Текст книги "Дивные воды (СИ)"
Автор книги: Юля Тихая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)
Мраморные полы кое-где перекрывали листы фанеры. На стене огромный мозаичный пейзаж с кедрами и стоящим среди деревьев тигром – но кое-где фрагменты выпали, и там в мозаике зияли тёмные дыры. Рядом с изящным декоративным вазоном были навалены швабры.
– Здесь были княжеские ванны. Своё крыльцо, – Дима махнул куда-то в сторону, но я не поняла, на что именно он показывал, – свои гостиные. Сюда не допускались посторонние.
– Белозёровы?
– А? Нет, Белозёровы здесь недавно. Павильон строили Никитины, ему лет сто пятьдесят.
Я кивнула. Тогда фамилия значила больше, чем сейчас: теперь-то от княжеского влияния оставались только деньги и длинная родословная, но в высоких кругах всё ещё было принято похваляться происхождением.
Наконец Дима отпер комнату с ванной, первым шагнул в темноту и раздвинул полотна, которыми занавесили окна. Розетка для люстры зияла пустотой, из которой торчал одинокий провод в синей изоленте.
Я не очень представляла, как богатые бездельники проводят время в подобных местах. Я бывала в городской бане, но обычно не засиживалась там долго: так, прожарить кости, нырнуть в холодное, да и всё на этом. Павильон в Дивноводном был построен с совсем другой задумкой. В комнате с мозаикой и швабрами, наверное, отдыхали, смаковали минеральные воды, ели виноград, вели разговоры. Где-то за запертыми дверями были парная и купель. А здесь принимали ванны – солёные, радоновые, какие-нибудь ещё; из кранов с изящными бронзовыми ручками вода била в ныне пожелтевшее дно, и отдыхающий ложился в воду и расслаблялся после трудов праведных.
Ванн было две, по одной перед каждым окном, а из декора здесь сохранились только карнизы в узорах. Одну из стен неровно закрасили серым – в углах из-под краски виднелись следы росписи.
Но главное было, конечно, на полу. Между двумя ваннами был вычерчен круг, плотно заполненный знаками и чертами. Дима обошёл его, не пересекая линий, и теперь, прищурившись, разглядывал узор от окна.
Я присела на корточки. Провела пальцем по полу – пыльно, и пыль липкая и не стирается до конца. Когда комнату решат приводить в порядок, кому-то придётся немало посидеть здесь с щёткой…
«Или не придётся», – мрачно подумала я, тронув линию ногтём.
Она была не нарисована – прорезана в камне. Разрез был глубиной не меньше полусантиметра, и выполнили его весьма профессионально, очень ровно. Я не смогла найти ни сколов, ни неровностей.
– У вас есть что-нибудь острое и тонкое?
Дима пошлёпал себя по карманам, порылся, но не смог найти ничего интереснее ключей, слишком широких для моих целей. Кольцо, на котором они висели, тоже оказалось слишком толстым.
Я вздохнула. Мне стоило бы, как порядочному инквизитору, иметь при себе какой-нибудь инструментарий! Но я взяла только тетрадь, карандаш и книгу, как будто служила только сознанием, но не руками.
Сосредоточилась. Эфир принял меня легко, я всё равно что нырнула солёную воду, что сама держит тебя и качает на своих волнах. Россыпь цветных пятен, лучи света, тени и искры, следы и чистые идеи – жалкое человеческое понимание того, как видит наш мир Бог. Здесь есть только воля и План, и во мне даже теперь достаточно силы, чтобы…
Я потянула серебро из своего браслета, формируя длинную иглу, отломила её от остального металла, покрутила в пальцах. Открыла глаза.
Дима смотрел на серебро с восхищением.
Я ковырнула линию. Растёрла между пальцами грязь. Просто пыль, смешанная с маслом, немного воска, тушь. Наша тушь, из Ордена: её легко отличить по лёгкому покалыванию ляписа.
– Как давно это здесь?
– Никто толком не знает, – Дима расслабленно откинулся на подоконник и заложил руки в карманы штанов. – Никитинский флигель долго стоял пустым, его открыли лет пять назад, тогда и нашли эту штуку. Она опасная?
– Ритуальные круги не несут вреда сами по себе, – рассеянно сказала я, устраиваясь на борту ванны и доставая тетрадь. Карандашные линии ложились на лист одна за другой; я перечерчивала сегмент, мысленно разделяя хитросплетение черт на знакомые смыслы. – Отдельные знаки могут долго хранить в себе отблески силы, но круг работает, только если внутри него стоит посвящённый. Нужно намерение, воля, концентрация, умение превратить мысль в энергию… без этого просто красивый рисунок. Ему лет пятьдесят, я думаю.
– Пятьдесят?
– Или больше, – я старалась говорить расслабленно, хотя то, во что складывались линии, меньше всего способствовало расслаблению. – Судя по стилистике черт… есть некоторые различия… Сюда приглашали людей из Ордена?
– Вера Павловна смотрела.
Я догадывалась, что могла сказать Вера Павловна. Одно из двух: либо что нужно пригласить кого-то, кто лучше читает знаки, либо что это «ничего особенного». Посвящённая четвёртой ступени едва ли смогла бы разобрать здесь больше общего благословения.
– Больше никто?
– Вы, – обезоруживающе улыбнулся Дима.
Я. Я смотрела. Спустя пять лет после обнаружения – на узор наконец-то посмотрел кто-то, кто мог его понять; кто-то, кто совершенно случайно оказался в Дивноводном. А в Ложе Ерша даже отвечают на звонки, но это совершенно ничем не помогает.
– Так что оно делает?
– Мне нужно будет посидеть с книгами, – уклончиво сказала я, проверяя, верно ли перерисовала центральную часть. – Комнату пока не открывайте.
Глава 11. Желать невозможного
Дома я, отговорившись небывалым энтузиазмом по поводу вечера над ритуальными узорами, заперла двери и зажгла свечи вместо электрического света. Расстелила на полу самое пушистое из полотенец, поставила на стуле зеркало. Опустилась перед ним на колени, села на пятки, расправила спину позвонок за позвонком, устремила макушку вверх, в небо, к космосу, к Его обители. Позволила силе свободно течь через моё тело.
Капля за каплей она падала на мою макушку. Кружилась водоворотом внутри головы, омывала собой глаза, которые видят больше, чем обычные глаза, и уши, которые слышат больше, чем обычные уши, и нос, который чует больше, чем обычный нос, и язык, который произносит слова, что имеют особый вес. Сила скапливалась и собиралась озером. Я пила её, как умирающий от жажды глотает воду. Сила текла по горлу, сбегала холодным ручьём вдоль хребта. Расходилась по моим венам, пульсировала в моём сердце, собиралась в животе солнцем. Утекала в землю, растворялась в ней, уносила с собой тревоги и слабости, возвращала меня в первобытную связь со всем миром вокруг.
Я открыла глаза и нашла взглядом зеркало. В неровном свете свечей лицо казалось бледным, а глаза – почти зелёными. Я смотрела в них, не моргая, погружаясь в темноту собственного зрачка, долго, долго, долго…
Это одно из самых первых упражнений, которые дают ученикам, желающим избрать для себя стезю Тайного знания. Казалось бы – всего лишь взгляд, всего лишь зеркало. Но этот взгляд требует того, чтобы воля и мысль были сильнее привычек тела. Мы подчиняем сознанию материю, но прежде всего подчиняем самих себя. Как можно изменить мир, если не умеешь всего-то перестать моргать?
Мы начинаем с минуты, переходим затем к двум, пяти, десяти… часу. Первые месяцы учения я ходила с красными глазами, всё равно что изрезанными песком. Но это прошло, и теперь в упражнениях я находила утешение.
Я тонула в черноте собственного зрачка и находила опору в печатях Ордена. Я росла от них, из глубины; я поднималась выше, и выше, и выше, сливаясь с эфиром, охватывая своим чувством всё больше и дальше. Это всё равно, что растягивать мышцы; это всё равно, что…
В висок ударило раскалённой спицей, и я, оглохнув от боли, вывалилась из царства духа в скрюченное на полу тело.
Несколько мгновений я лежала, не шевелясь. Глаза всё ещё были распахнуты, но я не могла даже осознать, что именно вижу. Спица, прошившая меня насквозь, исчезла, оставив только странное горячее ощущение внутри.
Я моргнула. Я знала, что мои глаза видят. Я знала, что по высохшим склерам расплываются слёзы, неся холод и успокоение. Я знала это – но не чувствовала.
Себя пришлось собирать в обратном порядке, снизу вверх: пошевелить пальцами затёкших ног, поскрипеть коленом, найти своим вниманием копчик. Я не смогла удержать позы – неожиданным ударом боли меня завалило на бок, и теперь от этого болела поясница. Я поднималась выше, двинула руками, возвращая себе равновесие. Опёрлась на ладони. Села.
Пальцами размяла виски – и наконец-то осознала, что всё это время смотрела на стул, на котором стояло зеркало.
В нём я отражалась растрёпаннее и ещё бледнее обычного. В полутьме – от моих свечей осталась лишь пара огарков, – глаза казались чёрными, и в них нельзя было различить зрачка.
Я заставила себя глубоко дышать.
Это теперь – мой предел? Это – то, на что хватает теперь служительницы Ордена?
Сколько я смогла просидеть – час, полтора? Два, может быть, но едва ли больше. Как высоко я смогла подняться? Как широко раскинулось моё чувство?
В свой первый день в Дивноводном я услышала рык. Далеко, глубоко, на самой границе чувствительности.
Тогда это была граница.
Где моя граница теперь?
Я снова растёрла пальцами виски.
Всякий, кто начинает служение, предупреждён о своём будущем. Мы постигаем учение, всё больше и больше погружаемся в магику, превращаем своё сознание в совершенное орудие. Проходим испытания, становясь прочнее и сильнее. Поднимаемся по ступеням посвящения.
Лучшие из лучших навсегла остаются на этой лестнице. Они входят в Магистериум, они слышат каждое движение эфира, они сминают ткань бытия пальцами и исполняют Божественную Волю во всей её полноте – потому что лучше всех других людей способны её понять.
Мне пророчили это будущее. Я верила в то, что родилась ради этого. Я была глупа, во мне говорила гордыня; План приготовил для меня совсем другую судьбу.
Одиннадцатая ступень стала для меня последней. Непройденное посвящение сделало меня одной из тысяч служителей, что принесли в Орден свои силу и волю и достигли своего апогея.
После пика всегда следует спад. Добравшись до своей собственной вершины, всякий служитель, не сумевший стать магистром, медленно становится всего лишь хорошо выученным человеком. Частью Ордена – но больше не частью его силы.
Это не плохая судьба, нет. Огромное число служений не требуют ничего, кроме понимания эфира. Я могла бы продолжить свой путь инквизитора, избавиться от привычки полагаться на браслеты, больше творить словом и знаками, меньше обращаться к изменению. Мои знания хорошо послужили бы Ордену.
Вместо этого я была здесь, в Дивноводном, где от меня вообще не требовалось ничего, кроме проверки детской писанины и разговоров о законах бытия. И что-то во мне отчаянно верило, что если я не буду слишком напрягать силу, она не уйдёт слишком уж быстро.
Она уходила куда быстрее, чем я могла бы бояться.
Даже серебряная игла стоила мне сегодня дороже, чем я привыкла. Эфир стал для меня слишком велик. Ещё немного, и всё, что мне останется – это умение гадать на погоду и читать знаки.
Это уже немало. Но сегодня я не была рада прочесть написанное.
🜛🜛🜛
– Невозможно… не могу больше…
– Это возможно, Наташа. Тебе следует приложить больше старания.
Я киваю, давя обидные слёзы. Мне девятнадцать, я третий год в учении, я поднялась на четвёртую ступень, и моей воле открыт целый мир. В этом мире свои законы, которые нельзя понять непосвящённому, и даже посвящённый понимает их не сразу. Василий Сергеевич учит меня управляться с серебром, и сегодня я снова стою перед ним с обожжёнными до черноты руками.
– Не бывает учения без боли, не бывает открытия без отчаяния, не бывает нового без…
«…и серебра без примеси не бывает тоже».
Я молчу. Василий Сергеевич ещё довольно молод, но, по обычаю всех наставников Ордена, любит сложные путаные речи и в каждой слабости ученика видит его желание навсегда покинуть Ложу.
А главная благодетель служителя – терпение. Прежде всего ты должен посвятить себя цели и отставить ради неё другие пустые стремления. Эфир открывается лишь смиренным.
В число пустых стремлений входит и стремление не иметь в коже жжёных дыр, поэтому сейчас Василий Сергеевич смотрит на мои руки без удивления и без сочувствия.
Мы начали работать с серебром только неделю назад. Простое серебро, то, из которого делают украшения, покоряется воле не сразу. Сперва должно очистить тело и душу, стать достойным этого серебра. Для этого берут серебро кислое, то, что похоже на стеклянное крошево, то, из которого врачи делают ляписный карандаш и им прижигают бородавки и обрабатывают раны. От ляписа на коже остаются чёрные следы, будто ты вымазался в угле. Если же держать ляпис на ладони долго, то…
Руки горят. Я умею усмирять боль, но сейчас мне хочется только выть от расползающейся по коже отравы.
– Гости боятся всякого серебра, – размеренно говорит Василий Сергеевич, придвигая ко мне склянку. – Серебро вычищает грехи и всякую грязь из души и тела, и когда ты сможешь подчинить себе…
Мне кажется, в моей ладони сквозная дыра. Чёрные лохмотья, белые осколки костей, жжёное мясо, а через ладонь можно увидеть стол. Это неправда: на ладонях всего лишь обугленные чёрные пятна, на левой страшнее, чем на правой.
Стыдно, но руки дрожат, когда я насыпаю на пальцы ляпис. Это часть учения, это часть Плана. Не бывает свершения без страдания, не бывает открытия без отчаяния, не бывает могущества без цены, не бывает серебра без…
– Это невозможно, Наташа.
– Почему? Так не должно быть, он…
– Ты говоришь дурные вещи. Наша работа лишь в том, чтобы отличать невозможное от возможного. Этого будет довольно.
Я киваю, стискивая зубы. Он, конечно же, прав. Василий Сергеевич занимается со мной восьмой год и за это время стал мне ближе родного отца.
– Не бывает жизни без потери, не бывает греха без искупления, не бывает гостя без…
«…и экзорцизма без смерти не бывает тоже».
Мальчик, которого нам привезли сегодня, ещё совсем юн: ему лет, может быть, восемнадцать. Его родители не смогли объяснить толком, как началась его болезнь, и куда они тогда смотрели. У мальчика ломается голос и голубые глаза, он любит приключенческие фильмы и запечённую курицу с картошкой.
Ещё в нём живёт тварь, и эта тварь не любит никого и ничего.
Мы держим мальчика в каменном мешке, связанным по рукам и ногам – гость внутри него уже однажды рванул решётку так, что порвал связки хрупкого человеческого тела. Тварь утробно воет и алкает крови. Мы кружим вокруг мальчика час за часом и примеряем на него ритуалы.
Служителю ничего не стоит смять свой серебряный браслет руками, сделать из него вазу или клинок или даже превратить в птицу. Но больше, чем человеческая воля, над эфиром и материей властен Божественный План.
Мы можем менять то, что безразлично Плану. Мы легко можем исправить ошибку и вернуть нарушенное в согласие с Ним. Иногда мы можем попросить у Плана небольших отступлений и заплатить за это своей силой. Но нет ни в ком такой силы, чтобы совсем нарушить Его волю.
Это лучше других знают служители исцелением: то, что людям кажется одной и той же болезнью, может лечиться совсем легко или очень трудно, а иногда даже не лечиться совсем – если время, отмеренное человеку Планом, уже истекло.
Инквизиторы знают об этом тоже. Есть простое, есть сложное, но есть – невозможное.
– Это невозможно, – тихо соглашаюсь я.
Мы уберём гостя, но не сможем сохранить человека.
– Поговори с родственниками, – говорит мне учитель.
Стыдно, но руки дрожат, когда я выхожу в коридор. Это часть природы, это часть Плана. Не бывает жизни без потери, не бывает греха без искупления, не бывает экзорцизма без…
– Всё возможно, Наташа! Ты не видишь разве?! Ты слепа! Это возможно! Это возможно!
– Тише, тише… не нужно, не нужно. Сидите… всё хорошо. Давайте я позову Анечку?
– Ты не слушаешь, Наташа.
– Я слушаю. Не вставайте.
Я поправляю одеяло и выхожу в коридор, в короткое мгновение слабости зажимая переносицу пальцами.
Анечка – не служительница и ничего не знает о магике. Вместе с тем Анечка – настоящая волшебница с легчайшей рукой, а её уколы быстро приносят покой без боли даже тем, кто когда-то умел пить кислое серебро.
– Мне казались гости, – неразборчиво шепчет Василий Сергеевич. Худые бледные пальцы нервно перебирают одеяло. – Мне всё время казались гости, даже там, где их не было. Болезненная игра сознания, безумие от уходящей силы… двадцать лет пустоты… и теперь меня сжирает.
Он закашливается и кашляет долго. Я снова поправляю одеяло. Василий Сергеевич щурится – он окончательно ослеп только в прошлом месяце и пока плохо понимает это.
– Она могла бы и не уйти, – шепчет он. – Моя сила. Она могла бы и не уйти. Вокруг столько силы, Наташа… я мог бы черпать её и никогда не увидеть дна… это возможно! Всё возможно! Ты не видишь разве?! Ты слепа!
– Это греховно, – мягко говорю я. – Наша работа в том, чтобы…
– Не бывает невозможного без силы, не бывает возможного без воли, не бывает свершений без жертвы, не бывает греха без…
Не бывает магии без серебра.
🜛🜛🜛
Ночью я спала беспокойно: то забывалась дрёмой, то подскакивала на кровати с суматошно колотящимся сердцем. Глубоко дышала. Отпускала сознание в эфир – нижние его слои, те, что может понять даже человек, не прошедший посвящения. Растворялась в мерцании световых пятен и чистых абстракциях. Проваливалась в дрёму – чтобы снова распахнуть глаза двадцать минут спустя.
Эфир был тих. В нём не звучало даже эха от рыка.
Могло ли мне всё-таки показаться тогда? Как Василию Сергеевичу годами казались гости, как целителю Суханову казались болезни. Может быть, я просто схожу с ума, и истинная моя цель в Дивноводном – дышать целебным воздухом, чтобы привести свой дух в смирение.
Я пихнула кулак под подушку и перевернулась на другой бок.
Гости с ним, с рыком. Но ритуальный круг!
С другой стороны – я постаралась воззвать к холодной и рациональной части собственного разума, – с другой стороны, ритуальному кругу было по меньшей мере несколько десятков лет. Как и, вероятнее всего, существу, живущему в глубине Кедрового края. И за всё это время ничего не случилось. Как не случится и теперь, волнуюсь я или нет.
На самом деле я могла бы гордиться собой. Далеко не любой служитель смог бы понять смысл за тем ритуальным рисунком. Хотя каждый узор составлен из черт и знаков, и всякий знак и черта имеют свой смысл, расшифровать чужую задумку не всегда бывает легко. Ритуал куда больше похож не на аккуратно составленное предложение, а на сваленные в кучу слова, среди которых ещё нужно найти то, что идёт раньше всех остальных.
Я провозилась бы несколько дней, если бы не узнала узор безо всяких разборов. Я видела его раньше – такие вещи показывают посвящённым, когда они достигают десятой ступени. Тогда мы говорим с наставниками о соблазнах.
Там, в Никитинской гостиной, кто-то черпал силу. Не из Ордена, не из Учения, не из собственной веры, как полагается служителю; из воды.
Всё в нашем мире составлено из эфира, и всё изменимо через эфир. Легче всего подчинить своей мысли невидимое, неосуществлённое – скажем, греховное желание, или поступок, который ты ещё не совершил, или погоду, для которой ещё не составлен прогноз. Чем более вещественно твоё желание, тем больше силы нужно в него вложить.
Часто это такая сила, какой не бывает у человека. И тогда эту силу нужно откуда-нибудь взять.
Для этого и существует Орден. Он собран из сотен Лож, всякая Ложа создана тысячами людей. Каждый из них принёс в Ложу свою мысль, свою волю, горящий внутри огонь стремления. Мы все связаны с ними – и пока ты поднимаешься по ступеням, вокруг тебя великое множество служителей настоящего и прошлого, готовых подставить тебе плечо. Ты черпаешь силу из этой связи, и, добравшись до своего последнего посвящения, сам становишься не творцом, а чужим помощником.
Тогда всё больше вещей, что раньше казались такими простыми, становятся для тебя вдруг недостижимыми. Я совру, если скажу, что это не мучительно.
В мире великое множество служений. Вейский шаман Уэмо тоже с чем-то связан и черпает откуда-то своё умение предсказывать грозу и понимать кошек. Но ни одному человеку нельзя стоять перед силой в одиночку, если только он не хочет быть однажды сломанным её притяжением.
Я не могла вспомнить среди князей Никитиных одержимых. Но если кто-то из них – или кто-то из их приближенных, – черпал дурную силу, мне стоит узнать, кто это был. Даже если это было давно.
Я гневно встряхнула подушку, похлопала по ней ладонями. Тяжело уронила голову. Заворочалась, перелегла на один бок, потом на другой. Прикусила костяшки пальцев.
Кровать скрипела. Эфир молчал.
🜛🜛🜛
По четвергам мои классы начинались с двух, но я предпочитала приходить в школу заранее, чтобы спокойно пообедать в столовой, разложить свои заметки и расчертить на доске узор, который мы с ребятами станем разбирать сегодня. Уже в двенадцать часов я замоталась в шарф, заперла дверь и натянула варежки, аккуратно спустилась по скользкому крыльцу и зябко поёжилась от холода.
В Дивноводном уже пахло зимой. Я слышала от местных, что странные разбитые близкими горами ветра приносят морозы и метели одним днём, и только вейский шаман умеет сказать, когда точно этот день настанет. Потом те же ветра так же быстро забирают зиму с собой.
Я с сомнением посмотрела в небо и принюхалась, пытаясь отыскать в эфире близкий снег – уж для этого-то моей силы должно быть достаточно! За этим занятием я пропустила, что не одна здесь: рядом с моей калиткой, оперевшись локтями на забор, стоял мужчина.
Ему было ближе к сорока, из-под ушанки выглядывали светлые волосы, а на лице самым заметным элементом были густые усы щёткой. Весьма высокий, с живыми глазами, незнакомец смотрел прямо на меня.
– Наталья Алексеевна! – он всплеснул руками, такой жизнерадостный, что на него больно было смотреть. – Какая чудесная встреча! Очень рад, всенепременно рад, наслышан! Мне чрезвычайно вас рекомендовали!
«Абсолютно случайная встреча», – мрачно подумала я. Разумеется, он ждал меня здесь, подпирал забор, пока я не вышла.
Я толкнула калитку, аккуратно затворила её за собой и посмотрела на мужчину исподлобья. Он наконец опомнился и протянул мне руку:
– Лыткин. Илья Вязеславович Лыткин. Журналист-расследователь. Вы ведь не откажетесь ответить на пару-тройку моих вопросов?
– Я тороплюсь, – руку я пожала коротко.
– Мы можем встретиться вечером! Что скажете? Зайду к вам сегодня после шести, это время будет вам удобно? Угощу замечательным…
– Что вы расследуете?
Если я надеялась, что Лыткин смутится, я, конечно, ни капли не разбиралась в людях. Лыткин просиял.
– Страннейшие, таинственные события на этой земле! Или скажете, вы не замечали в Дивноводном ничего подозрительного?
