Текст книги "Дивные воды (СИ)"
Автор книги: Юля Тихая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)
Глава 9. Двойственность всего сущего
– Натлексевна!
– Натлексевна-а-а!
Я подняла расфокусированный взгляд и заморгала от того, что мне под нос пихнули что-то чёрное и пушистое. Оно дурно пахло.
Люди боятся инквизиторов. К сожалению, детям Дивноводного об этом рассказать забыли. Если на первой встрече они прятались от вопросов и робели под взглядом Петра Васильевича, то всего пару недель спустя совершенно лишились почтительности.
– Натальлексевна, – девочка очень серьёзно поправила очки, – мы подготовили образец!
Всего их было человек десять – в основном из группы посильнее, почти все бойкие и болтливые. Девочка в очках была Нюрой Мухиной, старостой класса и бессменной ведущей школьных праздников. Чёрное и пушистое притащил Володя Петухов, а Соня, племянница вейского шамана, держала в руках свечи.
– Образец чего? – строго спросила я.
– Так тела!
И Володя снова пихнул чёрное и пушистое мне в лицо.
Оно оказалось кошкой – весьма облезлой и безнадёжно дохлой. Труп был свежий и ещё не успел всерьёз завоняться, но и лавандовой свежестью не благоухал.
– Как, – я отвела Володины руки подальше, чтобы не говорить мёртвой кошке в пасть, – как именно вы её подготовили?
Мои школьники были куда старше того безумного возраста, когда можно по незнанию причинить боль животному. Если кто-то из них убил кошку, это будет не детской шалостью, а грехом – и я прослежу за тем, чтобы они ответили за него так, как полагается.
– Это моя кошка, – сказала Соня Чернова, глядя на меня исподлобья. – Она умерла.
– Сама? – с нажимом спросила я.
Девчонка вспыхнула и набычилась. Я вздохнула – и прикрыла глаза.
Эфир хранит в себе следы всего, что было, и всего, что будет. Есть служители, которые посвящают всю свою жизнь расшифровке этих следов. Это особое сложное умение, требующее глубочайшего понимания символики и законов бытия; я владела им на невысоком уровне.
Тем не менее, я была посвящённой одиннадцатой ступени, едва прошедшей пик силы. Определить причину смерти по свежему трупу я умела ещё пять лет назад.
Тонкие слои легко приняли моё сознание.
Глубокий вдох – медленный выдох: я растворяюсь в свете и пустоте, становлюсь их тенью и частью Божественного Замысла. Поднимаюсь выше, позволяя своей душе соприкоснуться с невидимым и непредставимым. Нахожу своим чувством тень близкой смерти – и раскручиваю её медленно, виток за витком.
Марево в моей голове дрожит. Эфир дышит, мыльные пузыри ощущений лопаются о мою кожу и звенят колокольчиками.
– Кошке было шестнадцать лет, – негромко сказала я, всё ещё плавая в ощущениях. – Она погибла своей смертью, прожив столько, сколько отмерил ей План, и ещё немного. Отрадно, что мне придётся говорить с вами только о надругательстве над телом, а не о грехе смертоубийства.
Я открыла глаза. Нюра выглядела пристыженной; с Володи всё стекало, как с гуся вода. Ксенька шевелила губами, явно придумывая оправдания. Соня Чернова так и смотрела на меня из-под бровей.
– Мы для того и пришли, – сказала она без выражения. – Чтобы вы её отпели.
– Я?!
– Это образец, – Нюра растянула губы улыбкой. – Для похоронного обряда. В учебных целях!
Я обвела их взглядом. Школьники толпились вокруг меня со своей дохлой кошкой так, слово я преподавала не Тайное знание, а какую-нибудь музыку, и вот прямо сейчас собиралась взгромоздить на колено баян и сыграть что-нибудь эдакое.
Похоронный обряд мы разбирали несколько дней назад: разумеется, ученики не раз и не два наблюдали его своими глазами, но горюющие на похоронах редко дают себе труд задуматься о мистической природе происходящего. А вот смерть кошки, даже если кошку было очень жаль, не мешала ребятам думать о вышнем.
«Или о низшем», – вздохнула я.
Потому что в глазах вокруг меня сверкали азарт и любопытство, а вовсе не желание поразмыслить над преходящестью всякого обстоятельства, в котором бывает заключён дух, – включая, конечно, и саму жизнь.
Я скрестила руки на груди:
– Ну, приступайте.
К чести ребят, растерялись они ненадолго. Нюра бойко перечислила главные цели обряда: чтобы дух почившего нашёл свою дорогу в верхние слои, это во-первых; и чтобы тело не стало обителью для гостя, это во-вторых.
Природе свойственна дуальность. Как есть светлое и тёмное, мужское и женское, так всякие явления бывают противопоставлены друг другу, оставаясь при том частями одного целого. Свобода души и свобода тела; плоть уходит в землю и разлагается, но дух поднимается ввысь и собирается из рассеянного облака света в чистое сияние. Каждая часть этой пары скрывала в себе свой собственный дуализм: душе следовало открыть врата освобождающей песнью и дать опору свечным кругом.
Всякий природный закон повторяется внутри себя, от общего к частному, и порядок вещей сворачивается вечным фракталом, как ветвь папоротника.
Хоронить полагалось на кладбище, на котором каждая новая могила обрядом привязывалась служителем ко всем уже существующим – это делало защиту от гостей надёжнее. К счастью, тащить «образец» на кладбище Дивноводного никто всё-таки не собирался. Петя уважительно подал мне пальто, и я, всё ещё не веря, что позволила втащить меня в эту ерунду, пошла вслед за оживлённо обсуждающими детали школьниками на задний двор.
Кто-то раздобыл лопату, Ксенька притащила откуда-то полотенце (надеюсь, что не из столовой, или что по крайней мере его потом не подложат тихонько обратно). Вокруг установили свечи, Нюра листала песенник. Соня сидела на корточках и гладила кошку по морде.
– Её дух уже ушёл, – негромко сказала я ей, краем глаза наблюдая за тем, как ребята повторяют порядок ритуальных действий. – Она уже не с нами.
– Я знаю, – буркнула Соня.
– Ты проводила её, – так же мягко говорила я. – Верно?
– Я… сказала пару слов.
– Слова – это форма для душевного движения. Остриё сознания. Оно позволяет нам управлять намерениями точнее и тоньше, но первична – воля. Ты умеешь сделать свою мысль действием. Это хороший навык для служительницы.
Девочка посмотрела на меня, как на дуру.
– Меня научил дядя.
– Он тоже мог бы стать хорошим служителем.
– Но тушку он велел сжечь!
Я вздохнула. Сжечь – это хороший способ защитить тело от гостей; надёжнее кладбища, откровенно говоря. Но из земли душа может уходить ввысь столько, сколько потребуется: годами, иногда и десятилетиями. А провожать умеет не каждый служитель – да и прибирать тела иногда приходится и простым людям.
– Дядя не станет меня учить, – сказала девочка, когда условные похороны кошки почти подошли к концу. – По-настоящему.
«Я не вожу девчонок по тёмным комнатам», – сказал мне шаман Уэмо.
– Он не станет, – я кивнула. – Я могу.
🜛🜛🜛
«Похороны» прошли неплохо. Никто, конечно, не произносил слов и не рисовал жестов – это было бы кощунственно, – но саму структуру ритуала ребята воспроизвели уверенно, и смысл действий разобрали на вполне приемлемом уровне. Кошку предали земле, а потом Соня зажгла над могилкой спичку и держала её, пока огонь не опалил пальцы.
Я смотрела на неё в эфире и молчала. Если она захочет – она придёт.
Над Дивноводным понемногу густел вечер. Темнело по-ноябрьски рано; хотя сумерки висели здесь непривычно долго, уже сейчас мне приходилось немного напрягать глаза, чтобы различать ветви деревьев. Был понедельник, и дома меня ждали остывшая печь, вчерашний хлеб и намерение варить чечевичный суп, которое слабело с каждой минутой.
Я не сомневалась: я зажгу свет, и уже через пять минут негромко стукнет калитка. Дима наколет дров и принесёт в прихожую полное ведро, поцокает языком у печи, сунет нос в бак для воды. Потом вытянет ноги на моей крошечной кухне и будет рассказывать байки о безымянных пациентах из времён практики в городской больнице, а я буду пить чай и жмуриться, как Арсу над миской сметаны.
Боже, я избрала служение Тебе, но меня ослепила гордыня: все эти несколько недель мне просто нравилось слушать его болтовню и рассказывать о мистике, и в наших вечерах я не видела совершенно ничего странного.
– Я пойду тогда, – исподлобья сказала мне Соня Чернова. У её ног был высыпан десяток догоревших спичек. – Доброго вечера, Натлексевна.
– Доброго вечера, – эхом отозвалась я.
И заставила себя выйти из уютной тени уснувших на зиму яблонь.
В школе на первом этаже ещё было людно: в спортзале мальчишки выпендривались друг перед другом на брусьях, в нескольких классах шли уроки, а в коридоре второго этажа уныло завывал хор. Я постояла немного в дверях, порываясь то снять шарф, то запахнуть его плотнее. Наконец стянула пальто, сунула нос в столовую.
Почти все кастрюли были пусты, единственная работница намывала плиту. Но на раздаче стояли стаканы с компотами, а на подносе под полотенцем были выложены жареные пирожки – всего по пятнадцать сколов штука.
Я взяла сразу два, с картошкой и с повидлом. А потом удачно поймала в дверях Петра Васильевича и попросилась в библиотеку.
Он смотрел на меня с сомнением и поглядывал на часы. Я клятвенно обещала закрыть двери собственноручно, занести ключи к нему домой и передать из рук в руки.
– Только из уважения к вам, – вздохнул Пётр Васильевич. – Только для вас, Наталья Алексеевна.
Я поблагодарила и нарисовала в воздухе короткий знак.
Ничего особенно интересного в библиотеке не было: учебники, хрестоматии, классическая литература и несколько сборников сказок для младших ребят. Электрические лампы давали холодный и слишком яркий, режущий глаза свет; пахло сухостью и старыми книгами.
Я прошла между полок, бездумно гладя пальцами корешки.
Что я делаю? Почему? Зачем?
Мы прекрасно общались с Димой много дней. Тогда я была почти преступно слепа и не замечала знаков, даже весьма прозрачных, но теперь я прозрела. Мои глаза открыты, я вижу ими столь же ясно, сколь ясно я слышу эфир своим чувством.
Пусть даже в первый момент несвоевременное открытие – в связи с Димой, шишками, вечерними визитами и держанием за руки, – ввело меня в затруднение. Следовало ли мне пресечь всё это на корню? Или встречаться с простым человеком без оглядки на собственные приоритеты? У обоих вариантов были свои преимущества и недостатки; такова двойственная природа вещей…
Мне совершенно точно не следовало позорно прятаться в библиотеке. Я должна была просто поговорить с ним, как говорят о таких вещах взрослые люди – откровенно и честно. Именно так поступают все, кто уважает себя и других.
К сожалению, я так и не могла определиться, что именно мне следует сказать – и, главное, как.
Почему вообще я придаю всему этому такое значение? Как будто инквизитор не может позволить себе небольшую интрижку с симпатичным мужчиной!..
Вот и преимущество: он симпатичный.
И недостаток: «интрижка».
А мне тридцать один год, мне стоило бы думать о замужестве, семье, детях… не об интрижке с фельдшером в глубокой провинции, из которой я уеду по весне!
С другой стороны, холостого служителя, с которым я могла бы связать себя узами брака, в Дивноводном всё равно не наблюдалось.
Или вовсе не в этом дело. Не в «интрижке». Но всё прочее есть гордыня, непозволительная для служителя.
Я вздохнула и потёрла глаза. Выбрала для себя томик Кудрявцева и несколько часов ломала зрение о моноширинный шрифт с засечками, а голову – то о витиеватые сравнения людей с червями и собаками, то о бегущие по кругу сомнения.
«Холодный разум и умение принимать решения, – строго напомнила я себе, – есть благодетели. Стремительность движения, ясные духовные ориентиры и навык видеть тонкие явления эфира отличают хорошего инквизитора от плохого».
Чему учат в этом отношении простых людей? Я должна, наверное, знать; к Лекционарию прилагается достаточно пояснений, чтобы каждый служитель умел достойно наставить прихожанина; но я никогда не хотела служить в церкви; но я никогда не думала, что…
Буквы плясали перед глазами. Я привыкла искать спокойствие в эфире, но сегодня и это давалось мне плохо, будто моя сила рассеялась совсем.
Так я мучилась до позднего вечера и не запомнила даже, что именно прочла. Потом выключила свет, аккуратно заперла двери. В столовой ещё гремела посуда. Пётр Васильевич упоминал, что именно работница кухни чаще всего закрывает школу.
Я потопталась на пороге. Поплотнее укутала уши платком, спрятала руки в карманы. А шагала медленно, будто собралась прогуливаться по набережной. Посчитала ворон на пустом участке напротив дома Петра Васильевича, полюбовалась величественными кедрами и мерцающими над ними звёздами.
Домой я вернулась в совершенной ночной темноте.
Никто ведь не ходит в гости в такое время, верно?
🜛🜛🜛
Утром среды я заставила себя вспомнить, чем отличаюсь от безвольной вертихвостки.
Нет, я могла бы сбежать куда-нибудь и в среду тоже. Но, во-первых, идеи укрытий в Дивноводном у меня иссякли. Во-вторых, Диме было прекрасно известно, что по средам я не занята в школе. Это особенно очевидно превращало моё поведение в детское.
Так что с утра я придирчиво обнюхала половину курицы, припрятанную в ящике на улице, не нашла в ней ничего подозрительного и принялась собирать в чугунной утятнице будущее жаркое. Не всё же поить гостя одним только чаем? Да и для блинов совсем не было настроения.
Я прикрыла глаза. Накануне Дима вернулся поздно, ещё позже меня – наверное, был у пациента, – и теперь он ещё спал. Это меня успокоило, как будто казнь ещё ненадолго откладывалась. Поставив жаркое томиться, я села сперва за книгу, а потом за стопку листочков с подростковой писаниной.
Я вчитывалась в ответы очередного школьника – он пытался провести параллели между тонким планом и расслоившимся кефиром, и это было даже интересно, хоть и избыточно сложно, – но с трудом могла заставить себя сконцентрироваться на буквах. Творог, сыворотка… осязаемое, прозрачное…
На веранде мявкнула кошка, намекая, что уж она-то не отказалась бы от продукции молочной промышленности. Потом раздались шаги, и в дверь постучали.
Я вздохнула и потёрла глаза. Запахнула кофту, отбросила косу за спину. Открыла.
Дима смотрел на меня деланно строго, но глаза улыбались.
– Наташа. Вы…
«Меня избегаете», – мрачно вздохнула я про себя.
– …слишком много работаете. Эти балбесы выпьют из вас все жизненные силы, а потом нас покарает за это Орден.
– Неправда. Я не выхожу за рамки своего служения.
– У вас глаза красные.
Я встревоженно оглянулась на зеркало, и Дима беззлобно рассмеялся в бороду. Глаза были, кстати, совершенно обычные. Я вообще вся была совершенно обычная, разве что коса растрепалась.
– Будете обедать? – вздохнула я. – Заходите, не выпускайте тепло.
– Дрова вам поколю сперва.
Он похлопал по карманам куртки, вынул свёрнутый из газеты кулёк – внутри оказались конфеты с помадкой. Я аккуратно выложила их на блюдце, сперва пирамидкой, а потом кругом.
Со двора доносились звуки топора. Потом снова шаги; тяжёлый стук, с которым массивные мужские ботинки рухнули на коврик у двери. Я сунула нос в жаровню, а потом долго суетливо дула на ложку, пытаясь спрятать за обычными домашними звуками трескучее радиомолчание.
Дима, румяный после колки дров, вытянул ноги на всю длину моей маленькой кухни, и разглядывал меня. Я чувствовала это кожей.
– Что вы планируете? – ровно спросила я и поставила перед ним чашку и блюдце.
На них были выписаны розово-рыжие яблоки. В свою кружку я щедро сыпанула ляписа, так, что поверхность подёрнуло серебром, а в поднимающемся паре были легко различимы знаки.
– М-м-м, – он зевнул и потянулся на стуле. – Вообще, думал пригласить вас гулять. Вы до сих пор толком не видели Дивноводного.
– Меня предписали к служению без цели праздношатания.
Дима снова засмеялся:
– Вы очень сложные вещи говорите, Наташа. Я всего лишь фельдшер! Смилостивьтесь и пойдёмте гулять.
Я смутилась и зачерпнула жаркое. Оно весьма удалось: сухость пожилой курицы, прожившей долгую трудную жизнь, скрадывала тыквенная сладость. Дима рубил с такой скоростью, словно не ел неделю.
– Так вы пойдёте?
– Пойду, – сказала я. – Хотите пряник к чаю? Печатный. Нонна Сергеевна предложила, когда я приходила за яйцами.
Дима смотрел на меня, чуть склонив голову. Должно быть, я плохо скрывала свои скованность и стеснение. Актёрское мастерство не входит в число умений, которые полагается освоить инквизитору.
Смешавшись и понадеявшись, что не краснею, я развернула газету и взялась за нож. Пряник был совсем свежий – я купила его ещё тёплым, – и резался, как масло, а не ломался, как это бывает с пряниками. Внутри обнаружилась варёная сгущёнка, а в печатном узоре угадывались схематичные рыбы, зайцы и олени.
Дима потянул кусок пряника, и наши руки на мгновение соприкоснулись. Это было долгое мгновение, странно растянувшееся во времени.
Потом Дима расслабленно укусил пряник, а ещё секундой позже потянулся и поправил мою косу, снова запутавшуюся в широком вороте свитера.
– У вас очень задумчивый вид. Размышляете о судьбах Вселенной?
– Размышляю, следует ли мне расценивать ваши визиты как ухаживания.
– И что решили? – заинтересовался Дима.
Я почесала нос и сделала особенно строгое лицо:
– Полагаю, этот вопрос требует дальнейшего изучения.
Дима заржал и смеялся так долго, что я даже запереживала, не станет ли ему плохо. Но сама невольно заулыбалась: у него вообще был очень заразительный смех.
– Вы очень милая, – сообщил он наконец. – И у вас вкусный чай.
– Хорошо, – согласилась я и развернула фантик. – У вас вполне приличные конфеты.
– Мне кажется, это достойный обмен!
– Вполне справедливый.
– Вот видите, как всё хорошо сложилось. Пойдёмте смотреть павильон? Тот, который со знаками. Марфа Валерьевна должна быть на месте сегодня.
И я согласилась – хотя чувствовала себя так, будто меня обдурили. Перебирала внутри слова, взвешивала их на ладони. Дима закусывал разговор конфетами и разглядывал меня, чуть скосив взгляд. Он запутал меня, хотя даже гостям не удавалось сбить меня со следа.
Но с гостями, право слово, куда легче, чем с людьми!
Глава 10. Рыбное место
Хотя я уже какое-то время провела в Дивноводном, я почти не видела его летней, гостевой части – той, куда съезжались люди при деньгах, чтобы провести тёплые дни на природе, среди кедров, воды и видов на горы. Я знала, что здесь есть целая аллея с мраморными статуями, беседки и павильоны, питьевые фонтаны, соревнующиеся между собой по красоте и придумке. Но всё это хорошо было разглядывать летом, в сезон. А в ноябре нет большой радости гулять среди закрытых на зиму дач, даже если эти дачи очень хороши собой.
Так что здесь я пока видела только почтамт – он был в двух кварталах от церкви, – и фонтан перед домом Зыковых.
– Ванны, – соблазнял меня Дима, уговаривая взять простынь и пару полотенец. – Купели. Бюветы. Кедровый пар!
– Я не буду отдыхать, не посмотрев на знаки, – строго сказала я.
«И раздеваться перед тобой так сразу не буду тоже».
Потом я прищурилась и обвела Диму оценивающим взглядом. Я не назвала бы его красавчиком с картинки, но харизма и манера держаться в мужчине играют куда большую роль, а с этим у Димы всё было в порядке.
В конце концов, я свободная женщина, и почувствовать себя таковой… нужно подумать на досуге, следует ли считать эту мысль кощунственной.
Засмотревшись на спутника – куртка скрывала фигуру, но осанку и разворот плеч всё равно можно было оценить, – я поскользнулась на влажных листьях, и Дима придержал меня за плечо. А потом как-то так вышло, что моя ладонь оказалась у него на сгибе локтя.
Гостевая часть Дивноводного была хорошо распланирована и застроена ровными квадратами: аккуратно пронумерованные линии пересекали переулки, названные в честь всех месяцев года по очереди. Достаточно было сказать, что тот или иной дом стоит на третьего декабря или четырнадцатого марта, чтобы понять точно, где искать этот адрес.
Дома были не в пример краше, чем в окрестностях Солёной. Нарядные, в основном деревянные, в два или три этажа, они красовались большими арочными окнами, флюгерами с выдумкой и верандами за резными перилами. Иметь летний дом в Дивноводном было модным в определённых кругах, и в тех же кругах в прошлом сезоне, очевидно, были в моде ткани в горох – такие мелькали здесь и там.
Почти все окна были закрыты ставнями. Поверх многих калиток висели таблички с одинаковыми рыбами.
– Это значит, что хозяева уехали до весны, – рассеянно пояснил Дима. – Здесь следят за порядком, у хозяев обычно есть договор с нашей администрацией.
Я кивнула. Зоя Игнатьевна упоминала что-то такое и с гордостью подчёркивала, что в Дивноводном не бывает мародёрства и краж, и следят больше за тем, чтобы непогодой не сорвало ставни, а снегом не проломило крышу. По весне хозяева сообщали в посёлок, к какому числу дом следует отпереть.
– Почему рыбы?
– У нас на гербе рыба, – Дима разулыбался в бороду. – Вы не видели разве? На въезде в город знак стоит, напротив остановки.
Остановку я помнила – там был изображён олень с рябиновыми ветвями вместо рогов, – а вот знак с рыбой как-то пропустила. Впрочем, если он напротив, то я, очевидно, смотрела в другую сторону.
– Здесь рыбные места?
– Ну, не особенно. Ерунда всякая ловится.
– Почему тогда рыба?
– О! Так вы не слышали? Это же история как раз для прогулки к ваннам!
Я глянула на него искоса и поглубже спряталась в шарф. Сегодня я поддела под пальто самый тёплый свой свитер и пока не пожалела об этом: было не так и холодно, но идти далеко, тем более что Дима не столько шёл, сколько прогуливался.
Мы постояли немного на деревянном мосту между Мартовским и Апрельским. Под высокими перилами здесь и там были подвешены колокольчики, но их звон всё равно терялся за шумом воды. Речка была по-горному быстрая и скакала по камням бурунами. Если здесь и водилась рыба, вряд ли на ней можно было построить серьёзный промысел.
– Это легенда, конечно, – лениво заметил Дима, переплетая свои пальцы с моими. Даже в перчатках это ощущалось очень остро. – Сказка такая, но очень старая. Рассказывают, будто целебные воды открыл здесь один служитель, чьего имени не сохранила история…
То было время большой боли и страшной хвори, и города пустели, пав перед её властью, и вороны кружили над домами, и тела гнили живыми. В спешке и страхе бежали люди из мёртвого города. Хаос воцарился на земле.
Тогда над гомонящей толпой поднялся один хромой свечник.
«Идите за мной, – сказал он. – Я видел сон, со мной говорил свет, и от него я знаю, где найти исцеление».
Люди пошли за ним, и шли они много дней. Впереди всех шагал, опираясь на посох, свечник – шагал и рисовал знаки о милости и благословении. Но хворь нашла путников даже вдалеке от родных мест. Здесь, в тени кедров, многие из них горели страданием.
«Ты солгал нам, – кричали люди в страхе. – Ты солгал нам, и мы умираем из-за тебя!»
«Я видел сон, – говорил свечник. – Я видел сон, и во сне я видел эти места».
И всё же в нём тоже зародилось сомнение. Один из всех он знал похоронный обряд, и день за днём он отпевал заболевших, которые пошли за ним, поверив в исцеление. Сила духа его истончалась, последние искры надежды гасли. И когда над свечником взяло власть отчаяние, он снова увидел сон.
«Я видел рыб! – закричал свечник на рассвете. – Я видел диво!»
Он ударил посохом в землю, и в ней открылся источник. Ручей сияющей дивной воды, бурлящий серебряной чешуёй невиданных рыб.
Всякий, кто испил той воды, был исцелён.
– Это похоже на Урок, – нахмурилась я. – Но такого Урока нет в Лекционарии.
– Это легенда просто, сказка, – Дима расслабленно хмыкнул. – Может, её и придумали, чтобы земля дачникам продавалась подороже. Вы же пробовали воду?
– Солёная.
– Но ведь не светится.
С этим поспорить было нельзя. Я никогда не видела светящейся воды – а если бы увидела, вспомнила бы всё, чему меня учили как инквизитора.
– И рыб в ней никаких нет, – продолжал Дима невозмутимо.
– И тигров, – поддакнула я.
– А?
– Нет никаких тигров. И рыб никаких нет. Одни только сказки.
Мне показалось, Дима нахмурился. Может быть, по поводу тигров у него было своё мнение.
🜛🜛🜛
– Достал он меня, – громогласно жаловалась Марфа Валерьевна. – Ни стыда, ни совести! Я уже и вежливо ему, и невежливо, но куда там! Всё собак порывалась спустить, но…
Она цокнула языком и раздражённо махнула рукой.
– Может зря вы так, Марфушка. Работа такая у человека…
– Это что ж за работа такая – к честным людям приставать?!
– Ну, такая работа…
Голоса донеслись раньше, чем мы поднялись на лестницу. Ступени в павильоне были мраморные, колонны венчали тигриные головы, и всё длинное здание ванн было такое монументальное, будто строили его князья для своих княжеских нужд.
Страшно подумать, каких денег стоит отапливать всю эту махину.
– …считаю, такую дрянь вообще нужно законодательно запретить. Эти писаки вытаскивают всякую грязь, пишут о ней провокации, а молодёжь от этого… ой, Наталья Алексеевна! Здравствуйте, здравствуйте! Димка, и ты здесь?
Судя по прищуру, от внимания Марфы Валерьевны не ускользнуло то, что мои пальцы так и лежали у Димы на локте. Я усилием воли заставила себя не отдёргивать руку: если уж я всерьёз решила рассмотреть возможность этой связи, следует привыкать к удивлённым взглядам местных.
– Доброго! Наташа согласилась посмотреть на роспись в Никитинской зале.
– Здравствуйте, – я чуть заметно склонила голову и начертила пару знаков. – С вами мы не знакомы…
Женщина смешалась. Собеседница Марфы Валерьевны была примерно её ровесницей, то есть наверняка разменяла седьмой десяток, но если Марфа Валерьевна вся казалась сделанной из громкого жизнелюбия, то её приятельница по-вдовьи горбилась и зыркала неприветливо из-под чёрного платка.
– Анна Петровна, – сухо представилась она. – В сезон я работаю на кранах.
– Очень приятно.
Про краны я уже знала: самый большой и парадный павильон Дивноводного стоял на седьмой линии, почти в центре дачного посёлка, и там в длинной галерее были установлены бюветы с кранами и фонтанчиками. В Дивноводном разливали шесть номеров минеральных вод, хотя в самой Государственной Здравнице их было только четыре.
Андрей Андреевич хвалился, что в павильоне стаканы стоят горками, а ещё продают стеклянные бутылки разных форм, с номерами, и стоит автомат с кроненпробками.
На зиму галерея закрывалась. А вот павильон с ваннами работал, но только частично: правое крыло было заперто, а вот из дверей левого вырывался пар.
– Сейчас ключи вам найду, – суетилась Марфа Валерьевна. – Где-то они у меня… вы раздевайтесь, раздевайтесь! Там хоть и закрыто, но тепло! У нас тут в самые суровые морозы всё равно что у Бога за пазухой!.. То есть, Наталья Алексеевна…
Я улыбнулась, а Марфа Валерьевна украдкой выдохнула.
Ключей у неё было великое множество. В холле мрамор и деревянные панели, над полукруглой стойкой мозаика, рядом – пустые сейчас стеллажи для полотенец и принадлежностей. А внутри стола настоящий кавардак и десятки гвоздиков и шурупов, на каждом ключ. Все ключи были подписаны, но висели, похоже, без какого-то порядка.
– Сейчас-сейчас, минутку буквально… Димка! Ты бы, может, с Лыткиным этим поговорил?
– О чём?
– А тебя он не доставал?
– Подходил один раз.
– И что?! Что ты ему сказал, что больше не ходит? Димка, если даже это заклинание, мне очень нужно это заклинание! То есть, Наталья Алексеевна, я имею в виду…
Я рассмеялась. Марфа Валерьевна была очаровательна в своём богохульстве; к счастью, оно было не настолько страшным, чтобы я обязана была вмешаться. Тем более что Анна Петровна смотрела на приятельницу с осуждением – я посчитала, что воспитательная беседа состоится и без моего вмешательства.
– Никаких заклинаний, – Дима пожал плечами. – Он меня спрашивал про то, где здесь ловят рыбу. А потом с чего-то спросил, точно ли я не ходячий мертвец.
– Чего?!
– Ну, я спорить с ним не стал.
– Вот дурак, – Марфа Валерьевна с чувством осенила себя знамением. – Ну дурак этот Лыткин! Может, его к нам и отправили, чтобы голову пролечил? Целебные воды! Чистый воздух! В городе-то такого не найти! Нет, я очень его, конечно, не люблю. Терпеть не могу. Но ежели сюда ещё раз придёт, я его в ванну запихаю и в дымы кедровые, авось и полегчает человеку…
Анна Петровна недовольно покачала головой, а я прикрыла глаза и скользнула сознанием в эфир – всё равно что нырнула в озёрную воду.
Богатое убранство павильона подёрнулось дымкой, размылось, стало дрожащими мыльными пузырями. Сотни едва видимых ниток-следов; отпечатки ладоней на натёртом носу бронзового тигра; россыпь теней, складывающихся в фигуры и знаки. Анна Петровна – согбенная фигура, почти погасшая внутри; Марфа Валерьевна – болезненно искрящийся комок чувств.
Дима светился привычным ровным сиянием, обычным для порядочного, не совершавшего больших грехов человека. Живого, конечно же – я видела в эфире много мёртвых тел, занятых гостями, и умела отличать их от людей. Даже если теперь моя сила иссякала, уж в этом-то вопросе ей можно было верить.
– А вот и ключи! Держите, держите. Большую дверь я вам открою, капризный замок там, а дальше из коридора… вот этот от средней двери… и вот от зала, держите, держите, пожалуйста. Вам же не мешать, наверное, лучше?
На самом деле, мне никогда не мешали свидетели. Но Дима уже взял ключи, а Марфа Валерьевна определённо не хотела идти – должно быть, суеверно опасалась наблюдать мою силу.
Замок в высоких дверях правого крыла действительно был капризный и скрипучий, даже умелым рукам поддался не с первого раза. Пахнуло чем-то холодным и затхлым, потом принесло сильный запах соли. Дима, перебирая ключи, двинулся вперёд, а я придержала нашу провожатую за локоток.
– Марфа Валерьевна, – я заглянула ей в глаза, и она замерла, как загипнотизированная. – Проверьте сердце. Съездите в больницу в Ёрш, хорошо?
– Да что вы, Наталья Алексеевна! Да я же здоровее самых здоровых!
– Съездить нужно, – строго сказала я. – Вам ясно?
И она сдулась, сгорбилась, как-то разом став серее и меньше.
– Конечно, Наталья Алексеевна. Яснее ясного. Проверить… как вы скажете…
Она многократно нарисовала перед собой знак, все разы криво. Я ответила одним коротким жестом – и поторопилась за Димой.
🜛🜛🜛
В коридоре всё было расписано рыбами. Круглые мозаики из мелких камешков, барельефы, даже вокруг люстр на потолке вились одна рыба за другой. Они были то некрашеные белые, то всяких разных цветов: и синие, и красные, и жёлтые; рыбы блестели чешуёй и стеклянными глазами.
На деревянных дверях – резьба. И тоже с рыбами, конечно.
Дима уже ковырялся в замке на противоположном конце коридора: ключ поддался как раз тогда, когда я подошла ближе.
– Это крыло не работает, – сказал Дима, запуская меня внутрь.
Дальняя часть производила странное впечатление. С одной стороны, в убранстве были следы большого богатства – большего даже, чем в холле. С другой – здесь витал отчётливый дух запустения.
