее из старавшихся удержать ее рук, подняла, шагнула назад к эстраде и прислонилась к ней.
Обеими громадными лапами, поднятыми над головой, она сжимала девочку, словно желая отшвырнуть ее от себя. Готовые вмешаться, люди застыли на месте.
В наступившей тишине послышался голос.
– Она ее бросит, как камень! – крикнула Сюзанна.
– Господи, спаси и сохрани ее! – молила Флори. – Матерь Божья, приди ей на помощь! Не допусти!
Хрупкое тело девочки в ореоле светлых волос по-прежнему парило в лапах гориллы над ее черной головой. Она не плакала, не вырывалась, молчала. Белая как снег, словно из нее вышла вся кровь, она казалась полумертвой.
Оставшаяся одна в первом ряду, когда все отхлынули назад, застывшая на месте, Флори взывала к Богу. Позади нее нарастал, усиливался испуганный ропот, но никто не пошевелился.
На безопасном расстоянии от обезьяны дрессировщик кричал, махал руками, щелкал своим кнутом, угрожал ей, но все было напрасно.
Сколько могла продолжаться эта кошмарная сцена?
Внезапно воздух со свистом прорезал какой-то сверкнувший отраженным светом металлический предмет. Брошенный опытной рукой кинжал с глухим звуком вонзился в самое сердце статуи из дикого мяса. Животное закачалось, словно в нерешительности, испустило какой-то хриплый стон, колени его подогнулись…
Опережая падение обезьяны, какой-то мужчина прыжком пронесся мимо Флори и оказался рядом с агонизировавшим животным как раз вовремя, чтобы подхватить тело ребенка, падавшее из разжатых смертью лап.
– Вот ваша дочь. Она цела и невредима, – сказал Филипп, обращаясь к Флори.
В полубессознательном состоянии она протянула руки, чтобы принять у него девочку, схватила ее и прижала к себе.
Филипп тут же удалился.
Прихлынула толпа, люди окружили их, обсуждая случившееся, затем их внимание переключилось на громадный труп, лежавший теперь на земле. В общем шуме и движении одетой в черный бархат фигуре было нетрудно смешаться с толпой.
Рыдая вместе с ребенком, которого она машинально качала на руках, Флори не двигалась с места.
В те короткие мгновения, когда они с мужем встретились лицом к лицу, она заметила нечто, смутившее ее: во взгляде Филиппа, когда она передавал ей Агнес, она прочла такую же печаль, такое же презрение, какие несколько минут назад поразили ее во взгляде страдавшей в неволе обезьяны.
