Текст книги "Дивные воды (СИ)"

Автор книги: Юля Тихая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Заметки Ильи Лыткина, стр. 50-53 черновика

[машинописные листы]

Когда имеешь дело с загадками такого рода, часто приходится собирать информацию по крупицам и следовать за каждым крошечным следом, даже если большинство из них не приведет тебя ни к какому результату. Такова участь каждого исследователя, и без козлиного упрямства и спортивной злости нечего и думать об этом ремесле.

Я обещал себе быть честным с читателем, потому должен написать прямо: первые дни в Дивноводном привели меня в уныние пополам с разочарованием в собственной стезе. Как должно быть ясно из разговоров, что я привел ранее, на прямые вопросы я не получал прямых ответов.

Я не мог, однако, позволить своему настроению разрушить многие месяцы труда. Потому я продолжал день за днем выискивать новые странности и ниточки, за которые можно было бы потянуть. Одной такой ниточкой для меня стала княжна Елизавета Александровна Белозерова.

Мне отрекомендовали ее как премилейшую женщину с легкой чудинкой, чрезвычайно приветливую и ласковую. В поселке ее уважительно называли ,,княжной,, , и я не заметил в этом никакой иронии.

Я навел справки и легко установил, что по рождению Елизавета Александровна не могла так титуловаться. Князю Белозерову Андрею Михайловичу она приходилась отдаленной формальной родственницей. Тем не менее, можно сказать, что именно Елизавета Александровна привлекла интересы высокого семейства в эти края.

К большой удаче любого расследователя, княжеские фамилии чрезвычайно скрупулезно документируют все свои любовные терзания. Это позволило мне составить следующий граф:

[рукописная заметка на полях: Обсудить с наборщицей!]

Итак, дедушкой Андрею Михайловичу приходился князь Алексей Викторович Белозеров. Его супругой была Анна Владиславовна Белозерова, в девичестве Герасимова. Анна Владиславовна в течение всей жизни сохраняла теплые семейные отношения и с сестрами, и с единственным братом, Александром Владиславовичем Герасимовым.

Александр Владиславович Герасимов был известен крайней невоздержанностью в отношении женского пола. У него было четыре жены; каждый следующий брак был короче предыдущего, а накануне четвертого Александру Владиславовичу пришлось сменить прихожанство, потому что в церкви его детства служители отказались удостоверять очередное супружество. Помимо жен Александр Владиславович имел и многочисленных любовниц. Особенно беспорядочными эти связи стали к преклонным годам г-на Герасимова.

От одной из таких связей и была рождена Елизавета Александровна. Ее любвеобильный отец скончался, когда девочке едва исполнилось три года. Особенную скандальность ситуации придавало то, что мать девочки, Алена Игнатовна Копылова, состояла в браке; на момент появления незаконного ребенка ее супруг-рогоносец, г-н Копылов, находился в длительной зарубежной командировке.

Ни четвертая жена Александра Владиславовича, ни семья Алены Игнатовны не пожелали взять маленькую Елизавету на воспитание. Сострадание к сироте проявила ее тетушка, Анна Владиславовна Белозерова, к тому времени вдовая.

Елизавета Александровна воспитывалась в семье Белозеровых. Князю Андрею Михайловичу она приходилась двоюродной теткой, хотя была всего на четыре года старше. Дети были столь близки, что Елизавету Александровну в дальнейшем даже в весьма высоких кругах стали именовать княжной Белозеровой несмотря на то, что с фамилией она не имела кровного родства.

Легко представить, что это решение могло бы стать причиной сложных наследственных дел. Однако, слабое здоровье Елизаветы Александровны не позволило ей родить собственных детей, сама она не имела и по сей день не имеет никакого интереса к имуществу Белозеровых, а бОльшую часть причитающегося ей содержания направляет на благотворительность.

С юного возраста Елизавета Александровна страдала сердечными болями и кашлями. Все ее молодые годы прошли под наблюдением врачей; обращалась семья и к служителям исцелением. Разменяв шестой десяток, Елизавета Александровна приняла решение уехать из города на природу, чтобы чистый воздух и природные виды принесли ей облегчение.

Именно здесь сыграло свою роль ее происхождение. Мать Елизаветы Александровны, неверная жена Алена Игнатовна Копылова, именовалась в девичестве княжной Аленой Игнатовной Никитиной, а князья Никитины владели внушительным участком земли в Силинской области. К тому времени, по просшествию лет, старый скандал был забыт, и Никитины отжаловали своей утерянной родственнице домик в Дивноводном.

Целебный воздух оказал на княжну Елизавету Александровну Белозерову самое чудесное влияние. Я полагаю, не будет преувеличением сказать, что именно это наблюдение могло возбудить в Белозеровых интерес к здешней земле. Теперь, как мы знаем, Белозеровым принадлежит огромный участок в окрестностях Дивноводного, и на это владение у князя Андрея Михайловича самые амбициозные планы. Никитиных, в свою очередь, давно не видели в поселке: все их имущество здесь было распродано; я не могу не упомянуть, что история этой сделки кажется не в полной мере чистой.

Отправляясь на беседу к Елизавете Александровне, я не имел твердого списка вопросов и больше опирался на собственное журналистское чутье, которое редко меня подводило. Я рассчитывал в первую встречу почувствовать собеседницу, получить общее представление о ее реакции на самые разные темы. В моих ожиданиях, однако, не было того, что меня не допустят даже до порога.

– Княжна не принимает, – сообщил мне разнорабочий, прибирающий палую листву на дворе.

Позже я выяснил, что во флигеле на участке Елизаветы Александровны проживает чета В-овы, муж и жена, которые за умеренную плату поддерживают хозяйство в должном порядке.

Тогда же я попробовал разными словами получить приглашение на беседу, но мне было сказано, что княжна никого не желает видеть, а мне следует выйти вон и при желании передать карточку с просьбой назначить время встречи. Так я и поступил, но любопытство не дозволило мне уйти сразу.

Когда мужчина закончил с листьями, я обошел участок по кругу. Окна в доме были тщательно зашторены. На заднем дворе стояли под навесом три автомобиля: один очевидно принадлежал В-овым, два других сверкали хромированными крылатыми фигурками на капоте. Чуть позже я был вознагражден тем, что увидел на веранде седого мужчину, вышедшего подышать. Он был одет расслабленно, но опирался на роскошную трость с набалдашником в виде тигриной головы.

Остается только добавить, что о визите князя Белозерова в те дни в поселке ничего не было слышно.

Глава 12. Всё любит счёт

Я смотрела хмуро. «Кое-что подозрительное» – это одновременно довольно точное и критически неконкретное определение всему происходящему в Дивноводном.

Лыткин обворожительно улыбался. В эфире он звучал обычным горожанином новой эпохи: если в небольших посёлках не такая и редкость встретить глубоко светлого, живущего всю свою жизнь в согласии с верой человека, то в крупных городах всё чаще и чаще люди говорили, что верят в Бога, хотя на деле верили скорее во что-то высшее без особых уточнений. В такой позиции одновременно нет ничего преступного или даже крайне порочного – Бог имеет тысячи ликов и тысячи имён и раскрывается перед всяким ищущим так, как тот способен Его понять, – но и ничего достойного в этом нет тоже.

Мне следовало помолиться о том, чтобы эта заблудшая душа однажды пришла в Учение. И я даже сотворила короткий знак, но в остальном оставила этот неблагодарный труд на наставителя родной для Лыткина церкви. Он по крайней мере был прихожанином, хотя я бы предположила, что службы он посещал разве что по большим праздникам.

Ещё этот Лыткин очевидно не считал зазорной ложь, не раз и не два был проклят, но при том обладал живым и ярким стремлением и жил в согласии с тем, что замыслил для него План. Носил обереги от гостей, семь штук, и серебряные кольца на пальце и на цепочке на груди.

В кармане клетчатого укороченного пальто, двубортного и с модным в этом году широким воротником, он держал довольно объёмную колбу ляписа.

– На самом деле, – он продолжил совершенно расслабленно, как будто ни мои прикрытые глаза, ни знаки, ни очевидный даже для непосвящённого запах эфира его не тронули, – Наталья Алексеевна, я хотел бы обратиться к вам с профессиональным вопросом.

– Я тороплюсь, – повторила я.

И, поправив сползший шарф, зашагала по дороге. В городских зимних сапогах, слишком для меня тесных, уже было ощутимо холодно. Я в который раз мысленно поблагодарила Диму, который убедил меня купить валенки и даже подсказал, у кого по этому поводу посоветоваться. Пусть зима в Дивноводном обычно короткая, мне не хотелось бы за неё отморозить ноги.

– Наталья Алексеевна! – брошенный у калитки Лыткин догонял меня стремительно. – Наталья Алексеевна!

Я не остановилась, но уже мгновение спустя он оказался рядом, подстроился под мой шаг и то и дело заглядывал мне в лицо.

– Как вам нравится в Дивноводном? – светски поинтересовался он, будто не преследовал меня по пустым поселковым улицам, а развлекал беседой в очереди на телефонный звонок.

– Умеренно.

– Прекрасные места! Такая природа! Сразу после приезда я, клянусь, был попросту пьян от кедрового духа! А вот от местной воды у меня пока ноют зубы, но я не теряю надежд, мне советовали быстро выпивать стакан холодного второго номера, по утрам натощак… на мой вкус, первый вкуснее. А вы что думаете?

Я пожала плечами. Знаменитые минеральные воды я пробовала от силы два или три раза, и по сравнению с ляписом в чае они не показались мне ничем особенным.

– А вы ведь преподаёте в школе, верно? – не дождавшись от меня ответа, Лыткин предпочёл сменить тему. – Учите ребят Богословию?

В каком-то смысле мне импонировали его энергия и харизма. Лыткин был человеком одновременно лёгким и ярким: он, кажется, готов был часами поддерживать смешные разговоры, сиять даже в незнакомой компании и странным образом располагал к себе пустой болтовнёй. Ещё он казался вполне искренне заинтересованным моим мнением по поводу кедров, минеральной воды и знания местными школьниками Богословия.

Поразительным образом Лыткина не портили даже ярко-оранжевые штаны с пижонскими стрелками, которые на любом другом мужчине казались бы насмешкой над человечеством.

– Что вам нужно? – резковато спросила я.

Мы как раз вышли к улице Крайней, и я уважительным кивком поздоровалась с шагающим вверх по дороге шаманом Уэмо. Тот вежливо кивнул мне в ответ.

– Как я уже говорил, – Лыткин проводил шамана заинтересованным взглядом, – я расследую престраннейшие события, имевшие место в Дивноводном. О вас я слышал много хорошего, Наталья Алексеевна. Говорят, вы очень верны своему делу…

Я фыркнула. Будто бы жители Дивноводного что-то могли понимать в моём деле и степени верности ему.

– …я хотел обратиться к вам с просьбой помочь мне отыскать покойника.

Я остановилась так резко, что Лыткин сделал два лишних шага, а потом обернулся ко мне со всё тем же увлечённым лицом.

– Вы ведь могли бы? Посвящённые ведь чувствуют умерших в земле?

– Вы хотите найти труп?

– Есть основания предполагать, что где-то в Дивноводном есть тело, погребённое без ритуала. Я мог бы обратиться с этой просьбой к Вере Павловне, но, как вы понимаете…

– Какие основания?

– Письменные свидетельства, – уклончиво ответил Лыткин.

Я покачала головой. Вот уж что я знала хорошо, так это выражение лица свидетеля одержимости, который стремился соврать, будто не замечал ничего подозрительного. Как инквизитор, я предпочитала показывать в ответ фотографии растерзанных жертв Вежского Мясника, в котором из-за таких же добродетельных слепых соседей слишком поздно обнаружили гостя. К слову, из двадцати четырёх соседей по подъезду выжили только трое.

Лыткин казался человеком, которого такие фотографии скорее заинтересуют, чем впечатлят. Впрочем, я так или иначе теперь не носила их с собой.

Ещё я не лезла помогать людям, которые не были со мной полностью честны, даже если они красиво говорили.

– Вы наверняка слышали об обрушении церкви. Десять лет назад? Инженерная ошибка?

Я кивнула и снова зашагала по дороге, но уже медленнее, так, чтобы ему было удобно говорить.

– Погибло четыре человека, да будут с их душами мир и упокоение. Двое местных, они похоронены здесь, в Дивноводном, я первым делом поклонился их могилам…

«Первым делом ты пьянел от кедрового духа», – мысленно поправила его я и сама себе улыбнулась.

– …тело ещё одной погибшей забрали родственники, она похоронена в Стограде. Четвёртый погибший тоже не был местным, в Дивноводное приехала его семья, но тело пропало.

– Вы смеётесь? Как может пропасть тело?

– Никто не знает, – Лыткин картинно развёл руками. Ему самому загадка явно доставляла много удовольствия. – Накануне вечером, как утверждал работник морга, оно мирно лежало в своём холодильнике. А наутро холодильник был пуст.

Я снова нахмурилась. А Лыткин, чрезвычайно довольный собой, сказал:

– Так я зайду за вами после уроков?

🜛🜛🜛

Признаться честно, в школе я в тот день была довольно рассеянна – настолько, что слишком поздно пресекла разгоревшуюся дискуссию о том, можно ли пересчитать всех одержимых, которые вошли в историю, как просветлённые (начала её, конечно же, Соня Чернова).

Увы, но мои мысли были заняты совсем другими материями. Потому что я, как ни старалась, не могла придумать, зачем бы приезжему журналисту втягивать меня в поиск чьего-то трупа, не погребённого по ритуалу, – если только не принять за гипотезу, что этот труп существовал на самом деле.

Рассказанная Лыткином история, без сомнения, была фантасмагорична. Всё, что касается смерти, стараниями государства и Ордена тщательно запротоколировано и окружено порядочным числом мистических и бюрократических ритуалов.

После обнаружения тела первым делом приглашался фельдшер, который констатировал смерть и выписывал об этом бланк. Все бланки нумерованы и собраны в журнал с копировальным листами: экземляр для полиции, экземляр для отчётности и более плотный лист, который крепится к телу.

Дальше труп привозят в морг – едва ли я ошибусь, если скажу, что в местности вроде этой ровно один морг, вероятно, при круглогодичной здравнице имени Афанасьева. Там данные с бирки вносятся в журнал смертей, и это главнейший из документов не то что морга, а едва ли не всего района: по закону не реже чем раз в неделю врач, председатель посёлка и служитель должны собственноручно проверить записи и снятую копию, визировать её и отправить в государственный архив и архив Ордена.

В журнал выписывают всё, что происходит с покойником. Сперва труп ждёт заключения полиции о личности погибшего и о том, требуются ли вскрытие и судебная экспертиза. Затем, когда полиция снимает вопросы по телу, следуют омовение и отпускная молитва. Родственники сообщают, как труп нужно прибрать, и это делает уполномоченный медицинский работник – никому другому не позволено касаться покойника. Наконец, в день погребения гроб забирает служитель, и он отвечает собственной душой за то, что видел в эфире, как тело ушло в очищенную ритуалом землю, а дух вознёсся к высшим слоям.

Невозможно представить, чтобы погибший попал в морг, но не был внесён в журналы. Нельзя предположить, что сквозь защиты проник гость, и тело ушло своими ногами. Двери морга всегда запираются на серебряные замки, которых не может коснуться одержимый. Но самое главное – даже если само по себе исчезновение тела можно попробовать скрыть, на еженедельной сверке журналов никак не могли не заметить, что умерший не был погребён. И чтобы всё Дивноводное не перетряс Орден, здесь нужен был подлог документов на самом высоком уровне.

Либо же дело всё-таки открыли, а потом закрыли… ничего не обнаружив? Просто забыли о потерянном трупе за давностью лет? Инквизиторы тогда должны ездить сюда с проверками не реже раза в квартал.

И кому вообще могло бы понадобиться забирать из морга труп?!

Словом, я легко могла бы не поверить в эту историю, списать её в разряд городских легенд и досужих баек. Я могла бы – если бы не слышала рык.

Где-то там, в глубине Кедрового края, жил могущественный гость. Могло ли ему быть десять лет? Могло; могло и больше, и меньше. И одно дело, если этот гость – природный дух, безразличный к людям.

И совсем другое – если это подселенец в человеческом теле. Потому что люди всегда стремятся к людям, и, значит, однажды это существо обязательно вернётся в Дивноводное. Прежде, чем его остановят, десятилетний мертвец-одержимый соберёт кровавой жатвой больше жертв, чем Вежский Мясник.

Безразличие инквизитора из Ложи в Ерше теперь тоже обретало в моих глазах новое значение. Если здесь действительно скрыли исчезновение тела – или тем более ему поспособствовали, – кто-то в ложе наверняка об этом знал. Может быть, они даже предприняли что-нибудь для того, чтобы гость не вышел к людям. Правда, я никогда не слышала о по-настоящему эффективных способах.

Неужели в Ложе так сильно опасались за свои красивые кресла, чтобы рискнуть жизнями сотен людей?

– …Натлексевна! Натлексевна-а-а!

Я вздрогнула и выплыла из глубин сознания. Моргнула.

– Да. Нюра. Что ты хотела спросить?

– Вы не задали домашнего задания!

На неё кто-то шикнул. Я хмыкнула. И неожиданно для самой себя велела:

– Я хочу рекомендовать вам к прочтению Урок о Марине Влюблённой. Он содержится в Большом Лекционарии, в школьной библиотеке есть несколько экземпляров.

Нюра шлёпнулась на стул и принялась записывать, а Соня в своём углу натянула рукава свитера так, чтобы полностью спрятать пальцы.

– Натлексевна. Это ведь та, что оживила покойного мужа, да?

Меня забавляла эта девочка. Она ничего не могла рассказать о Великих Мыслителях – даже о самых известных, вроде Максима Говорящего, – зато знала о Марине Влюблённой, Урока о которой не было в обычном Лекционарии. В школе его не читали, и даже на службах могли вспоминать только по особому поводу.

Марина, конечно, не могла оживить своего мужа. Люди не возвращаются из мёртвых. Дух всегда уходит навсегда, и нет для него обратной дороги в материальный мир. Но гость, занявший тело её супруга, долго казался ей человеком.

Урок о Марине Влюблённой – страшная история из легендарного прошлого. Теперь уже нельзя сказать, сколько точно в ней исторической правды, а сколько – метафоры, но этот Урок всегда повторяют служителю, когда умирает кто-то из его близких.

Может быть, у этого пропавшего покойника тоже был кто-то, кто не был готов отпустить потерю? Кто-то посвящённый в достаточно высокие ступени, чтобы знать не только Урок, но и достаточно ритуальных знаков?

По крайней мере, я не могла придумать ни одной другой причины украсть труп – так, чтобы местная Ложа стала закрывать на это глаза.

🜛🜛🜛

Лыткин притащил мне взятку: коробку конфет, кокетливо перевязанную розовым бантом, и изящную серебряную иглу с навершием в виде черепа. Я взяла её двумя пальцами и задумчиво разглядела творение неизвестного танатофила. В эфире эта игла не звучала – вещь и вещь, – но чувство, с которым художник исполнил человеческие останки, заслуживало уважения.

– Евгений Викторович Рябов. – Лыткин подал мне руку, и я, убрав конфеты в портфель, положила на сгиб его локтя свою ладонь. – Родился в деревне Чурово, это под Семском в Тайнопольской области, в четыре тысячи восемьсот десятом году. Третий ребёнок из пяти, старший из сыновей. Родители жили хозяйством, отец охотился.

Мы неспешно прогуливались по улице, постепенно спускаясь от школы к мосту, от которого вилась вверх дорожка к купели у источника. Я туда не ходила – деревянный настил был больно скользким, Дима обещал отвести меня к роднику, когда ляжет снег, – зато у моста была неоднократно. Здесь всегда красиво звенели колокольчики, и по пути домой я иногда останавливалась там послушать их и бегущую воду.

– Семья была воцерковлена, маленький Женя посещал службы с восьми лет. Хорошо учился, закончил полных восемь классов в местной школе, в Чурово. Получил отличные характеристики, имел в аттестате единственную четвёрку, по литературе. В восемнадцать лет уехал в Семск, где поступил в медицинский институт. По результатам экзаменов был двенадцатым в списке.

– Так он врач? Какой специализации?

Лыткин посмотрел на меня довольно и картинно развёл руками:

– Увы! Стать врачом Евгению было не суждено. Уже на первом курсе у него завязались отношения с девушкой по имени Станислава. Год спустя она забеременела, молодые поженились. Чтобы обеспечивать молодую семью, Евгений перешёл на совмещённую учёбу, стал в итоге акушером. Какое-то время работал в родильном доме. В тридцать восьмом году получил приглашение работать в Привозной больнице. В ваших местах не было такого?

Я покачала головой. С медициной родного Вежска, как и с медициной вообще, я была почти не знакома: все мои болезни, разумеется, лечили братья и сёстры по Ордену, которые выбрали служение исцелением.

– В Тайнопольской области суровые северные зимы, полярная ночь стоит два месяца в году. При этом немало посёлков и небольших городов, там круглый год идёт добыча. А ещё традиционные народы, оленеводы, рыбацкие общины. Тех же беременных отправляют на большую землю перед закрытием летних дорог, даже на совсем маленьких сроках. Ещё часто детей привозят, они и учатся там же.

Нужно признать, он был хорошим рассказчиком, и слушать его было интересно. Вот уж в чём я не разбиралась совершенно, так это в севере и оленеводах: всё это было для меня совершенно чуждым.

– С мая по сентябрь Привозная больница закрывается. Тогда как раз проводят мойку, мелкий ремонт. На этот период Евгений стал уезжать в Дивноводное на сезонный заработок. Здесь он устроился в пансионат «При ключе», это во-о-он там…

Мы как раз добрались до моста, и Лыткин показал на дорожку. Пансионат у источника сейчас был на зиму.

– Сюда он приезжал три года, был на хорошем счету. Занимал место дежурного фельдшера, регулярно отсылал семье деньги. При обрушении церкви погиб раньше, чем его успели найти.

Я сотворила знак упокоения. Надеюсь, Евгений потерял сознание: много часов медленно умирать под завалами – одна из худших смертей, которые можно себе представить.

– Так что с трупом?

– С телом, – Лыткин поправил меня и тоже сотворил знак. Я кивнула: почтительность к мёртвым была угодна Учению. – Вскоре в Дивноводное прибыли Станислава Михайловна Рябова, вдова Евгения, и Мария Игоревна, его мать. Четырнадцатого мая, на третий день после обрушения, было проведено опознание.

Опознаниями заведовала полиция, проводили его в морге, записи об этом вносят в журнал. Это ещё одно свидетельство, что смерть Рябова должна была быть порядочным образом зарегистрирована.

На мосту красиво звенели колокольчики. Вокруг ручья намерзала ледяная корка: я уже знала, что в некоторые зимы источник промерзал до дна, а в некоторые – нет, и в Дивноводном бегущую воду считали верной приметой удачного будущего года.

– Семья обратилась к городу с просьбой о разрешении перевезти тело, – продолжал тем временем Лыткин. – Им обещали содействие, они получили документы, в Чурове готовились к похоронам. Было решено, что Евгений найдёт свой покой на родной земле. Но в Чурово он не вернулся.

– Тело могло пропасть при транспортировке, – задумчиво сказала я. – Перевозка – это риски. Даже если с поездом следует служитель, нельзя исключить подселение гостя, и тогда труп иногда приходится уничтожить.

– Евгения Рябова даже не погрузили в машину. – Лыткин усмехнулся. – Транспорт назначили на семнадцатое мая, но к семнадцатому мая тело исчезло. Есть объяснительная сотрудницы морга, протоколы Ордена. Всё это выдали семье, я видел документы, когда посещал Рябовых.

Я глянула на него с уважением. Если этот человек действительно ездил в Семск, чтобы пообщаться с вдовой, он серьёзно относился к своей работе.

– Можно поговорить с местными, – предложила я. – С водителями, с работниками. В посёлке наверняка болтают.

– Я занимаюсь этим, – коротко ответил он.

С учётом того, что я слышала от Марфы Валерьевны, разговоры пока продвигались не очень хорошо.

– Ладно, – я вздохнула. – Допустим, труп бесследно исчез. Может, закопан в Дивноводном, может, его давно увезли Бог знает куда. Чего вы хотите от меня?

– Марии Игоревне было видение.

– Видение, – с выражением повторила я.

В Ордене не принято слишком уж доверять видениям, особенно – видениям простых людей. Иногда Бог посылает нам откровения, но куда чаще люди принимают за откровения собственные фантазии.

– Видение, – невозмутимо повторил Лыткин. – В нём Евгений сказал матери не беспокоиться о нём, потому что его дух ушёл ввысь, а тело обрело последний приют в Дивноводном. Ещё Евгений просил передать жене и детям, что он любил их и всегда будет любить, а ещё рассказал о счёте в ДолБанке, на котором держал накопления на чёрный день. В семье никто не знал об этом счёте, но вдова обратилась в банк и действительно получила деньги. Поэтому в семье считают, что видение подлинное.

– Возможно, – я не была убеждена, что это не было игрой подсознания.

– Я беседовал с несколькими служителями, и они уверили меня, что тело может обрести вечный приют только в границах кладбища. Это верно?

– В общих чертах.

– Значит, может быть, что неизвестный похититель принёс и закопал тело на кладбище Дивноводного?

– Теоретически.

– Тогда в земле остался след лишней могилы. Вы могли бы его почувствовать?

Я была посвящённой одиннадцатого уровня. Вера Павловна едва ли смогла бы почувствовать след десятилетней давности, но я? Я, конечно, могла.

Правда, здесь была кое-какая проблема.

– Вы предлагаете мне пересчитать все тела на кладбище и сравнить их с надгробиями?

Лыткин лучился энтузиазмом:

– Так вы бы могли?

– Их две тысячи штук, – отчеканила я. – Две тысячи захоронений. Вы предлагаете мне пересчитать их все?!

Он помялся.

– Это очень затруднительно?..

– Да. Да, это очень затруднительно. Чрезвычайно. Но, знаете… я подумаю.