Текст книги "Вадбольский 2 (СИ)"

Автор книги: Юрий Никитин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)

Часть вторая
Глава 1

Глебов пока ничем себя не проявил, я ориентируюсь как по новостям из газетной хроники, так и по наблюдениям за самим Глебовым через дрон. В полицию не заявлял, это точно, иначе бы здесь рыли до упора, но ни одного полицейского не заметил. Похоже, Глебов полагается на свои силы, у него не только внушительная охрана, если соберет со всех своих охраняемых заводов, рудников и фабрик, может потягаться с небольшой армией. У него и своя разведка и контрразведка, а также всевозможные аналитические отделы, вплоть до магов на службе.

Плечи мои сами по себе передёрнулись, словно по голому телу просыпался колючий снег.

С магами я бороться совсем не готов. Перед ними просто безоружен. Правда, Глебов их пока не бросает против меня, предпочитает нанимать на стороне, чтобы к нему не вели следы, но это может измениться. Потеря из сейфа таких денег может кого угодно довести до срыва.

С другой стороны, если уж я бросил вызов, то должен как-то подкрепить свои слова. Неделя прошла, выкуп не внесен. Охрана поместья усилена так, будто ждут нападения целой армии.

Но мы пойдем, как сказал про старшего брата великий вождь пролетариата, другим путем. И этот путь Глебову-старшему ох как не понравится.

Дело в том, что только в Санкт-Петербурге у Глебова три огромных склада с продукцией его уральских заводов, там же четыре амбара с запасами зерна, скупил по выгодной цене и скоро отправит эшелоном на Урал. Из Германии прибыло несколько вагонов с французскими тканями, тоже ждут, когда сформируют собственный Глебовский эшелон.

Охрана складов более чем солидная: каменная ограда в две сажени высотой, а между оградой и зданиями складов днём и ночью прохаживаются вооруженные до зубов охранники, в руках ружья, всегда готовые к выстрелу, на поясах мечи, а сами по себе явно бывшие военные, выучку не пропьёшь.

К тому же, весь складской комплекс близь полицейского участка, ещё и два человека у ворот, проверяют въезжающие телеги и автомобили, ещё небольшой отряд бродит между складами.

Дрон добросовестно передал картинку склада сверху, потом зависал над каждым отдельно.

От такой охраны не укрыться и не защититься, но здесь ещё нет не только Нестерова, но даже Можайского, на небо из охранников никто и не посмотрит.

А дрон уже летит в режиме стелса, в лапах коктейль Молотова, хотя не совсем он самый, хотя принцип тот же. Я снабдил дрон тремя узелками, размером каждый с небольшую конфету, нужно только опустить их на крыши складов и можно улетать.

Через пару минут мокрый узелок высохнет, содержимое вспыхнет жарким огоньком и не затухнет, пока не выгорит полностью, а хватит минут на пять. За это время пламя охватит все три соломенные крыши.

Если я сумел из простого дрона-разведчика сделать дрона-переносчика мелкой мелочи, вон медальон Горчакова приволок, хотя чуть не разрядился по дороге из-за чрезмерной нагрузки, то почему не попробовать усилить ещё, на этот раз второй дрон? Хотя нет, начнем с первого, второй пусть пока останется простым разведчиком, а первый уже не дрон, а моя любимая ушастая мышка, ласковая и умненькая. Ну любим мы одушевлять не только животных, но и предметы, любим, странная черта человеков.

Когда Иван и Василий внизу остались решать, кому из них спать, а кому первому дежурить, я заперся в своей комнате и, стараясь не шуметь, дескать, баронет спит, обратился к зеттафлопнику.

Задача оказалась посложнее, пришлось глубоко копаться в настройках, чего никто из нас, обычных пользователей не делает. Но я, хоть и самый обычный, но в необычных условиях, рискнул залезть в опасный и очень нерекомендуемый для дураков Режим Разработчика, куда не советуется лезть вообще, это так, на крайний случай.

А какой может быть ещё крайнее? Сверяясь на каждом шагу с зеттафлопником, шесть часов потратил на апгрейд моей верной летучей мышки, уже так привык воспринимать первый дрон. Перво-наперво увеличил её подъемную мощь, уже перед рассветом она могла поднимать с пола меч и ножнах и на три минуты зависать с ним в воздухе.

Внизу что-то стукнуло, я увидел через три стены, как одно из багровых сердец переместилось из комнаты на крыльцо, это Василий, у него сердце чуть крупнее, чем у Ивана, и бьется медленнее, мощнее гоняя кровь за один такт.

– Успели, – пробормотал я тихо. – А сон… что сон?

Пока Тадэуш вез меня к Щели Дьявола, отправил второй дрон следить за Глебовым-старшим, сейчас смотреть некогда, пусть записывает, потом просмотрю в ускоренном режиме.

Первый мой дрон в облике крупной летучей мыши, что не мышь, а настоящая летучая лисица вида Pteropus giganteus, но пусть всё равно мышь, сидит на крыше авто, даже не щурится от встречного ветра. При скорости в тридцать верст в час это совсем не ураган, тоже записывает всё, на что смотрит, хотя просматривать нечего.

– Не слишком опасно, – спросил Тадэуш, – ходить одному?

– Это простенькая Щель Дьявола, – пояснил я. – Тут и одному заснуть можно. Но теперь у нас авто, отыщем посерьёзнее!

Он вздохнул.

– А чего отсюда уходить? Добыча хорошая. И уже понятная, с такой управляться легче.

На другой день дрон, примостившись у открытого окна, передавал в зеттафлопник картинку, а тот всё старательно записывает и складывает в копилку, как в кабинет к генералу Каратозову вбежал растрепанный Глебов-старший.

– Всеволод Кириллович!.. У нас беда!

Каратозов нахмурился, дружеские отношения с богатым промышленником не предполагают такого вольного обращения, всё-таки он аристократ, а Глебов только-только купил себе простое дворянство, спросил сухо, не поднимаясь из кресла и не впуская из рук «Санкт-Петербургские Ведомости»:

– Что стряслось, Глеб Иванович?

Глебов добежал до кресла, но плюхнуться в него не решился, больно недоволен генерал, возопил:

– Тот щенок!.. Тот самый, что избил наших детей!

Каратозов вскинул одну бровь.

– Что с ним случилось?

– Да не с ним, а со мной!.. Все три огромных склада, а это семь больших помещений с товарами, сгорели!..

Он вытащил большой носовой платок, начал вытирать потное лицо, руки дрожали, ухитрился даже выронил, а когда нагибался, ударился лбом о край стола.

Генерал спросил с некоторой долей сочувствия:

– Но у вас такая надежная охрана, вы даже страховать не восхотели…

Глебов всплеснул руками.

– Что охрана? Охрана от воров, а не пожара!.. Все семь возгорелись разом! С крыш!

Генерал кивнул понимающе.

– Да-да, крыши соломенные, а дни сухие, жаркие, несмотря на осень… Погасить удалось?

Глебов вскрикнул:

– Если бы! Пока сообщили пожарной команде, пока те собрались, пока доехали, хотя тут всего пять кварталов… Только стены уцелели, да и то не все. Три склада с каменными, в остальных дерево. Но знаю, знаю, кто виноват!.. Знаю, что за всем стоит тот щенок!

Генерал сказал с интересом:

– Ого, как же он сумел… И что, схватили на месте поджога?

Глебов замотал головой:

– Нет!.. У себя на столе в моем закрытом кабинете, куда вход запрещен даже домашним, я нашел письмо от некого горского клана. Потребовали сто тысяч золотых монет выкупа в счет погашения долга за оскорбление этого нищего баронета! Его семья, оказывается, в кровном братстве с каким-то диким кавказским шейхом… или улемом, уже всё путается в голове…

– И что вы?

Глебов сказал зло:

– Проигнорировал, что я ещё мог?.. Тогда они повысили по полумиллиона!..

Генерал уточнил:

– И вы снова проигнорировали! Да вы сядьте, дорогой друг. В ногах правды нет.

Глебов с облегчением плюхнулся в кресло, но тут же выпрямился, сказал с чувством:

– Я утроил охрану поместья!.. У меня муха не пролетит…

По его лицу мелькнула тень, явно вспомнил, что муха всё-таки пролетела и унесла всё из сейфа, но сказать генералу почему-то не решился, что-то с этими деньгами связано, даже близкому другу знать не следует.

– Но противник нанес удар в неожиданном месте, – сказал Каратозов с сочувствием. – Вы, помниться, сбирали состав, чтобы отправить полным эшелоном?

Глебов сказал отчаянным голосом:

– Теперь отправлять нечего. Убытки просто огромные.

Каратозов наконец отложил на стол газеты, поднялся и сходил к небольшому буфету. Глебов с тоской смотрел, как генерал неспешно и с вальяжной степенностью, у него ничего не сгорело, достаёт графин с водкой и два небольших граненых стаканчика, из рюмок нужно пить коньяк, а вино из бокалов, не будем уподобляться простолюдинам, которым всё равно, жрут из любой посуды, как свиньи неумытые.

Я с интересом смотрел, как он в один налил на треть, аристократ никогда не нальет больше, другой наполнил до краев, это для простолюдина, пусть он и купил недавно грамоту о дворянстве, придвинул Глебову.

– Отведайте для сердечного успокоения, дорогой друг. Как я вам сочувствую! Но прямых улик нет?

Глебов сказал поникшим голосом:

– Всё сгорело, всё…

– Но как-то связать этого Вадбольского с поджогом, – уточнил Каратозов, – удаётся? Какие-то зацепки?

Глебов помотал головой и сказал почти плачущим голосом:

– Это ещё не всё!.. Моего сына подстерег какой-то дикий горец, страшный и лютый, потребовал тоже сто тысяч золотых опять же за оскорбление этого проклятого баронета… иначе смерть!.. Это связь!

Генерал в два глотка осушил стаканчик и с задумчивости откинулся на спинку сиденья. Я смотрел как он в задумчивости морщит лоб, на пару мгновений на лице отразилось облегчение, даже догадываюсь, что вспомнил, потом развернулся к промышленнику.

– Я с этим баронетом уладил, – напомнил он, – как и сказал вам тогда. Дети дерутся, ссорятся, мирятся… всё бывает. Хотя я тоже вначале вспылил, никто моего Костика так не отделывал и не унижал. Но когда я поговорил с этим баронетом, понял, с моей стороны недобро так пользоваться властью. И сыну будет во вред. Тем более, мой сам нарвался, пользуясь, что генеральский сынок. И вам тогда советовал не влезать.

Глебов понуро опустил голову.

– Помню, я тогда сгоряча… моих же бьют! Но сейчас, сейчас что делать?

– Если не удастся связать этого горца с поджогами, – произнес генерал медленно, – то даже не знаю. Я озадачу полицейское управление, пусть ищут. Горца надо найти, это единственная связь.

Глебов сказал с отчаянием:

– Но что… с выкупом?

Генерал сдвинул плечами.

– Если не удастся арестовать поджигателя в течение этих суток… гм… то либо заплатить выкуп, либо… гм, прятать вашего сынка до конца его дней. Горцы – народ злопамятный, обиды не прощают. Сами умрут, но долг мести передадут детям и всем родственникам. Нужно будет опасаться всех горцев, а у нас под Петербургом расквартирована их Дикая дивизия.

Глебов содрогнулся всем телом, оперся о спинку кресла так, что едва не опрокинулся с ним вместе.

– Дикие люди!

Каратозов сказал с сочувствием:

– Понимаю, в вас бурлит гордость и нежелание уступать противнику… но что такое сто тысяч, когда речь идёт о жизни вашего наследника?..

– Пятьсот тысяч, – поправил его Глебов упавшим голосом.

– Ставки растут, – откликнулся Каргаполов с интересом. – Теперь кто моргнет первым?

Глебов вздохнул, полез в карман, Каратозов посмотрел на его несчастное лицо, снова наполнил оба стакана великолепной водкой из императорских складов.

Расправив смятую бумажку, Глебов придвинул её по столешнице к генералу. Каратозов вчитался в кривые буквы, подумал, поднял взгляд на Глебова.

– Позвольте предположить… Эта записка была до поджога… или после?

Глебов понурился, ответил нехотя:

– До.

Каратозов взял стакан, сделал глоток, лицо стало задумчивым. Глебов с надеждой следил за генералом, раньше не раз извлекал выгоду из дружбы с ним, но сейчас генерал молчит, что-то обдумывает.

– Я воевал с горцами на Кавказе, – произнес Каратозов и разом опрокинул полстакана водки в рот. Помолчал, переводя дыхание, лицо покраснело, наконец сказал с трудом: – Гордый народ. Их мало, потому так болезненно держатся за честь и достоинство. Мы сильнее, нам и уступить им не позорно, это как слон уступит мышонку. Он всё равно слон!.. Как я их понимаю, сумма выкупа вырастет ещё… вдвое.

Глебов вскрикнул:

– Заплатить миллион?

– Или прятать сына до конца жизни, – напомнил Каратозов. – Но если пригрозили сжечь ваше имение… гм… сына нужно прятать в другом месте.

Глебов встрепенулся.

– Ну, имение уж точно не сожгут!.. У меня там армия!.. Да и где возьму миллион, если сгорели все склады?

– В Санкт-Петербурге, – напомнил Каратозов. – У вас такие же в Москве, на Урале…

Глебов вскрикнул:

– Но у меня нет таких денег в наличии!.. Даже на счету в банке нет!.. Всё в деле, всё в деле! Вы же знаете, я человек азартный, все деньги у меня работают, как и я!

– Гм, – произнес генерал. – Тогда… гм… возьмите в долг. У вас же заводы тянут миллионов на десять?.. Вам охотно ссудят… под проценты… Да успокойтесь вы, наконец. Удар тяжёлый, признаю, но не смертельный. Вы в дворянстве, позволю себе напомнить, человек новый, а у аристократов сила не в деньгах. Горцы, уж простите, считают себя аристократами. На Кавказе куда ни плюнь – попадешь в князя.

– Но что же делать?

Генерал сказал с сочувствием:

– Лучше заплатить. Была допущена ошибка, за ошибки мы все платим. И благодарить Господа, что берет деньгами. Таких ошибок лучше больше не делать. Аристократам, как и горцам, честь дороже жизни. Пусть это нам обоим будет горьким уроком.

Я видел на лице Каратозова тщательно упрятанное удовлетворение. Наверняка представил себя на месте Глебова, а могло бы и у него нечто подобное, если бы тогда не удержал себя в руках после стычки с наглым баронетом.

Возвращайся, велел я дрону.

Глава 2

Как известно, Господь Бог создал Италию по замыслу Микеланджело, а вот Россию по своему собственному, и даже потом решил управлять ею лично, потому что у России «особенная стать», никто больше не сумеет с нею управиться.

Это я понял на лекции по истории России, что несколько отличалась от той, которую знал раньше, здесь ещё больше безбашенности, дури и отважного разгильдяйства, о котором говорят почему-то с гордостью, а лихость считается достоинством, хотя «лихо» вообще-то синоним беды… но ведь и слово «бедовый» произносят так, словно это похвала!

На этот раз предметом лекции было свойство магии накапливаться в теле, способах её высвободить, возможностях пополнения вместилища, а также как чистить каналы проводимости маны.

Присмотревшись к студентам, я ощутил почти потрясение. У троих сегодня рассмотрел едва заметные нити параллельно венам, где бежит толчками кровь, нити совсем светлые, незаметные, если не всматриваться очень внимательно, у двоих это от области черепа и до середины груди, у третьего идут до живота, а там становятся совсем исчезающе прозрачными.

Видимо, эти трое и есть маги или же те, кто сможет в себе развить магию и стать ими?

Здесь существует шкала мощи магов, напомнил я себе мысленно. Что там у меня?

После паузы пришел ответ: магия накапливается в теле, но если считать по принятой здесь градации, то у меня чуть выше, чем нуль. Но гораздо ниже, чем у магов с десятым уровнем, то есть самым слабым.

И единственный способ поднять его, спросил я снова, посещать Щели Дьявола и потреблять эти сгустки тёмной материи?

Зеттафлопник ответил корректно, что другие варианты ему пока неизвестны.

Мозг тянется от головы и до кончика хвоста, то есть копчика. И весь занят работой: та часть, что в черепе, как бы возвышенно думает, а в спинном мозге идёт чёрная работа, там бездумно следят за исправностью всех систем в таком огромном теле, где одних микробов пятнадцать триллионов.

Чтобы овладеть магией, нужен новый мозг или хотя бы часть старого. По-моему, здешние маги отдают под магию часть головного, потому не придумали даже бензинового двигателя, автомобили аристократов работают на магии, а те, что попроще, на паровых двигателях, им достаточно сухих дров.

Я хочу владеть этой странной мощью, называемой здесь магией, но отдавать под управление ею не хочу даже самую малую часть мозга. Тем более, весь.

Так что нужно как-то расширить возможности спинного. Он может сам, инстинктивно, как говорят, ставить защитные барьеры при угрозе мне, так же просто как откликается на укол или щелчок по носу. Ещё какие-то инстинктивные действия, но хорошо бы поручить ему и управляемые сверху действия.

Благодаря аугментации я уже усиленно усваиваю и накапливаю магию в теле. Осталось научиться пользоваться.

Человек стадное животное. Когда-то охотились каждый по себе, те не выжили, уцелели и продолжили род лишь те, кто сбивался в группки, в стайки. Так выживали тысячи и тысячи лет, потому сейчас в крови искать защиту у более сильных, становиться под их руку.

Всё дело в том, что я человек того века, когда необходимость в защите со стороны альфа-самца миновала. Нас защищает закон, а он наконец-то в самом деле сделал всех равными, за этим очень строго смотрят тысячи надзорных систем.

Но здесь ещё тот мир, и неча от него требовать непонятного.

Дроссельмейер на большой перемене поймала меня требовательным взглядом и пошла. Как ледокол, раздвигающий мелкие льдинки, так и она почти не замечала, отступающих на дворе Академии с её дороги курсисток.

Я даже не стал кланяться, не я же подошел и что-то хочу, только смотрел на неё оловянными глазами, а она остановилась, окинула меня всё тем же холодновато-равнодушным взглядом, но на этот раз я уловил скрытое волнение, вон даже всегда аристократически бледные щёки чуть-чуть окрашиваются румянцем.

– Графиня, – сказал я наконец и всё-таки чуточку склонил гордую голову, хоть и графиня, но тоже женщина, а я перед женщинами открываю дверь и помогаю нести тяжёлую сумку.

Она вздохнула и произнесла бесцветным голосом:

– Вадбольский, в выходные в нашем имении приём в честь моего семнадцатилетия. Ваше присутствие обязательно.

Я отшатнулся.

– Чё-чё?

Она продолжала с таким усилием, словно подняла двухпудовую гирю и держит её обеими руками:

– Приём. Вам быть. Непременно.

Я вгляделся в её лицо, щёки заалели ярче, что это с нею, вижу как не хочется ей такое говорить, но что-то заставляет, но это её проблемы, а я свободный казак Голота, мой конь скачет не сам по себе, а куда направляет мой железная длань.

– Ваше сиятельство, – ответил я даже на свой незамыленный взгляд жёстковато, – а не пошли бы вы… на приём в преисподнюю? На хрена мне ваше семнадцатилетие?

В её ледяном высокомерии с сухим звоном возникла трещина, она тяжело вздохнула и сказала так, словно подняла на плечи целую гору:

– Это требование родителей.

– Тогда вопросы к Глориане?

– Там всё понятно, – ответила она, – не надо сверкать глазами, родители все в таких случаях беспокоятся о дочерях, страшатся, что к ним в доверие вотрется какой-нибудь безродный.

Я сказал зло:

– Но вы, ваше сиятельство…

Она оглянулась тихонько по сторонам, заговорила тише и с ноткой отчаяния:

– Нас никто не слышит, давай, как в Щели Дьявола, на ты… я и говорила, убеждала, клялась… Но ты же знаешь, наивных девушек могут легко окрутить ловкие прощелыги. А наш род очень богат и знатен. С нами действительно хотят общаться очень многие, в том числе и люди с сомнительным прошлым и… настоящим.

Я тяжело вздохнул.

– Да пошли они лесом, твои родители. Тобой могут командовать, хоть ты, графиня, и как бы суфражистка, но для меня они как вон те воробьи на ветке. Не пойду к ним кланяться и оправдываться. Ни к воробьям, ни к твоим родителям.

Она сказала с отчаянием:

– Пойми, они настолько обеспокоены, что пригрозили не допускать меня до рейдов в Щель Дьявола. И даже могут забрать из Академии! Только для того, чтобы удержать тебя от контакта со мной!

Я отшатнулся.

– Да Боже мой, я лучше со снежной бабой буду контактировать, чем с ледяной!..

Она взглянула с прежним высокомерием.

– Это им скажи… А что, я ледяная баба?

– Ну, – ответил я уклончиво, – вы так усердно подражаете Глориане, что даже я рядом с вами покрываюсь льдом. Ну не баба, согласен, это я в полемическом раже. Барышня, весьма статная, красивая, с крупной грудью…

– Вадбольский! Ваши комплименты на грани приличия!

– Винюсь, – сказал я покаянно. – Но всё равно, хотя и барышня, но ледяная. А мы все любим тёплое и мягкое.

– Девушки из благородных семей, – напомнила она назидательно, – должны быть недоступны. И это должно быть видно издали. Родители такое говорят постоянно!.. Прошу тебя, Вадбольский, заскочи хоть на минутку! Ты хоть и тупой, но хитрый, сумеешь наговорить папе и маме глупостей. Уверена, стоит им посмотреть на тебя, сразу отпадут причины беспокоиться!

– Ну спасибо, – пробормотал я. – Это комплимент или оскорбление?

– Вадбольский, – сказала она почти умоляюще, – Юрий… прошу тебя. Я никогда-никогда не просила!.. Сделай это не для меня, для нашей группы, для суфражизма, который ты вроде бы поддерживаешь!

Я вздохнул, поколебался, хотел было снова всё послать и потребовать, чтобы больше не лезли ко мне, но смотрит такими коровьими глазами, будто тоже человек, я выдавил через силу:

– Графиня, будете мне должны, понятно?

Она быстро кивнула и удалилась обратно так быстро, что едва не побежала, боится, что откажусь от силой вырванных из меня слов.

Сбоку приблизился Горчаков, внимательный, сказал нейтральным голосом:

– Общаетесь насчёт походов в Щель Дьявола? По-моему, Сюзанна Дроссельмейер просто потрясающая!

– Верно, – буркнул я, – меня от неё уже трясет.

– Вадбольский, – сказал он с укором – есть хоть что-то, что не сумеешь опошлить?

Я подумал, подвигал складками на лбу:

– Геометрию Лобачевского?

Вселенная, что когда-то находилась в одном-единственном Праатоме, проснулась и начала расширяться, создавая элементарные частицы, звезды, галактики, туманности, чёрные дыры… У звезд появились планеты, где с нарастающей скоростью пошли одна за другой геологические эпохи, возникла жизнь, тоже ускорялась, прыгая от одноклеточных к многоклеточным, рыбы вылезли на сушу и стали динозаврами, уступили место млекопитающим, выделили из себя человека, а тот и вовсе понёсся в развитии с сумасшедшей скоростью…

Какую задачу должен решить человек, будучи венцом творения, не знаю точно. По моей логике – это сингулярность, к которой в моем мире подошли вплотную, остался то ли год, то ли пара месяцев. А здесь из десятков дорог человечество совсем недавно перескочило на другой путь к совершенствованию, и старательно развивает направление, которое упорно считает магией, хотя это, конечно, не магия, а лишь интуитивное понимание некоторых свойств мироустройства и частичное использование.

Но человек – животное с гибкой психикой, а ещё и всеядное. Я, не отказываясь от наработок моего мира, просто обязан понять и воспользоваться тем, что здесь считают магией.

Тем более, что процесс уже пошёл, пошёл…

Сегодня во дворе намного оживленнее, чем в первые дни, когда курсанты на своей стороне двора, барышни на своей. Это означает корректность. Определение корректности: «Если юноша и девушка после двадцати свиданий ничего ещё не знают друг о друге, они корректны».

Но с начала учебного года прошло больше двадцати перемен, и теперь даже самые робкие из курсантов топчут булыжник на женской половине двора, у всех появились знакомые из женского корпуса.

Глориана, окруженная подругами, да подругами ли, окинула двор царственным взором, нахмурилась, но, завидев меня, идущего из столовой к учебному корпусу, требовательно качнула головой, указывая подойти к ней.

Я улыбнулся дружелюбно, но не побежал рысцой, как сделал бы почти любой из курсантов, пошёл к ней мирно и спокойно, а вблизи чуть наклонил голову.

– Приветствую, ваша светлость.

Рядом с нею Иоланта, весёлая и смешливая, я именно такими и представлял француженок, хотя у меня они все раскованные и блондинистые, а Иоланта огненно-рыжая, лицо в веснушках, а глаза постоянно хитрые.

– И вас, – сказал я Иоланте, – с почтением и обожанием, ваше сиятельство!

Она заулыбалась, как утреннее солнышко, хоть я и не заморский принц, но комплимент всегда комплимент.

Я с вопросом в глазах перевел вопрошающий взгляд на лидера местного суфражизма. Глориана – истинный боец, у неё всё есть: высокий титул, знатность из ушей лезет, несметные богатства Рода, сама породистая дальше некуда, жить бы наслаждаться, ан нет, дайте ей борьбу за справедливость!

Она кинула меня оценивающим взглядом, как козу, которую ведет на базар, произнесла ледяным тоном:

– Вадбольский, вы недополучили вашу часть славы на приёме в честь нашего рейда в Щель Дьявола. Признаю, это было сделано намерено. Но мы все, я, Иоланта, Сюзанна и Анна признаем, вы сделали больше, чем мы все трое. Но для нас, женщин, это большой шаг в борьбе за наши права! И мы намерены идти дальше.

Я проговорил с почтительным расшаркиванием:

– Очень мило слышать это от великой княжны из императорской семьи.

Она скривилась.

– Понимаю, вам трудно представить, что кто-то может бороться за права других людей, а не только за своё благополучие. Но придется поверить…

– Верю-верю, – сказал я небрежно. – Мало кто как с жиру бесится!.. Можно и мир поспасать, когда уж совсем нечем заняться. Но вы это говорите с целью… с целью?

Нахмурившись, она сказала так холодно, что у меня кожа пошла гусиками:

– Мы пойдем дальше в своей справедливой и бескомпромиссной борьбе. И вы, как уже помогли раз, поможете и дальше. Если вам нужна плата, назовите.

Я покачал головой.

– Какая плата, если нужно помочь справедливому делу? Вы, как ни удивительно, с какого-то перепугу на его стороне. И я охотно помогу. Только скажите, когда соберетесь, а я всегда готов, как пионер.

– Pionnier?

– Да, – согласился я. – Рядовой под командованием вашей светлости.

Она посмотрела на меня с сомнением.

– Вы настолько смиренны, баронет, что я вижу в вас бунтовщика опаснее Радищева с Пугачевым. Сюзанна сказала, вы приглашены на её день совершеннолетия?

– А можно отвертеться? – спросил я с надеждой.

– Нет, – отрезала она. – Что, за такой подвиг потребуете полный комплект вооружения?

– Была такая идея, – признался я. – Но считайте мой отказ от неё моим вкладом в дело суфражизма!

Она посмотрела с подозрением.

– Что-то не верю в мужское бескорыстие.

Я хитро улыбнулся и отступил с почтительным поклоном, но это больше для поглядывающих в нашу сторону курсантов и курсисток.

– Вадбольский, – сказала она мне в спину. – Никуда не исчезайте!

Я обернулся, посмотрел с вопросом в глазах.

– Ваша светлость?

– После занятий, – сказала она непререкаемым тоном, – Сюзанна вас лично подвезет к своему имению.

– Ваша светлость?

– Для вашего удобства, – произнесла она холодно. – Баронет.

Я поклонился, принимая приказ. Понятно, чтоб не сбежал.