Текст книги "Этруски"

Автор книги: Жан-Ноэль Робер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

IX
Досуг

Надо признать, что наши знания о повседневной жизни этрусков остаются очень ограниченными: нам не хватает исторических свидетельств по этому поводу, подобных тем, что рассказывают о других цивилизациях таких, как Рим или Греция. Имеющиеся изображения, конечно, многочисленны и ясны, но они довольно односторонни и оставляют неприятное чувство вынужденности довольствоваться имеющимся. С этой точки зрения мы можем только подписаться под мнением Стендаля, который утверждал, что этруски развили «искусство быть счастливыми».

Очевидно, что этрусская живопись таит в себе свежесть и живость. Фрески показывают оживленных женщин и мужчин, которые словно «разрывают» стенки гробниц в том смысле, как сейчас говорят, что некоторые актеры буквально «разрывают экран».

На этих картинах мы можем обнаружить некоторые виды деятельности, которые вполне можно считать повседневными и относящимися к проведению досуга: различные развлечения, спортивные соревнования, представления бродячих акробатов, охота и рыбная ловля, роскошные пиры в опьяняющей атмосфере вакхических танцев под аккомпанемент музыкальных инструментов.

Безусловно, эти картины воспроизводят сцены, которые действительно имели место во всем этом блеске, в этом купании в окружающей радости жизни. Но это сцены ритуальные, связанные с погребальными обрядами и характерные только для богатой аристократии. Они свидетельствуют об обычаях лишь наиболее рафинированной части этрусского общества, причем в особые моменты ее существования. Мы не можем распространять их на весь этрусский народ. Кроме того, необходимо помнить о религиозном и символическом характере того, что мы видим. Праздники и церемонии являлись естественной частью этрусских обрядов, и все моменты повседневной жизни находили отражение в религиозной практике. Спорт, охота или пир – все это питало этрусскую духовность. Однако почти нет причин сомневаться в том, что и вне торжественных моментов, изображенных на рисунках, благородные этруски предавались радостным утехам.

Игры

В античных цивилизациях игры занимали первостепенное место. Они не были спектаклями, как это обстоит в нашем современном мире, простыми развлечениями или просто спортивными соревнованиями. Анализ смысла олимпийских игр говорит об их самом что ни на есть символическом характере. Как в Греции, так и в Этрурии и Риме они имели религиозную окраску. Они отмечали важнейшие события общественной жизни (по случаю различных праздников календаря, которые определяли различные периоды года) со всеми ее главными естественными этапами, какими были, например, вхождение во взрослый мир (инициация) или смерть (похороны). Они отражали, таким образом, в культурной форме общественную организацию (и политику). Их развитие показывает связи внутри общества, коллективную идентичность. Поэтому, несмотря на очевидные заимствования, было бы неверно полагать, что этрусские игры являлись лишь простым перенесением греческих игр на тосканскую почву. Игнорировать специфические черты этрусского менталитета нельзя.

Два молодых гимнаста (один из них использует стригиль<sup>[57]57
  Стригиль – металлический скребок в форме вопросительного знака, служивший античным атлетам для массажа, а также для соскабливания с тела масла, которым умащивались перед соревнованиями, и приставшего к телу песка с арены. – Примеч. пер.


[Закрыть]</sup>). Бронзовое зеркало

Текст, который долгое время считался доказательством греческого происхождения этрусских игр, вошел в противоречие с результатами археологических раскопок. Геродот (I, 167), описывавший знаменитое сражение при Алалии (ок. 540 года до н. э.), утверждал, что победители преследовали фокейских пленных, спровоцировав этими бесчинствами гнев богов.

Делегация из Цере отправилась в Дельфы, чтобы проконсультироваться с пророчицей (Пифией), и там им посоветовали принести жертвы в память об их истребленных врагах и установить «в их честь игры, соревнования в физических упражнениях и конном спорте». Но ничто не говорит о том, что этруски до этого не имели игровой практики. Фризы из терракоты, найденные при раскопках храмов в Мурло, свидетельствуют о существовании конных скачек еще в первой половине VI века до н. э. Более того, Тит Ливий отмечает, что Тарквиний, этрусский царь Рима, вернувшись со своей первой войны, «устроил игры, обставленные с великолепием, невиданным при прежних царях». Тогда впервые было отведено место для цирка, который назвали Большим. На игры «смотрели с помостов, настланных на подпорах высотой в двенадцать футов. В представлении участвовали упряжки и кулачные бойцы, в большинстве приглашенные из Этрурии» (I, 35, 9).

Археологические раскопки свидетельствуют о важности игр в жизни этрусков. Изображения в гробницах, а также статуэтки, зеркала, вазы и т. д. говорят о том факте, что игры превращались в большой народный праздник. Они отражали мировоззрение всего общества, которое в этих развлечениях находило выражение своей любви к жизни во всей ее полноте.

♦ Различные виды игр

До сражения при Алалии в этрусских иконографических источниках можно найти только следы кулачного боя, борьбы и лошадиных скачек. Похоже, что такие виды спорта, как прыжки в длину, метание диска и копья, бег иногда в полном вооружении, появились только после 540 года до н. э. и были заимствованы у Греции.

Из всех видов спорта конные скачки и гонки колесниц (биг – запряженных двойкой лошадей, или триг – тройкой, но никогда квадриг) имели наибольшую популярность у этрусков. Приз для победителя состоял, например, из бронзового котла, который стоял на глазах у всех на финише. Другая особенность состояла в том, что возницы не держали вожжи в руках, как это делали греки, а завязывали их у себя за спиной. Со свободными руками они имели возможность более свободно махать кнутом, взбадривая животных, но в случае падения такой возница больше рисковал получить серьезные травмы.

Именно так и произошло на соревнованиях, изображенных в гробнице Олимпийских игр, где можно увидеть возницу, подброшенного вверх, а его колесницу – перевернутую, и все это под взглядами трех зрителей, которые от ужаса схватились руками за головы.

Гробница Колесниц показывает нам то, что можно назвать «разминкой перед заездом» (нельзя быть уверенным, что художник был этруском; он мог быть и греком). Участники соревнований еще только готовятся к ним: борцы, кулачные бойцы, жокеи, возницы на колесницах, метатели диска и копья, прыгуны в длину и даже вооруженные танцоры. Этот удивительный перечень спортивных дисциплин позволяет думать, что здесь изображена подготовка к играм исключительного размаха. Можно заметить также немного загадочного человека, держащего в руках палку в виде жезла (lituus), которого долгое время считали арбитром. Его можно найти и на других изображениях (например, на гробнице Авгуров), и он называется tevaraθ. На самом деле, как доказал Ж.-П. Тьийе, не факт, что эта палка была именно lituus. Возможно, речь идет о чисто этрусском атрибуте того, кто имеет власть. Вполне вероятно, что человек с таким жезлом дает сигнал к началу игр, а не является простым арбитром (возможно, это магистрат-жрец в роли высшего арбитра).

Что касается толпы, которая присутствует при этих приготовлениях, изображенных на фризе гробницы Колесниц, то трибуны, занятые людьми, напоминают те, что соорудил в Риме Тарквиний. Мы можем увидеть там два яруса, где наверху зрители в комфортных условиях предаются беседам, а внизу находятся рабы, занятые подготовкой к соревнованиям. Что поражает в очередной раз, так это свободное оживление, живость этих сцен, взятых прямо из жизни, в изображении которых художника не сдерживают никакие табу.

Спортивные соревнования не составляли всей совокупности этрусских игр. Комедианты и акробаты также играли в них заметную роль, что видно из изображений на стенах гробниц VI века до н. э. Речь идет фактически о цирковых представлениях. Можно увидеть, например, всадника, стоя удерживающего равновесие на двух лошадях, несущихся на полной скорости, и перепрыгивающего с одной лошади на другую. Подобные «всадники-прыгуны», хорошо известные в Риме, носили одежду (набедренная повязка, шапка и кнут), которая, как считается, имела этрусское происхождение. Этот вид развлечения, очевидно, удовлетворял вкус этрусков к сильным переживаниям и жестоким опасностям. Точно так же можно восхищаться танцовщицей с подсвечником на голове, в то время как ее партнер берет в стоящей рядом корзине кольца, чтобы бросать их с целью набросить на подсвечник (в гробнице Жонглеров).

Надо упомянуть также еще одну категорию игр – драматические спектакли. Тит Ливий рассказывает о представлениях, устраивавшихся в Риме, на которые приглашали этрусских «игрецов», которые «плясали под звуки флейты и на этрусский лад выделывали довольно красивые коленца» (VII, 2). Таким было для римлян начало латинского театра.

♦ Природа игр

Без труда можно понять, что этрусские игры эволюционировали в течение своей истории. Одной из их особенностей было насилие. Мы видели, что первые спортивные соревнования были связаны с насилием; это было еще до принятия греческих дисциплин, больше похожих на соревнование между спортсменами. Можно предположить, что этрусские игры в своих истоках были кровавыми. Все народы древности в ту пору практиковали жертвы пленников и посвящали их богам, чтобы добиться их милостей. Мы знаем, что победители в сражении при Алалии перебили фокейцев, взятых в плен в этом сражении, и что в 358 году до н. э. триста семь римских солдат были умерщвлены во время войны между Римом и Тарквиниями на форуме этого города. И так было много раз. Этрусское искусство (саркофаги, погребальные урны, вазы, живопись) иллюстрирует кровавые эпизоды похорон Патрокла. Гробница Франсуа из Вульчи предоставляет, без сомнения, самое известное изображение подобного рода. В течение долгого времени историки думали, что традиции жертвоприношений по случаю похорон какой-то важной персоны лежали в основе гладиаторских боев в Риме. Сегодня мы знаем, что эти несшие смерть поединки впервые начали проводиться в Кампанье.

В Этрурии игры превращались в нечто вроде большой музыкальной ярмарки с гуляньями и спортивными соревнованиями, театральными представлениями и танцами мимов. Можно ли представить себе Олимпийский стадион, где жонглеры выступают в перерывах между забегами? Но главное отличие заключалось в актерах, участвовавших в играх. В Греции все атлеты были гражданами, которые, если можно так выразиться, защищали цвета своего города. В Этрурии в большинстве случаев они были профессионалами, статус которых приближался к статусу рабов. Они принадлежали аристократам, которые организовывали игры, но сами не соревновались. И это было справедливо, так как сложность некоторых номеров действительно требовала таланта специалистов-профессионалов. Рассказ Тита Ливия (в начале книги V) уточняет: царь города Вейи, разозленный тем, что его не избрали в святилище бога Вольтумны главой всех двенадцати этрусских городов, решил нарушить священный закон и прервать игры. Он «прямо в разгар представления отозвал актеров, большинство которых были его рабами». Таким образом, в Этрурии речь шла об аристократических церемониях, благодаря которым власть имущие могли выделиться перед другими гражданами, которым достаточно было роли зрителей.

Вернемся еще раз к тому, что говорил Тит Ливий об этрусских «игрецах», призывавшихся в Рим. В 364 году до н. э. в Риме случился страшный мор, и для умиротворения богов «были учреждены сценические игры, дело для воинского народа небывалое, ибо до тех пор единственным зрелищем были бега в цирке» (VII, 2). После этого молодые римляне стали подражать пришлым актерам-этрускам. «Так переняли этот обычай, и от частого повторения он привился. Местным своим умельцам дали имя гистрионов» (VII, 5).

Ферсу

Это очень загадочный персонаж. Он появляется несколько раз, в разных ситуациях, на трех гробницах (гробнице Авгуров, гробнице Олимпийских игр и гробнице Пульчинелли). В двух случаях его имя написано рядом с его изображением. Его костюм меняется мало, он носил нечто вроде плаща с широкими рукавами, который, как кажется, был сделан из многочисленных кусков ткани (или кожи?). Еще более характерны маска, которую он постоянно носит, и его головной убор. Последний имеет коническую форму и заканчивается помпоном, а также имеет две широких полосы, которые закрывают щеки и соединяются под подбородком. Они также могут подниматься на верх шапки и там фиксироваться. Этот головной убор темного цвета сделан из кожи или войлока и напоминает головной убор лучника или охотника. Что касается маски, то она покрывает все лицо и шею. Из-под нее торчит длинная черная борода. Лицевая часть маски сделана, без сомнения, из кожи бордового цвета и имеет только небольшие отверстия для глаз и рта, что позволяет предположить, что этот персонаж всегда оставался немым. В целом это очень похоже на театральную маску, в частности, на специфическую маску мимов. Жак Эргон не сомневается в том, что она схожа с масками актеров популярных фарсов, костюмы которых легли в основу персонажей итальянской «Commedia dell’Arte». Он также напоминает, что Плавт, этот латинский Мольер, родился в Сарсине, на самой границе Этрурии.

Слово «φersu» связано с маской, главным элементом этого персонажа. «Personality» в английском, «personnalité» во французском и т. д. – все эти термины происходят от латинского «persona», а оно, в свою очередь – от этрусского «φersu». Латинское слово «persono» означает «произносить», говорить через отверстие в маске. Ею пользовался актер, играя роль в античном театре. Маска здесь была выражением определенного типа характера и одновременно предопределяла роль. В Древнем Риме этим словом уже обозначалось гражданское «лицо». Например, раб не был персоной, не был носителем прав, не имел никакой роли, никакого признаваемого обществом характера – у него не было общественной маски.

В целом остается загадкой: что же представляет собой этот персонаж? В разных местах он играет разные роли. Иногда, как, например, в гробнице Авгуров, он может появиться два раза, в двух различных положениях, и невозможно установить связь между ними. На фреске гробницы Пульчинелли Ферсу показан бегущим. Сцена на гробнице Авгуров явно имеет характер поединка. На ней изображены двое мужчин. Один из них – Ферсу. Второй – вероятно, раб – повернут к нему спиной, на нем только набедренная повязка, лицо скрыто куском ткани или кожи. На него набрасывается собака, с которой он должен бороться вслепую. Но трудность не только в этом: тот, кому предстоит борьба с собакой, ограничен в движениях. Хотя в правой руке он держит палку, у него нет возможности управлять ею свободно, потому что кисть его руки обвязана веревкой, которая обвивает также его левую ногу, образуя таким образом петлю. Другой конец этой веревки держит в руке Ферсу. Кроме того, Ферсу держит еще одну веревку, привязанную к ошейнику собаки.

Были выдвинуты многочисленные гипотезы в качестве объяснения этой малопонятной сцены. Наиболее ранняя из них утверждает, что у этрусков существовала игра «φersu», ставшая предшественницей гладиаторских боев. Так мог выглядеть акт человеческих жертвоприношений во время похорон богатых этрусков. Ферсу выступает в роли организатора игры, он постоянно поддерживает остроту и драматичность поединка между человеком и животным. Этот поединок является одним из примеров жестоких развлечений, которые в дальнейшем нашли очень широкое распространение во всей области Средиземноморья. Однако более поздние данные и эволюция наших знаний позволили заключить, что гладиаторские бои впервые появились не в Этрурии, а в Кампанье, а этруски переняли этот обычай позднее (вероятно, в конце IV века до н. э. или в начале III века до н. э.).

Ж. Вилль предложил считать игру «φersu» эпизодом «uenatio» (то есть охоты), когда охота имитировалась для наказания приговоренных к смерти, которых бросали на растерзание зверям. Эта гипотеза не увязывается с тем, что такие сцены были изображены на стенах гробниц, что возвращает нас к ритуальным жертвам, связанным с похоронами. А. Хус, вероятно, прав, когда говорит о том, что в эпоху строительства вышеупомянутых гробниц человека не убивали по-настоящему, а смертельный бой лишь имитировался. Конечно, это не говорит о том, что «актер», боровшийся с собакой, не рисковал своей жизнью, но при этом надо понимать, что насилие совсем по-разному трактовалось в древнем обществе и трактуется в наше время, и цена человеческой жизни в разные времена всегда была различна, а «игрецы» (ludions) были всего лишь рабами.

К тому же не мог ли подобный обряд выражать символику, имеющую отношение к мифологии? Д. Ребюффа отмечает некоторое число элементов, которые не согласовываются со сценой «uenatio», и предпочитает видеть в этом столкновении между человеком и собакой представление мифа о Геракле и Цербере. И тут можно себе представить, что палка – это дубина, которая не является оружием, а служит для идентификации персонажа. В любом случае изображенное действие, каким бы ни было его настоящее значение, выглядит как похоронный ритуал, в котором насилие, такое распространенное в античности, имеет целью придать покойнику силу, необходимую ему в его новой загробной жизни. А пролитая кровь представляет собой суррогат жертвы, олицетворяемой актерами, для которых это всего лишь роль (хотя и с риском для жизни). Но эти комедианты придают совсем иной вид этим играм.

Действительно, Ж. Эргон и Ж.-Р. Жанно хорошо показали пародийность «φersu». Смех приобретает в этих церемониях магический характер, который добавляется к религиозному аспекту. Дионисий Галикарнасский (VII, 72, 10) уже отмечал особенность этих сатиров, одетых в козьи шкуры, танцующих, имитируя атлетов игр 499 года до н. э.: «Они комично имитировали движения других, делая из этого смешное представление». Итак, все изображения «φersu» не ограничиваются жестокой игрой невидящего человека и собаки. Ж.-Р. Жанно сравнивает это даже с парой боксеров, имитирующих бой. Таким образом, в жестах Ферсу следует видеть шутовскую пародию на игры, осуществляемую актерами в масках, способными также «играть» насилие, придавая играм магическо-религиозный характер. Конечно, эта интерпретация предполагает, что человек, укушенный собакой и практически беззащитный из-за куска ткани или кожи, наброшенного ему на голову, был одним из таких актеров. Но тогда можно говорить об «игре ферсу», в театральном смысле этого слова.

Охота и рыбная ловля

Нет ничего удивительного в том, что этруски в лесах Тосканы, богатых дичью и рыбой, отводили важное место охоте и рыбной ловле. Многочисленные авторы свидетельствуют об этом (среди них Варрон, Плиний Старший, Плиний Младший, Страбон и др.). Даже в ряде гробниц, особенно V и IV вв. до н. э., можно увидеть подобные сцены, и наиболее знаменитой из них является гробница Охоты и рыбной ловли.

В росписях этой гробницы представлены рыбаки в лодках, охотники, стреляющие из рогаток в птиц. Художник показал скалы и море, выпрыгивающих из воды дельфинов, летающих птиц, охотников, рыбаков забрасывающих сети. Примечательно, что у этрусских мастеров было больше, чем у греческих живописцев, стремления к конкретности; поверхность моря отмечена волнистой линией, над которой показан высоко подпрыгивающий дельфин, изображены редкие кусты на скалистом берегу и другие детали. Здесь человек является хищником, он врывается в природу, испытывая при этом беззаботность и чувство свободы. Здесь находится место и суевериям: отметим защитный глаз, украшающий переднюю часть лодки и охраняющий от злой судьбы. Не будем забывать, что этруски в большинстве своем были моряками. Они ловили в море тунца, за передвижениями которого следили с высоких мысов, а их порты (особенно Пирги) принимали самых известных рыбных промысловиков. Кроме того, они осваивали пространства пресной воды, вроде больших озер Больсена, Браччиано и Вико.

Охота чаще, чем рыбная ловля, изображалась на фресках этрусских гробниц. В частности, она показана на гробнице Охоты на оленя, на гробнице Охотника или Черной самки кабана. На них мы можем увидеть охотников, вооруженных копьями, рогатинами или сетями, которые преследуют кабана, оленя, зайца или пытаются поймать птиц. Охота на кабана вообще была любимым занятием этрусков. Трудно сказать, что именно кабан символизировал для них. Часто он находится в центре сцены, и часто на него нападают не мужчины, а крылатые юноши, духи. Возможно, это символизировало то, что кабан – хозяин леса, но ему суждено умереть.

Охотники изображались либо пешими, в сопровождении слуги, либо конными, преследующими то или иное животное при помощи собак. На охоте этруски широко использовали магическое воздействие музыки на животных. На это указывал греческий автор Элиан, который в своей «Истории животных» писал, что этруски ловили оленей и вепрей не только при помощи сетей и собак, но и при помощи музыки. Со всех сторон они выставляли сети и другие приспособления для ловли животных. Потом выходил флейтист и играл «самые гармоничные мелодии». Музыка лилась над холмами, долинами и лесами, проникала в логова зверей, и животные, неспособные «противиться удовольствию от музыки и поглощенные ею» не только не убегали, но и «словно зачарованные шли вперед, и сила мелодии гнала их в сети, превращая в жертв музыки». Подобное использование музыки у этрусков не должно удивлять. Рог и труба также применялись для сбора охотничьих собак.

На птиц этруски охотились при помощи рогаток и сетей. Пернатых водилось очень много в лесах Тосканы. На фресках изображены разные виды птиц – от простых воробьев до дроздов и диких уток, живших в болотах. Именно эти водоплавающие птицы представлены в гробнице Охоты и рыбной ловли. Некоторые виды птиц использовались для гадания, например, на известном изображении Вел Сатис готовится отпустить птицу, чтобы по ее полету распознать волю богов (гробница Франсуа, Вульчи). Плиний считает, что в Этрурии обитали редкие и неизвестные в других местах виды птиц. Мы знаем некоторые этрусские их названия: antar – орел; arac – ястреб; capu – сокол.

Охота была опасным занятием. Поэтому на фресках мы видим, что самые сложные операции выполняют рабы – например, добивают захваченное животное. Между тем охота служила видом аристократического досуга; благородные этруски охотились только верхом. Это очень важная разница между этрусским менталитетом и римским: в Риме охота долгое время считалась занятием рабов и ограничивалась уничтожением животных, вредивших урожаю. Эту «зачистку» могли делать только рабы. В Этрурии же, как в Греции или на Востоке, охота считалась уделом воинов и аристократов. Мы не знаем, откуда этруски заимствовали эту концепцию проведения досуга, но политическая структура страны (этот мир властителей) у них в большей степени, чем в Риме, соответствовала этой интерпретации.

Прием пищи

Прием пищи у этрусков ассоциируется с изображением пиров, которые можно видеть на настенных росписях гробниц в Тарквиниях. Возникающее при этом ощущение изысканности и изнеженности подтверждает характеристики, данные тосканцам некоторыми их противниками, такими, например, как древнегреческий историк Феопомп. Мы отдаем должное этим сценам, элегантности их изображений, симфонии красок, которые отражают различные вариации искусства жить счастливо, в постоянном ощущении праздника. Пирующие не смотрят друг на друга, только на блюда, которые им приготовлены; приправой к ним служат музыка и выступления танцоров, которые опьяняют их вакхическим ритмом. Они красивые, молодые и влюбленные в жизнь. Устроившись по два человека на кровати, загорелые мужчины и их подруги с кожей цвета молока разговаривают, развлекаются или бросают исполненные желания взгляды на божественное тело молодого голого виночерпия, пришедшего наполнить их кубки. Декорация подобных сцен включает в себя сдержанную мебель, украшенную тонкими разноцветными покрывалами, раскрашенными большими стилизованными цветами воображаемого сада, в котором ходят в развалку несколько уток.

Пиршество. Гробница Леопардов. Тарквинии

Можно понять критику греков. Они не игнорировали подобную чувственную изысканность, но они не могли допустить, чтобы женщина разделяла подобным образом постель на пиру с мужчиной, даже если он был ее супругом. Впрочем, эллинское влияние на эти пиры, где потребление вина стало ритуалом, уже давно установилось. Поначалу этруски не занимались виноградарством и импортировали вино. Привычка черпать вино лежа пришла к аристократии в ориентализирующую эпоху – то есть была заимствована. Позднее этрусские пирушки стали одним из символов роскоши, и, чтобы ограничить их пагубное действие, потребовались специальные законы. Для многих подобного рода вечеринки стали символом духовного упадка.

Бронзовое сито для вина. V в. до н. э.

Таким образом, у греков и у римлян были причины осуждать подобные этрусские пиршества. И все-таки необходимо сделать два ограничивающих замечания: во-первых, все это касалось лишь аристократии и не имело никакого отношения к жизни простого населения; во-вторых, речь могла идти только о церемониях, имевших отношение к похоронным обрядам. Следует отметить также эволюцию в представлениях о пиршестве. В ориентализирующую эпоху в имидже этрусского пира не было ничего негативного. В последние века Этрурии мы часто видим изображения тучных людей (особенно на урнах), которые породили миф о разжиревших этрусках, погрязших в luxuria, что осуждалось римской моралью. Но римская точка зрения не всегда соответствовала этрусской, и эти изображения толстяков имели, без сомнения, в Этрурии более социальный смысл, чем моральный: толстяк – это тот, кто достиг определенного уровня жизни, то есть аристократ.

В любом случае этрусские изображения похоронных пиров имеют важное символическое значение, и некоторые из этих символов вполне ясны; они могли обозначать общественное положение покойного, быть демонстрацией высокой степени цивилизации, как представление жизнерадостной жизни, которая ожидала умершего в загробной жизни.

♦ Стол этрусков

Если оставить в стороне символическую область и вернуться к реалиям повседневной жизни, то приходится признать, что мы очень мало знаем о повседневной пище этрусков. Археология отчасти проливает свет на этот вопрос – в основном в отношении зажиточных классов общества, но нам все равно недостает документов-первоисточников. Древнегреческий философ Посидоний писал, что «этруски два раза в день накрывают себе великолепные столы с посудой, украшенной цветами и серебряными вазами». Этот автор дал себя увлечь мифом о лености этрусков и постарался показать различие между тосканцами, с одной стороны, и римлянами и греками – с другой.

Действительно, если сравнивать с римлянами, которые садились за стол лишь один раз в день, этруски с их двумя приемами пищи, казалось, пребывали в непрекращающемся кутеже. Но ведь этот обычай касался только самых богатых и не имел отношения к крестьянам и ремесленникам. Точно так же и наличием серебряных ваз мог похвастаться далеко не каждый. Каждодневная посуда была бронзовой или керамической, особенно в период с VI по IV вв. до н. э. Пристрастие к серебряной посуде, похоже, пришло к этрускам в конце их истории, в III веке до н. э., когда Этрурия стала романской. Бедные же люди пили и ели из глиняной посуды. Еда бедняков, как и посуда, была самой скромной, чего нельзя сказать о богатых, хотя и в этом случае свидетельств до нас дошло крайне мало. Самым главным из них остаются фрески с гробницы Голини в Орвьето (описанной Жаком Эргоном), датируемой концом IV века до н. э. Художник изобразил приготовления к похоронному пиршеству; этим занимаются одиннадцать рабов. Известно, каким уважением пользовались в Великой Греции кулинары. От них это перешло к этрускам. Позже и римляне переняли эту греко-восточную моду на кулинарные изыски. На фреске видно, например, что для пиршества готовят быка (его голова уже отрезана), зайца, лань и двух уток.

Здесь изображен раб-мясник, режущий мясо, предназначенное для жаровни. Рядом стоят четыре столика, они уставлены тарелками и украшены двумя элегантными девушками-служанками. Булочник готовит хлеб. Рядом с персонажами написаны их имена и выполняемая ими функция. Месильщик теста, например, которого зовут «Pazu», называется «mulu(.)ane». Жак Эргон предположил, что это происходит от латинского глагола molo (молоть). Его роль – главная на кухне, и, чтобы его жесты были верны и ритмичны, ему аккомпанируют игрой на флейте. Вдали изображен очаг; там один человек, одетый в простую набедренную повязку, руководит действиями других. Без сомнения, это curator, кухонный смотритель, командующий батальоном рабов. На столе стоит посуда: кубки, бокалы и др. Все выполнено из разных материалов. На кроватях лежат хозяева, готовые пить и есть под музыку. И при этом все выглядят красиво, даже полуобнаженные рабы. Менее всего они похожи на униженных слуг, что бы ни говорили о них римляне. Труд рабов гарантирует успех пиршества; его дополняют роскошные декорации. Вино, этот напиток богов, даст забвение простым смертным и иллюзию того, что они разделили трапезу с небожителями.

Музыка и танец

Флейтисты, удлиненные пальцы которых, казалось, порхают по инструменту, неистовое движение, полностью захватывающее танцовщиц в легких полупрозрачных одеждах… Сколько подобных картин остается запечатленными в памяти посетителей, спускающихся в расписные гробницы Тарквиний! Ошибиться невозможно: музыка имела капитальное значение в повседневной жизни этрусков. Она сопровождала их практически в каждый момент их существования. Что касается танца, то он не сводился к простому развлечению, а играл значительную символическую роль в многочисленных обстоятельствах, особенно религиозного характера.

♦ Музыка

Даже трудно себе представить, насколько вездесуща была музыка в жизни этрусков. Без сомнения, этим они во многом были обязаны влиянию греков, у которых, как мы знаем, музыкальное творчество было сильно. При этом трудно сказать, использовали ли этруски те же музыкальные приемы, но многочисленные дошедшие до нас сцены с изображением музыкантов позволяют думать, что тосканцы даже в большей степени, чем греки, жили в музыкальной среде. Жак Эргон не без юмора писал, что молчание – это «то, что было труднее всего обнаружить в этрусском городе».

Существуют многочисленные свидетельства большой любви этрусков к музыке. Под музыку они пекли хлеб, устраивали пиршества, браки, похороны, проводили спортивные состязания, религиозные церемонии, музыка сопровождала их во время жатвы и сбора винограда. Аристотель удивлялся, говоря о том, что ни один вид деятельности не оставался у этрусков без музыкального сопровождения. Некоторые тексты напоминают о колдовских свойствах, приписываемых этрусской музыке. Элиан, например, описывал охоту, во время которой флейтист играл мелодию, под воздействием которой животные покидали свои логова и сами устремлялись в сети охотников. Звуки музыки сопровождали этрусков в их повседневной жизни, что позволяет говорить об их особом душевном складе. Они даже рабов секли исключительно под звуки музыки.