Текст книги "Вадбольский 2 (СИ)"

Автор книги: Юрий Никитин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)

Глава 9

Пока графиня принимала ванну, я смотрел трансляцию дрона из комнаты, где за широким столом с двумя бутылями водки сидят двое. Одного сразу узнал, младший Глебов, поникший, невеселый и уже навеселе, второй, крупный мужик с окладистой бородой и выпирающим животом, широкий и грузный, сейчас встал и размашистыми шагами ходит взад-вперед по комнате.

Я присмотрелся внимательнее, голова квадратная, в лицо как будто врезана решительность и упорство, глаза смотрят с подозрением на всё, куда ни падает взгляд, но при всём различии вижу и сходство.

– Отец, – проговорил младший Глебов пьяным голосом. – Если и получится что-то из твоей затеи, узнаем только утром. Перестань топать, и так голова раскалывается.

Мужик вздохнул, опустился за стол и тут же налил себе полный стакан водки.

– Я велел доложить сразу, – прорычал он гневно. Быстро цапнул стакан, вылил себе в горло больше половины, довольно крякнул. – Спать не лягу, пока… Это ты сдался, но мы – Глебовы!.. Наш дед был крепостным, отец мой мастером на заводе, а я уже купец первой гильдии и добился дворянства! Мы должны идти выше и дальше!.. Впереди титул барона, а ещё подо мной будут все заводы Урала!

– Зато мой путь окончен…

Старший Глебов ударил кулаком по столу.

– Не окончен! Не получилось в Академии, у меня четыре завода на Урале, два рудника, везде не хватает толковых и верных людей. Вот и возьмешься… Но этот Вадбольский должен поплатиться!.. Я всегда даю сдачи!.. А эту мелкую шавку, вылезшую неизвестно откуда, я закопаю, это дело чести!

Младший Глебов вяло усмехнулся, какая может быть честь в их купеческом семействе, дотянулся до бутылки, уже пустая, откупорил вторую и налил себе по-аристократически на треть, зато выпил залпом.

– Достаточно, – велел я дрону. – Возвращайся.

Похоже, мелькнула мысль, Глебов-младший не сказал отцу, что выгреб все свои деньги, а то ещё и занял у оставшихся друзей, но ещё раньше родителя нанял профессионала. Зато отец организовал охоту на меня с размахом. Ладно, Глебовы свой ход сделали. Теперь мяч на моей стороне поля.

Хлопнула дверь ванной комнаты, графиня вышла в неглиже, взрослая женщина, чего стесняться, это целомудренные барышни обязаны беречь честь и незапятнанность, но графиня вдова, мужские руки касались её тела на законных основаниях, к вдовам у общества совсем другие требования, практически никаких, вообще правила регламентируют жизнь только незамужних барышень и замужних женщин.

А вот к вдовам все требования обнуляются.

Она остановилась передо мной, соблазнительно покачивая крутыми бедрами.

– Баронет, а вы подумали… ну, насчёт…

– Конечно, – ответил я с готовностью. – Принял ещё дома. Никакой беременности не будет!

– Негодник, – сказала она с явным облегчением. – Уже тогда рассчитал, что заставишь меня отдаться на милость победителя…

– Всё в пользу, – заверил я, – всё в пользу. И сейчас вот ещё разок поспособствуем здоровому цвету лица и гармонизации гормонов.

Утром, выскальзывая тайком из особняка, нельзя же бросать тень на женскую честь, Хотя многие с удовольствием бахвалятся, я думал о том, как же мои возможности важны для неё. Для женщин трагедия начинается из-за появления самой мелкой морщинки. Это мы, самцы, на такие вещи не обращаем внимания, а они могут страдать и терзаться… и вот прихожу я, весь в белом.

Графиня не только молодо выглядит, она в самом деле молодая, здесь замуж выдают рано, однако у неё небольшой дефект, возможно, наследственный: кожа везде ровная и атласная, я проверил, особенно хорошо рассмотрел и прощупал сдобные пышные булки, но под нижней челюстью начала обвисать не по возрасту рано, что скрыть не удаётся, любой женский наряд обязывает шею и плечи оставлять безупречно голыми, а также верхнюю часть сисек, то есть персей.

Коллагеновую вытяжку сделал достаточно быстро, дольше провозился с формулой настройки впитывания, нужно обойти защитный барьер кожи, а потом ещё заставить тот участок вернуться к состоянию, в каком был первые десять лет жизни.

На другой день Иван послушно отправился к графскому особняку. В сопроводительной записке я подробно расписал, что и как делать, даже от руки набросал чертеж, как привязывать мое лекарство, чтобы за ночь повязка не сползла, а лекарство не засохло.

Горчаков уже на следующий день подошел на перемене, поинтересовался заговорщицки:

– Когда в салон графини?

– Какой? – спросил я.

Он отшатнулся в патетическом негодовании.

– Вадбольский! Можно подумать, у тебя вагон знакомых графинь!..

Я зевнул.

– Хорошо, как-нибудь там встретимся. Тебе хорошо, родители снабжают, а мне приходится вкалывать.

– Что-что?

– Работать, – перевел я. – Много и усердно. И к экзаменам готовиться.

Он усмехнулся.

– И к дуэлям. Я слышал, уже двое собираются тебя вызвать.

Я отмахнулся.

– Это их проблемы.

– Ты так уверен?

– Наш курс знаю, – сообщил я. – С любым справлюсь… если не будет каких-то неожиданностей.

– А с курсом выше?

Я пожал плечами.

– А им я зачем?

Он усмехнулся.

– После того, как ты отделал Шверника, старшекурсники тоже о тебе знают. И что-то готовят.

Я сдвинул плечами.

– Не знаю никакого Чверника.

Он усмехнулся.

– Приходил в вашу комнату, предлагая помощь и защиту. Но ты его так послал, что ему пришлось тайком посетить лекаря. Но такое утаить трудно, все обсуждают, как его младшекурсник отделал. Этот позор и собирается смыть.

– Плевать, – ответил я беспечно, но в душе тревожно заныло, на старших курсах есть очень сильные бойцы, некоторых видел в зале для упражнений, впечатлился. – Авось беда пройдет стороной.

– Если пройдет, – ответил Горчаков, – ты её догонишь и впрыгнешь в самую середку. Учти, дуэль – это не драка кулаками. Это и оружие, и магия.

– И магия?

– И магия, – подтвердил он. – А раз у тебя её нет, запасись защитными амулетами. Парочку подгоню прямо сейчас. Так, на всякий случай. Но для серьезной дуэли нужно прихватить кое-что из дома.

Он повернулся уходить, я хлопнул себя по лбу.

– Погоди, всё забываю спросить. Что за секта аскетов, уже который раз слышу!

Он насторожился, спросил тихо:

– Кто тебе о них сказал?

Я ответил, не понимая почему вдруг стал таким серьезным:

– Первым – Андропов… Вроде бы Юрий Владимирович.

Он потемнел лицом, быстро зыркнул по сторонам и сказал ещё тише:

– Про Андропова сказать ничего не могу, кто знает на чьей он стороне. Но в обществе давно сформировались две группы. Обе вроде бы за всё хорошее и против всего плохого, но только цели у них противоположные. Условно одних называют Аскетами, других – Лукулловцами. Первые нахватались идей от первых христиан-подвижников, а вторые…

– Дай угадаю, – сказал я, – другие пошли за язычником Лукуллом, тот прославился пирами, чревоугодием и роскошным образом жизни.

Он взглянул на меня с явным уважением.

– На лету хватаешь. Опасный ты человек, Вадбольский!.. Конечно, они не жруны и развратники, как о них говорят, но проповедуют, что чувственные наслаждения дадут человеку полную свободу и освободят…

– От оков морали, – договорил я мрачно, – совести и любой нравственности.

Он запротестовал:

– Они не так говорят!

– Ладно, – сказал я. – Всё понял. Те и другие маргиналы, две капли в море людского равнодушия.

Он вздохнул.

– Что такое маргиналы?

– Тебе о какой маргинальности, – спросил я, – индивидуальной или групповой? Не парься, Сашок! Всё плохо. Кроме суфражизма. Вот на них можешь поставить, но сливки снимешь не скоро.

Мимо вприпрыжку пробежал мальчишка из обслуживающего персонала, с веселой яростью потряхивая над головой колокольчиком.

– Перемена окончена! Все на занятия!

Дрон, которого я послал следить за старшим Глебовым, неожиданно улетел на восток города. Я подключился к его зрению, он явно примостился у открытого окна и подсматривает и подслушивает оттуда. Влететь вовнутрь не рискует, пусть под стелсом не заметят, но вдруг окно закроют, погода петербургская, а не крымская, а манипуляторами насчёт открыть-закрыть я его ещё не снабдил.

В большой строго обставленной комнате, что скорее кабинет, за большим столом расположились двое, Глебов-старший и грузный мужчина в генеральском мундире, но с расстегнутыми пуговицами, что позволило вывалиться достаточно грузному животу.

Я сразу узнал князя Каратозова, который обещал сгноить меня на сибирской каторге. В груди сразу всколыхнулась обида и мелькнула мысль, что хорошо бы забросить им в окно гранату…

Эх, мечты-мечты, все мы внутри интеллигентной оболочки кровожадные монстры. Увидь какие мы на самом деле, самые страшные монстры Щелей Дьявола обосрутся, а какие-то и вовсе сдохнут.

Похоже, эти двое разговаривают уже долго, на столе вторая бутылка французского коньяка, предыдущую, как я успел увидеть, унес молчаливый и почти неслышный слуга.

Да, я знаю, что имение потомственного князя Каратозова и усадьба купца первой гильдии, а также промышленника Глеба Глебова находятся рядом, подружились много лет тому, что осуждается великосветской знатью, но я демократ, для меня все равны, я же судья, присяжные и прокурор в одном лице. А главное, исполнитель или в переводе на русский, экзекутор.

Князь Каратозов с рюмкой дорогого коньяка в руке с ленцой в голосе говорил Глебову:

– Да-да я знаю, никто не смел наезжать на Глебовых. А кто пробовал, тот получал по сусалам. Одобряю, прогибаться нельзя, затопчут! Но, Глеб Иванович, скажу одну истину, дольше всего длятся конфликты, когда обе стороны правы. Или считают, что правы. Я понимаю вас, сам за своего Костю, которому этот баронет челюсть сломал, готов был разорвать своими руками!

– Вот-вот, Всеволод Кириллович…

– Но он сказал мне слова, после которых я чуточку протрезвел и… нет, не отказался от мести, но слегка отложил. А в Академии нашел человека, который мне доносит об этом заносчивом баронете.

Глебов загорелся, придвинулся к князю вместе с креслом, уже почти угодливо заглядывая ему в лицо.

– И что удалось узнать?

Князь усмехнулся.

– Да почти всё. Я попросил приглядеть одного из преподавателей. У того все бумаги и выписки, все отчеты… В общем, за всё время этот Вадбольский ни на кого не наехал, никого не оскорбил. Зато тех, кто пытается о него вытереть ноги, бьет нещадно. И если бы не побил моего Костю, я бы его поведение одобрил. Но Костю жаль, он же моя кровь, да и весь в меня, словно это я на тридцать лет моложе!

Глебов пробурчал с тоской:

– Своих надо защищать! Всё равно защищать! Они же наши!

Князь кивнул, хотя и поморщился.

– Понимаю, своих защищаем, даже если те не совсем правы. Но такая мелочь, что совсем не мелочь… Этот баронет сломал моему сыну челюсть, у меня до сих пор кровь кипит!.. Но их детство заканчивается, дорогой друг. Этот баронет, возможно, последний, кто ударил моего сына кулаком…

Глебов смотрел непонимающе. Князь вздохнул, с задумчивым видом приподнял рюмку с коньяком, но не опрокинул содержимое в рот, а задержал в пальцах поворачивая и любуясь радужными искорками на гранях.

– Дальше, – сказал он невесело, – пойдут дуэли на шпагах и мечах… А сколько в них гибнет молодых и горячих? Один точный удар… и никакой лекарь не спасет. А мы своих детей баловали, им многое позволялось, прощалось многое… Может быть, Костю надо было остановить раньше? Чтобы увидел, не каждый перед ним согнется?

Глебов сперва смотрел непонимающе, потом насупился, сказал тяжело:

– Вы правы, но так не хочется… Это же моя кровь… Но, конечно, во взрослой жизни есть щуки, что проглотят и не поперхнутся. Так что да, надо поговорить со своим. Только доведу до победного конца это дело с наглым баронетом!

Глава 10

Я со злостью стукнул себя кулаком в бок. Что со мной? Аристократы – идиоты, что могут вызвать на дуэль за что угодно, как вон познакомился Д’Артаньян с другими тремя такими же дебилами. Но я же не дебил?

Не дебил, признался я себе, но всё-таки идиот, вон как сердце стучит, как только вспомню, как меня оскорбили.

И снова будет стучать взволнованно, приближая инфаркт, как только вспомню, а вспоминаться будет, это хорошее забывается, а обиды помнятся. Вот так и появилось прекрасное человеческое свойство, которым не обладает ни одно животное – месть. Отомстить – и на душе покой и сладость. И человек выше животного мира, потому что обрел это сладостное эволюционное свойство реваншизма и доминирования.

Правда, самим Константину Каратозову и бретеру Глебову я бы снова набил морды, тем бы и закончилось, но раз уж вмешалась тяжелая артиллерия в лице их родителей, то я просто обязан не отступить, а показать, что так поступать нехорошо. Некрасиво. И даже опасно.

Дать им урок хороших манер и совет, как воспитывать молодое поколение, которое должно бдить и защищать кордоны.

В Академии моя ниточка вот-вот прервётся, уже преподы говорят, что я слишком неуживчив, пора исключать. Нужно что-то делать, а я не знаю ничего лучше, чем спихнуть все драки и разборки на кого-то другого.

Но я не в тайге, где можно укрыться за деревом, здесь везде народ, рано или поздно попадусь. Нужно как-то иначе…

Вытащил из памяти чертёж скелета человека, повертел так и эдак. Вообще-то могу изменить тело целиком, все на этом попадались, делали себя геркулесами, потом стало стыдно, мы же умные, а сила – уму могила, теперь я норма, хотя могу снова… но нет, это неделя жестокой перестройки организма, к тому же приходится ежесекундно следить за процессом, а то исправлять ещё труднее.

А вот морду лица изменить стоит, её запоминают в первую очередь. Возьму образ горца, в Петербурге расквартирована Дикая Дивизия, к её членам иногда приезжают родственники с Кавказа, потом Петербург неделю гудит, обсуждая дикие нравы этих кровожадных дикарей.

Первое, что сделал, большой горбатый нос, чтобы сразу было понятно, не из Рязани, даже не из Сибири. Иссиня-чёрные брови сделал густыми, широкими и мохнатыми.

Получилось устрашающее зрелище, даже сам передёрнулся, глядя в зеркало. Не знаю почему, даже я, живший в полном братстве народов, чувствую страх и неприязнь к такому вот, что-то древнее шевелится, даже не татаро-монгольское, а вообще как будто помню времена ужасающих обров, что русских женщин запрягали в телеги.

Ещё скулы сделал пошире, губы толстые и мясистые, усики вырастил жесткие и короткие, цвет глаз сменил на тёмный, радужку сделал пошире, чтоб запоминалась с первого взгляда.

Для корректировки подошел к зеркалу, лицо в огне, но уже почти закончил, разве что брови нужно пошире и помохнатее, они сразу бросаются в глаза, и над переносицей сомкнуть, это вообще нечто демоническое, такое уже не забудут.

Скулы пока что ноют, но всё меньше и слабее. Нужно смыться раньше, чем вернутся Иван и Василий, а то вопросов не оберешься.

Изменения лица достаточно, но лучше перебдить, чем недоспать, чуточку вытянул рост, всего на полголовы, тем самым добавив и длины рук. Вообще-то не нравится, как с ростом, так и с массой, в геометрической прогрессии падает скорость, за один удар такой длани я успею своими короткими сделать два, да ещё и более мощных, но высокий рост создает у окружающих ощущение силы и превосходства, а сейчас мне это важнее.

Прошлые пару дней наблюдений показали, что Глебов далеко от родительского дома не отходит, разве что в ближайшие кафе и рестораны, даже в магазины посылает слуг.

Сам он после той роковой встречи, когда стал инвалидом, ходит, опираясь на трость, горбится, наглое и самоуверенное выражение лица сменилось на растерянное, словно всё время ищет в переполненном ресторане столик, за который можно присесть.

Моей целью тогда не было сломать его, просто выиграл схватку и забыл о ней, но для него оказалось катастрофой. Вот так мгновенно из красавца бретера и лучшего фехтовальщика Академии оказаться инвалидом и быть отчисленным из Академии – катастрофа.

И в этот вечер, холодный и ветренный, он вышел из ресторана совершенно один, бредёт уныло и потерянно, сильно прихрамывая и опираясь на трость, даже не знаю, смог бы вообще ходить без такой поддержки.

Я спрыгнул с забора за его спиной, Глебов услышал шорох, быстро обернулся, бросая ладонь на эфес сабли, но я уже крепко стою перед ним на ногах, остриё кавказского кинжала с орнаментом в виде арабской вязи уперлось в горло.

– Грязный шакал, – прошипел я страшным голосом. – Ты оскорбил благороднейшего баронета Вадбольского, побратима нашего шейха Мансура!.. За это тебя обрекли на смерть, но милостивый баронет позволяет тебе выкупить свою презренную жизнь за сто тысяч золотых рублей!.. Всё должно быть уплачено… завтра!.. Иначе… цэхх!.. вырежем всю твою семью… клянусь саблей улема Мангара Благочестивого!

Его трясло, я сунул лезвие ножа ему в открытый рот, чуть прижал им плашмя язык и добавил шепотом:

– Прошу, не вноси выкуп, чтоб я смог прирезать тебя, подлый шакал, отродье гиены!.. Тогда принесу баронету твои отрезанные уши, а затем повешу их у себя дома на стену и буду плевать на них! А теперь иди и не поворачивайся!

Неустрашимого бретера и дуэлянта сейчас трясет в ужасе перед озверевшим горцем, а когда я велел идти, поспешно повернулся и пошёл, пошёл, пошёл, его так шатало, что я боялся, что свалится в обморок.

Я отступил в тень, велел дрону:

– Проследи. Если будут разговоры, передай!

Ждать пришлось недолго, Глебов, белый от ужаса и абсолютно трезвый, на первой же освещенной улице кликнул извозчика и велел гнать к известному в столице особняку Глебовых, где участок дороги всегда освещен самыми яркими фонарями.

В кабинете, куда он ворвался, только один человек, несмотря на позднее время, трудится за массивным столом, разбирая бумаги и делая на них пометки. Крупный, с мясистым лицом и широкой нижней челюстью, он сердито взглянул на перепуганного Глебова.

– Отец! – завопил Глебов, и снова я с брезгливой жалостью не узнал в этом жалком человеке недавнего красавца-дуэлянта и лучшего фехтовальщика. – Отец!.. Вадбольский жив!.. И, похоже, дознался, кто стоит за последним нападением!..

Глебов-старший нахмурился, несколько мгновений изучал сына, спросил с беспокойством:

– Но с тобой всё обошлось?

– Нет! – вскрикнул Глебов.

– Вадбольский?

– Хуже, – всхлипнул Глебов, он дотащился до кресла с этой стороны стола и тяжело рухнул на мягкое сиденье, трость с грохотом упала на пол. – На этот раз он сделал, как и мы, натравил других!.. Меня только что встретили дикие горцы из какого-то дикого аула, настоящие звери, не знают границ!

Глебов-старший привстал в кресле, опираясь о столешницу, как горилла обеими лапами о ствол упавшего баобаба.

– Но ты цел?

– Отец, – вскричал Глебов, – они потребовали сто тысяч золотом! Уже завтра!.. Если не сделаем, убьют! А это такие звери, такие звери!.. Они не знают правил чести, они с ножами, такими ножами!.. Да, признаюсь, я сделал ещё одну попытку, занял денег и нанял одного известного… ну, из криминального мира! Вадбольский его убил и, похоже, узнал, что нанял я…

Глебов-старший нахмурился.

– Успокойся. Ты не должен был это делать без моего ведома!.. Князь Каратозов прав, слишком мы вас избаловали. Но с этим разберемся потом, а сейчас выпей… да не водки, хватит с тебя!.. а воды. И перестань трястись. Им нас не достать. Охрану нашей усадьбы может сломить разве что императорская армия!

Глебов вскрикнул:

– Отец!.. Лучше отдать эти чертовы деньги!.. Эти звери не знают жалости, им самим жизнь не дорога, просто зарежут, о своих жизнях даже не думают…

Отец прервал грубо:

– Никто ещё не смел наезжать на Глебовых! Мы поднялись из самых низов, мы побеждали и будем побеждать!.. Не боись, я усилю охрану. Да, ты тоже какое-то время поездишь с охраной. Дикие горцы обломают зубы, а потом я их выбью вовсе!..

Крепкий орешек, подумал я с некоторым уважением. Да, поднялся из низов, правда, не он сам, а его дед, что был крепостным, но стал купцом, а его сын уже превратился в промышленника, разрабатывал рудники на Урале, а у этого Глебова уже четыре завода по переработке руды и выплавке металла, от простого чугуна до высококачественного железа. Только вот Глебов-младший уже, как часто и бывает в таких семьях, обычный прожигатель жизни, на таких династии и заканчиваются.

Я быстро написал на клочке бумаги: «Приговариваешься к штрафу в двести тысяч золотых. Ты знаешь, за что. Срок – три дня».

Едва дрон вернулся, я велел найти щель в особняке Глебова-старшего, пробраться хоть в кабинет, хоть в спальню и положить записку на видном месте. Я в последнее время усиленно модернизировал дрон, сейчас моя ушастая мышка может поднимать небольшие тяжести, открывать запертые двери без ключа, находиться незримой совсем рядом с тем, за кем должна следить.

Конечно же, Глебов хоть и встревожился из-за записки, но больше из-за того, как она сумела попасть на его стол в кабинете. Перетряхнул охрану, кого-то уволил, часть переместил на охрану периметра, набрал новых, а ещё вызвал три десятка великолепно вооруженных бойцов и разместил во дворе.

Вообще-то, трехэтажный особняк Глебова не особняк в привычном смысле слова, а настоящая крепость, какое-то время выстоит супротив целой армии.

В течении дня я изучал эту крепость, архитектуру, особенности постройки, охрану во дворе и самого особняка.

С помощью дрона тщательно изучил расположение всех комнат, сколько слуг, когда ложатся спать, кто остаётся и на каком на этаже. Мне кажется, Глебов-старший, несмотря на браваду, всё же встревожен, охрану усилил, это видно, у ворот усадьбы уже не один человек, а сразу пятеро, все с ружьями, мечи на перевязи, а у поясов длинные боевые ножи.

Серьезные ребята охраняют вход и в само здание, причем только один снаружи, а шесть человек с огнестрелом дежурят с той стороны, с виду бывалые бойцы, промышленник может себе позволить нанять самых лучших.

Ладно, я должен не только знать, но и уметь больше, чем от меня ожидают.

Днем погода была ветреной, однако к ночи ветер стих, что меня не радовало, лучше бы завывал, чтобы народ поднимал воротники, отсекая себя заодно от подозрительных шумов.

Улицы постепенно погружаются в сонное оцепенение, проехал автомобиль, грозно пыхтя и оставляя клочья чёрного удушливого дыма, прокатила одна повозка, а чуть позже проехала тяжёлая подвода, гружёная тушами разделанных коров, после них вообще наступила полная тишина.

Я услышал только как шелестят крыльями совы и филины, явно вблизи амбар с множеством мышей. Никто не слышит, у них особое строение крыльев, но мой диапазон захватывает как инфразвук, так и ультра, слава продвинутым технологиям, хотя мне такие возможности моего тела всегда казались лишними, ну как тысячи программ в смартфоне, которыми никогда не пользовался, а место занимали.

Дождавшись, когда минует полночь, а в особняке останется бодрствовать только охрана, сверился с показаниями дрона где и кто, перемахнул через высокий забор, пока дрон продолжает скрупулезно показывать весь двор в самых мелких деталях.

По эту сторону освещено не слабее, чем улица перед воротами, всё залито ярким светом на полсотню шагов от здания, в тени разве что оранжереи, далёкая беседка и всякие подсобные помещения типа прачечной, конюшен или пекарни.

Я накрылся плащом из стелс-ткани, полной невидимости не дает, но и человека не различить, нечто вроде мерцающего пятна перемещается по двору, но если глаза протереть и посмотреть снова, то каждый решит, что почудилось.

Через окна точно не пробраться. Мало того, что они обычно плотно закрыты, мерзкая петербургская погода не располагает держать их открытыми, так на первом этаже располагаются на трехметровой высоте, да ещё и забраны решёткой из толстых железных прутьев, а вдобавок на ночь ещё и перекрыты ставнями. На втором и третьем ставней нет, но на втором тоже железные решётки, а на третьем створки окон закрыты, подозреваю, на крючки или вошедшие в моду защелки. Такие не открыть без шума и не выломать, надо искать другой вариант.

Впрочем, из крыши вырастает башенка из белого камня, голубятня, модное увлечение молодежи, плюс прекрасная нежная еда на барский стол. Там нет забранных металлическими прутьями окон, простая дверка, через которую выпускают голубей.

Я выждал, когда шагающая по двору стража отойдет подальше, с разгона прыгнул на стену здания и покарабкался вверх, цепляясь за малейшие неровности. Иногда приходилось зависать на кончиках пальцев, пока ноги бессильно скользили по стене в поисках опоры, взмок, преодолевая расстояние до крыши, там малость отлежался, прислушиваясь к звукам и разговорам внизу.

Кажется, всё благополучно, все такие медленные и неспешные, словно медведи в декабре, я же улавливаю не только звуки, но и биение четырех десятков сердец охраны как во дворе, так и в самом здании.

Передохнув, полез по стене голубятни, добрался до окошка, на миг испугался, что маловато, потом понял, что делали достаточным, чтобы можно было вылезти на крышу, а это значит, можно проделать всё в обратном порядке.

Прислушался, внутри всего пять трепещущих сердец, рывком распахнул окошко, нырнул вовнутрь и сразу же захлопнул за собой, хотя в темноте голуби даже кончика своего клюва не видят.

– Тихо-тихо, – прошептал я. – Я Дубровский!.. Не шумите, и вас съедят не сегодня.

В двух гнездах яйца, голубки не сдвинулись с мест, защищая своё потомство.

В голубятне абсолютно темно, что мне ничуть не мешает, тихонько открыл дверь и выглянул, вниз ведет винтовая лестница, везде пусто. Дрон, что влетел в голубятню со мной одновременно, по моей указке начал осторожно спускаться вниз, я быстро потерял его из виду, он передал, что миновал три пролета, дальше дверь, но не заперта.

– Жди, – велел я торопливо.

Вниз по винтовой сбежал так быстро, что едва голова не закружилась, прильнул к двери, тишина, чувствую биение сердец за пять комнат левее, там помещение для прислуги. Судя по храпу и замедленным функциям организмов, все в глубоком сне, что не скоро перейдет в фазу сновидений.

Чуть приоткрыв дверь, выпустил дрон, его всё равно не увидят, сам вышел на цыпочках, держа в памяти расположение комнат.

Кабинет, в который пробрался с немалым трудом, больше походит на зал для великосветских приёмов. Огромный, панели вдоль стен из дорогих пород дерева, дорогущий хорасанский ковер от стены до стены, а под дальней стеной массивный стол почему-то на шести ножках, как у бильярдного, поверхность из тёмного дуба блестит очень серьезно и внушающе, а массивная чернильница из уральского малахита должна настраивать на возвышенные мысли.

Я быстро пробежал в дальний угол, массивный сейф в мой рост и шире вдвое, толстые стены, замочная скважина под ключ с хитрыми зазубринами.

– Мышка, – шепнул я, – без тебя никак, мигом сюда!