Текст книги "Дивные воды (СИ)"

Автор книги: Юля Тихая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Заметки Ильи Лыткина, стр. 27-32 черновика

[машинописные листы]

,,Бабские сплетни,, , – сказал мне А.Ф., слесарь, и оглушительно треснул дверью.

,,Не понимаю, о чем вы,, , – твердо заявила З.И., пенсионерка, бегая глазами.

,,Уходите, пожалуйста,, , – вежливо попросил Д.И., фельдшер, прежде, чем я задал хотя бы один вопрос.

,,У вас заявление? Нет? Тогда не моя работа,, , – буркнул С.В., участковый, и заперся изнутри.

,,Вы за кого меня держите?! Запихните вопросы себе прямо в…,, – кричала М.В., работница купального павильона, прежде чем пригрозила спустить на меня собаку /я избавлю читателя от дословного цитирования/.

,,Во имя Бога, мертвые заслужили покоя!,, – вздохнула В.П., служительница, и начала молитву.

Никто в Дивноводном не желал говорить со мной о трагедии Ч8Ч2-го года. Будто сговорившись /но должен ли я употребить здесь слово ,,будто,,?/, местные жители твердили, что обрушение церкви стерлось из их памяти, судьба Евгения Рябова – никогда не вызывала интереса, а никаких сплетен про пропавший труп не ходило по поселку.

Здесь желание поскорее уехать из этого негостеприимного места могло бы взять надо мной верх. Это, однако, лишило бы меня профессионального самоуважения.

Всякому журналисту-расследователю известно, что люди далеко не всегда желают говорить с тобой и еще реже то, что они говорят, оказывается интересным или хотя бы правдой. Один мой замечательный коллега потратил несколько недель на гипотезу, появившуюся всего-то из-за того, что его респондентка перепутала среду с четвергом; еще один коллега лишился на своей стезе двух зубов. Все это вещи, к которым необходимо быть внутренне готовым, если ты хочешь чего-то добиться.

К моей большой удаче, Дивноводное – мирный, благополучный край, населенный преимущество людьми доброжелательными и законопослушными. Лишь благодаря этому я сохранил при себе все свои зубы, а также ни разу не был всерьез искусан собакой.

Тем не менее, нужно признать, что первый этап моего расследования – который я при планировании находил достаточно перспективным, – обернулся пшиком. Мне не досталось ни единой из поселковых сплетен, которых в связи с такими событиями никак не могло не быть. Соответственно, не получил я и целого клубка расходящихся от загадки ниточек, как я на то надеялся. Потому, признав первоначальную тактику бесперспективной, я решил сосредоточиться на прямых свидетельствах.

Еще по данным прессы и рассказам родственников я смог установить, что после обрушения пострадавших распределяли на месте между разными учреждениями. Большинству помогали в Никитинской бальнеолечебнице: здесь обрабатывали ушибы и порезы, вправляли вывихи, отпаивали успокаивающим сбором. Более серьезные случаи после оказания экстренной помощи направляли в Ерш, где оснащение больницы позволяло осуществить по меньшей мере рентгенографию, и где присутствовали анестезиолог и полноценная операционная. Наконец, тела погибших увозили в Афанасьевскую круглогодичную здравницу, что в часе езды от поселка; именно здесь располагается единственный в округе морг.

Афанасьевская здравница – старейшая в этих местах, но ее нельзя назвать особенно большой. Она стоит в отдалении от других заведений, может похвастаться лишь одним собственным источником – номерные воды тянут сюда по трубам, – и окружена глухим диким лесом. Здравница специализируется на пульмонологических заболеваниях и заболеваниях кожи и предлагает только сто двадцать палат. На меня она произвела гнетущее впечатление.

Дорожки на территории такие узкие, что кедровые ветви смыкаются над головой. Здесь всегда сумрачно, пахнет хвоей, и помимо выщербленных плит докуда хватает глаз – нет ни лавочек, ни фонарей. Такое же запустение царит и на площадке перед главным корпусом, и перед длинным кирпичным зданием ингаляционных, и, разумеется, у морга.

Быть может, сказался мой настрой, но мне показалось, что все здесь пахнет смертью.

При мне был запрос на уточнение данных от родственников погибшего Рябова, потому меня приняли. С.Д., администратор, она же машинистка, она же заведующая архивом, была приезжей из Радолы и тосковала по дому, потому нам с ней было, о чем побеседовать. Почву для взаимной симпатии удалось нащупать без особенных затруднений.

Еще С.Д. была женщиной и могла проникнуться болью вдовы, не сумевшей похоронить супруга и даже не обнаружившая среди переданных ей вещей его обручального кольца. Как врач, Евгений Викторович Рябов не мог носить украшений на руках, потому кольцо всегда висело на цепочке у него на груди, и ни той цепочки, ни того кольца безутешной вдове не возвратили.

,,У нас все строго по описи,, , – оскорбленно сказала С.Д.

Я уверил ее, что все, указанное в описи, было получено семьей. И все же вдова очень просила узнать, не могло ли кольцо затеряться где-нибудь среди вещественных доказательств, и нельзя ли все-таки… – мне пришлось здесь быть многословным, но С.Д. смягчилась.

На самом деле Станислава Михайловна Рябова однажды уже обращалась с просьбой найти кольцо, сразу после трагедии. После же всеми делами, связанными с гибелью Евгения, занималась его мать, и ту больше волновало местонахождение тела, а не кольца. Беседуя с ними, я попросил составить запрос, чтобы получить хороший предлог для разговора с сотрудниками больницы.

Этот расчет оправдался. О трупе несчастного Евгения Викторовича Рябова – вернее, о связанной с ним загадке, – С.Д. было известно; в отличие от жителей Дивноводного, она не считала нужным оборвать разговор мгновенно и общалась охотно.

,,Мне рассказывали, – пожала плечами С.Д. Сама она работала в здравнице шесть лет и не застала той истории лично. – Л.М., она работала здесь раньше. Ее очень это все сердило,, .

Сердитая Л.М. рассказывала С.Д. следующее.

В том году при морге Афанасьевской здравницы служили три человека: пожилой и очень опытный санитар Антон Евгеньевич Никифоров, патологоанатом из Ерша Василий Васильевич Горшков и приезжая врач-ординатор Анна Викторовна Рыбакова двадцати трех лет. 16-го мая около семи вечера Анна Викторовна закончила дела, расписалась в журналах, погасила свет, замкнула охранные знаки, заперла двери, поужинала в столовой и ушла в выделенную ей палату отдыхать. В четыре часа утра 17-го мая Антон Евгеньевич приехал из поселка, чтобы подготовить тело к перевозке. Он отпер двери, включил свет, расписался в журналах и обнаружил вместо тела Рябова пустой холодильник.

Анне Викторовне пришлось пережить немало неприятных часов, отбиваясь от обвинений. Она утверждала, что не выписывала и не могла выписывать тело: Афанасьевская здравница мала, ее морг преимущественно пустует, и всеми документами о смертях заведует лично главврач. Также она говорила, что не далее чем днем 15-го мая морг посещал служитель, который удостоверился, что тело не занято гостем, а знаки наполнены силой; об этом имелась запись в журнале. После того Анна Викторовна – по ее собственным словам, – не отпирала отсек и не видела останки Рябова.

,,Л.М. считала, что девчонка напортачила с бумагами. Это очень ее сердило,, , – С.Д. пожала плечами, поставила очередной росчерк в толстом журнале о выдаче справок и потянулась за ключами.

Я уважительно оценил то, что все документы, связанные со смертями, хранились в отдельном несгораемом шкафу, были разделены на литерованные папки и содержались – насколько я мог судить, – во впечатляющем порядке.

Карточка Рябова здесь тоже имелась. С.Д. согласно моему запросу достала описи, и по каждой из них проверила, не содержится ли каких-либо упоминаний серебряного кольца, которое – со слов вдовы – должно было быть при покойном.

Если бы дело происходило в Радоле или любом другом городе более-менее крупном, мне пришлось бы оставить С.Д. запрос и вернуться назавтра, чтобы забрать справку. Дивноводное, однако, представляет собой глубокую провинцию, в которой посетитель может остаться на своем стуле и смотреть, как администратор перебирает документы и фотографии тела, прихлебывая кофе из огромной бульонной кружки.

,,Первичная опись у нее, кстати, была очень аккуратная, – болтала С.Д., перекладывая листы. – Вот здесь за подписью следователя… Можете взглянуть сами…,,

Я взглянул и действительно не нашел в списке кольца.

Потом С.Д. выложила на стол снимок вещей, обнаруженных при покойном. Они были разложены на столе с черно-белой линейкой и номерками и сфотографированы сверху. Мы едва не столкнулись головами над фотографией, но не смогли разглядеть на ней ничего, что не было бы указано в описи.

,,А как вы думаете, что здесь случилось?,, – спросил я.

,,Л.М. говорила, что вдова и мать чуть не подрались у нее в кабинете, решая, кому и где хоронить этого Женю, – С.Д. не мешала мне изучать документы и только следила цепко, будто думала, что я тихонько утяну какой-нибудь из листов в карман. – Она говорила, что кто-то из них наверняка приехал за телом, а Анна Викторовна напортачила с бумагами и потом испугалась в этом признаться. Вот и вся загадка,, .

В чердаке на Терентьевской, где я впервые услышал об этой истории, обсуждали эту гипотезу и сочли ее несостоятельной. Легко понять, почему: именно родственники были основными подозреваемыми в похищении у полиции, и их времяпрепровождение перетрясли до последней минутки. При этом нужно иметь в виду и то, что похищение трупа – не такое простое дело, особенно для горюющей одинокой женщине в незнакомом городе.

Я попробовал намекнуть на решение следователя, но в ответ С.Д. отобрала у меня все документы.

Я выразил ей свою глубочайшую признательность, дождался выписанной справки и лишь затем уточнил:

,,Где можно найти этих людей? Санитара, патологоанатома… Может, кто-нибудь все-таки видел кольцо?,,

Увы, С.Д. не могла сообщить мне ничего, что внушило бы мне новую надежду.

Анна Викторовна, что мне и без того было известно, уехала из Дивноводного сразу после происшествия и категорически отказывалась общаться с прессой. Патологоанатом Горшков поныне работал в Ерше, и я пообещал себе непременно его навестить, но сомневался в успехе: он и тогда приезжал в Дивноводное только по вызову и – по данным следствия – не был в поселке 16-го мая. Санитар Никифоров был восемь лет как мертв.

,,Не стоит так уж верить этим бумажкам, – сказала мне С.Д. на прощание, когда я откланивался и прятал справку в портфель. – Все мы знаем, кто их подписывает,, .

Она не пожелала пояснить, что именно имеет в виду.

Я не могу сказать, что до того полагал документы совершенно непогрешимыми. Больше того, реакция полиции Дивноводного на вопросы – единственный ее сотрудник заперся от меня в участке и зашторил окна, – показалась мне довольно нестандартной.

Еще мне показалось, что в словах С.Д. был какой-то второй смысл.

Глава 16. Праздное любопытство

Княжна Елизавета Александровна Белозёрова жила на пересечении Апрельского переулка и пятой линии. На углу её участка рос величественный кедр, ближе к дому под снегом угадывались укрытые на зиму клумбы. Двухэтажный дом стоял на высоком кирпичном фундаменте и был неправильной формы: к основному прямоугольному строению примыкал изящный полукруглый эркер с огромным окном, забранным сеткой квадратных стёкол. За ним виднелась пышная комнатная зелень.

Моя встреча была назначена на среду. Чтобы иметь честь быть приглашённой в этот дом, мне пришлось сперва пообщаться с чопорной Катериной Тихоновной Веселовой, которая работала при княжне помощницей по хозяйству и со рвением бойцового инквизиторского пса защищала приватность своей работодательницы. Следовало оставить карточку, обозначить цель визита и дождаться согласования времени и даты.

Я хотела всего лишь поблагодарить добрую женщину: из рассказа Димы было ясно, что если бы она не заметила нас на кладбище и не позвала на помощь, я, весьма вероятно, ушла бы в эфир насовсем. Можно было ограничиться формальной беседой после седмичной службы, но мне это показалось холодным и невежливым, а после разговора с Веселовой во мне даже проснулся некоторый азарт.

Я никогда раньше не бывала приглашена в княжеские дома. В Вежске жили представители двух или трёх фамилий, но в связях с одержимыми они замечены не были и гостей в своих квартирах не разводили, так что все эти дворянские порядки с назначением визитов были мне знакомы только по книгам и кинофильмам.

На дворе давно не сорок пятый век, когда между самым распоследним из княжичей и обычным дворянином пролегала пропасть, а между самым распоследним из дворян и простолюдином – пропасть ещё большая; теперь многие границы стёрлись, а сегодняшние магистры и сегодняшние князья – совершенно разные люди. Когда-то главы княжеских семей считались наместниками Бога, хранителями Порядка и Плана, стояли над служителями и произносили самые весомые слова обрядов.

Абсолютизм давно отцвёл и ушёл в прошлое, как и года, когда Светоносные Вороны боролись с нечистой силой, дурно выбирая методы. В наше время князья почти никогда не получают духовного образования – в моде больше экономическое, – а древняя фамилия даёт мало привилегий: разве что право на красивое титулование и то, что некоторые заведения по-прежнему желают видеть князей в числе дежурных перерезателей парадных ленточек.

Некоторые из семей всё ещё сохраняли накопленные поколениями капиталы. Таких было немного, и Белозёровы входили в это число.

Их род восходил к святителю Алексею Помнящему с Берега Белого озера. Урок о нём входил в Большой Лекционарий; если я помнила верно, святитель Алексей прославился тем, что каждый день особым образом зачитывал имена всех, лежащих на местном кладбище, и тем на многие лета избавил городок от гостей. Позже открытия Алексея стали частью общего похоронного ритуала, а сам он в преклонных годах стал духовным хранителем города. На этом месте его сменил ученик, ученик того ученика был возведён в покровители, а его сын стал первым князем Белозёровым.

Елизавета Александровна, разумеется, ни к ритуалу, ни к духовной работе в целом не имела никакого отношения. Она с юного возраста болела и теперь жила в Дивноводном круглогодично, потому что чудесные местные источники были полезны её здоровью. Правда, к посещению своих родных покойников она относилась серьёзно, и именно это в конечном итоге спасло мне жизнь.

Ради встречи с ней я испекла бабушкин пирог с яблоками под сметанным кремом и надела своё лучшее зимнее платье: строгое тёмно-синее, оно было украшено широким воротником, усыпанным вышитым узором с бисером. Узор я составляла сама, а вот вышивала его, стыдно признать, работница ателье.

Парадный вид платья подчёркивала неестественно ровная спина – у меня давно ничего не болело, но Дима упрямо накладывал тугую повязку на рёбра, – а портили валенки. Снег лёг одной ночью и надолго, теперь сугробы только росли и росли, серебрясь на солнечном свету. Улицу укатал Андрей Андреевич, гордо властвующий над трактором, а дорожку от моего крыльца до калитки каждое утро чистил Дима.

За это он бессовестно требовал чаю и поцелуев. Я считала обмен честным и расплачивалась не без удовольствия.

Тем не менее, без валенок, пухового платка и колючих подштанников из верблюжьей шерсти я сама себя не пустила бы ни в какие гости, так что красивому платью пришлось остаться в меньшинстве; разглядывая горящие полукруглые окна и царствующую за ними зелень, я уныло размышляла, не сварюсь ли во всех своих поддёвках.

– Наталья Алексеевна, – чопорная женщина даже приветственно кивнула с тем особым выражением, которое бывает у киношных дворецких, которые вроде как и слуги, но при том считают себя благороднее любого гостя, – Елизавета Александровна рада вашему визиту. Пройдёмте, пожалуйста, в гардеробную.

О да, здесь была устроена гардеробная, вход в неё располагался сразу у двери. Это было небольшое помещение с цветочными обоями, в котором нашлось место изящному креслу на винте, паре пуфов, открытому шкафу, раковине и трюмо. К услугам гостьи здесь были полотенца, какая-то косметическая ерунда, остроносые домашние туфли и капроновые носочки в бумажных конвертах.

В общем, верблюд верблюдом, а в коридор я выплыла, имея вид вполне светский – только поправила рукава так, чтобы они не закрывали серебро браслетов.

– Как вам у нас нравится? – спросила Катерина Тихоновна, с очевидной гордостью оглядывая резные деревянные панели и лампы в изящных плафонах.

Я пожала плечами.

– Учение почитает душевную красоту прежде внешней.

Она скосила на меня взгляд, но кивнула:

– Разумеется.

🜛🜛🜛

В гостиной царствовал бархат.

Глубокий малиновый диван, слишком широкий для одного и слишком узкий для двоих, такое же яркое кресло, пуф, стулья в подушках с кистями – такими пухлыми, что для человека на стуле не оставалось места. На стенах – бра в бархатных абажурах с бахромой, почти не дающие света. Многоярусная хрустальная люстра, обои со сложным старомодным узором, высокий шкаф-буфет, в котором выставлены фарфоры. На стенах – великое множество крошечных картин, каждая размером с ладонь, но все в широких пышных рамах. Ковры, статуэтки, оба окна заставлены и завешены цветами. Тяжёлые портьеры в три ряда. Печь в розово-красных изразцах. Гирлянды с лампочками…

Всё здесь было немного чересчур, но при этом я не назвала бы интерьер особенно дорогим. Верхняя скатерть на столе явно была домашней вязки, а у двери стояла простецкая корзина для бумаг, примерно такая же, как была когда-то в нашей с Костей квартире.

Радушная хозяйка умела держать голову с той особой статью, с которой почти неприлично ездить в трамваях. На ней было длинное и вполне элегантное платье с заниженной талией, очевидно устаревшее примерно на тридцать лет, и высокая причёска со шпильками.

Елизавета Александровна жирно подводила глаза чёрным, но это удивительным образом совсем её не портило – возможно, потому, что всё внимание перетягивала на себя светлая улыбка.

Мы расцеловались, она поохала над пирогом и велела Катерине немедленно принести блюдо, а потом по большому секрету пообещала мне в качестве ответного подарка баночку варенья из кедровых шишек.

– Нет-нет, Наташенька, не говорите ерунды! Не такая это и трудность для старухи! Я ждала вас неделю и сгораю от любопытства!

– Вы преувеличиваете, – вежливо сказала я. – Ваш возраст никак нельзя назвать старческим. Вы прекрасно выглядите.

Княжна засмеялась и замахала на меня руками.

– Катерина! Катерина, принеси ещё клюквы в сахаре! Вы любите клюкву в сахаре, Наташа?

– Не очень-то.

– Вы просто не пробовали нашей клюквы! Дикая, живая клюква, для меня каждый год собирают. Мне без неё и жизнь уже не в радость. Катерина! Где там клюква? Она не верит мне на слово!

– Прошу вас, княжна.

– Пробуйте, – велела Елизавета Александровна. – Не принимаю никаких возражений! Вы сами будете мне благодарны.

Я подцепила одну ягодку. Была она – как и полагается клюкве, дикая она там или сортовая, – кислющая.

– А благодарить меня не смейте, – продолжала Елизавета Александровна. – Даже не говорите ничего, или, Богом клянусь, я на вас разгневаюсь. Не полагается благодарить. Это неуместно. Лучше рассказывайте, рассказывайте. Как вы себя чувствуете?

– Хорошо, спасибо.

– Вы опять, – она погрозила мне пальцем и весело рассмеялась. – Не болейте, Наташенька.

Я обещала стараться. Катерина принесла крошечный фарфоровый заварник, разлила по чашкам чай и щедро разбавила его кипятком из массивного металлического термоса. Елизавета Александровна немедленно положила в чай клюкву, а потом пустилась в пространный рассказ о том, с кем и когда пила похожий чай.

– На самом деле, я хотела спросить, – вставила я, обнаружив её рассказе подходящую паузу. – Это ведь вы придумали привезти меня к шаману?

– Ну, конечно! Я вас как увидела, так сразу к соседям, а там и Андрея Андреевича вызвали, и Уэмо поставили в известность. В таких вещах нет места промедлению.

– Но почему к шаману?

– А он разве плохо вам помог? – хитро прищурилась княжна.

– Хорошо помог. Но шаманы – не врачи.

– Скажете тоже, – она махнула на меня рукой. – Вы, наверное, просто не знали хороших шаманов, потому для вас это всё внове. Так как вы? Что вы видели? Я даже клюкву не ем от нетерпения! Вы уж простите мне праздное любопытство, не томите старуху!

– Что я?.. Хм. Елизавета Александровна, мне всё-таки очень интересно про шамана. Расскажите, пожалуйста.

Зоя Игнатьевна испугалась до белизны, когда я заговорила с ней о шаманах. Дима пожимал плечами и не мог сказать ничего определённого. Вера Павловна говорила, что Уэмо не входит в число прихожан, а потому и знать о нём нечего. Татьяна, хозяйка магазина, отводила взгляд и бормотала что-то себе под нос. А ведь этот человек лил кровь слепой курицы, умел позвать из высоких слоёв и был неощутим в эфире.

В отличие от других жителей Дивноводного, Елизавета Александровна не считала тему шаманства запретной. Она недовольно поджала губы, но только потому, что я не удовлетворила её «любопытства»; про шамана княжна рассказывала легко и охотно. Может быть, дело было в том, что её предки были когда-то покровителями и настоятелями – а может, она искренне не видела в иноверцах ничего порочного.

– Шаманы говорят с духами, – Елизавета Александровна задумчиво постучала серебрянной ложечкой по блюдцу. – Вокруг нас тысячи духов! В каждом человеке дух, в каждом дереве дух, в каждом звере, в каждом кирпиче. Духи прекрасны и сильны. Все они говорят и выбирают человека, который умеет их слушать. А духи любят поговорить. Болтают и болтают! Обо всякой ерунде. Все чего-то для себя просят, то бус, то колокольчиков…

Наверное, скепсис был написан у меня на лице, потому что Елизавета Александровна рассмеялась и снова шутливо погрозила мне пальцем:

– Звучит не очень-то, я знаю! Но вы-то, Наташенька, спорить не будете. Кое в чём шаманы могут побольше вас, служителей!

– В чём это?

– Я велела не благодарить, но и дуру из меня не делайте! Я всё ещё рассчитываю на ваш рассказ! Вы же потому и пришли, что нам, воскрешённым, есть о чём поболтать?

🜛🜛🜛

– Воскрешённым?..

– Ну, или возвращённым. Инохэ, так говорят вейцы? Про тех, кого шаман забрал у духов. У нас хороший шаман, могущественный. Духи его слушаются. Сам Сай-я-линь говорит его голосом.

Она не шутила, кажется. Она глядела на меня с детским любопытством, странно сочетающимся с княжеским обликом.

– Это не следует называть воскрешением, – сухо сказала я. Внутри что-то мелко дрожало. – Слово «воскрешение» применяется к мёртвым, и приглашение гостя в тело погибшего Учение относит к тягчайшим из грехов.

– Но никто ведь не говорит о гостях! Катерина! Налей-ка нам ещё чаю и погуляй где-нибудь. Мы будем спорить о философии, ты такого не любишь!

– Как скажете, Елизавета Александровна.

– Пирог ещё мне Наташенька подарила.

– Подать?

– Неси!

Катерина Тихоновна казалась на своей службе невидимкой. Даже я, непривычная к прислуге, легко могла забыть, что она стоит за дверью и готова мгновенно откликнуться на зов своей хозяйки. На мой вкус, в этом было что-то категорически противоестественное – но именно это бабушка особенно ценила в официантах.

Звякнули приборы, зазвенел фарфор. В центр стола встало серебряное блюдо на ножке, украшенное тиснением с рыбами и цветами. На блюде лежал мой пирог, разрезанный на восемь частей – все они были такие ровные, будто Катерина на кухне держала циркуль и угольник. А пока я невидящим взглядом разглядывала узоры на изящной лопаточке для пирога, Катерина испарилась привидением.

– Вы, я так полагаю, подумали о дурном, – Елизавета Александровна отточенными движениями разложила пирог по блюдцам. Она удивительным образом сочетала аристократические манеры с властностью, граничащей с хамством. – О воскрешении мёртвых. Но это, как вы понимаете, не может быть нашим с вами случаем.

– Разумеется.

– Шаманы не воскрешают мёртвых. Самое большее они могут позвать дух на время, чтобы он мог ответить на самые важные вопросы. Но мы с вами умерли совсем недавно, тело было относительно цело и не успело остыть…

– Это не называется смертью.

– Разве? Спросите Диму.

– Спрошу.

– Спросите, – Елизавета Александровна изящно подёрнула плечами, а потом мне подмигнула. – Но, Наташенька! Вы разве не чувствуете, что я права?

Мне нечего было ей ответить. Я чувствовала себя вне всяких сомнений живой; во мне не жило гостя, мой разум не помутился, и даже эфир открывался мне как прежде. Не далее чем утром я проделала привычные упражнения и нащупала свои новые границы. Они меня умеренно разочаровали.

Ещё я смутно помнила, как я растворялась. И тогда, мне кажется, я почти увидела Бога – и подошла к нему гораздо ближе, чем позволяется живым.

– Мне тоже было трудно понять, – покровительственно сказала княжна и отломила вилкой кусочек пирога.

На мой взгляд, этот пирог следовало есть руками.

– Но вы поймёте. Со временем.

– Что случилось с вами?

– Я очень болела, – охотно сказала княжна. – Это чрезвычайно утомительно – болеть! А я ведь даже не была старухой! Во мне всё было сломано, дух отрывался от тела, в городе меня измучили процедурами…

Она перемешала чай изящным движением, ни разу не коснувшись ложечкой кружки. Жемчужные бусы красиво переливались в тёплом свете бра.

– И вы уехали в Дивноводное?

– Хорошее место, чтобы умереть! – княжна встряхнулась. – Но воды здесь дивные, Наташенька. Они починили моё тело. Но я всё равно болела, да…

«Плохо болела, – говорил, качая головой, тот мужик, что принёс мне кошку и рассуждал об умениях шамана. – Димка вон сказал, надо в город везти, но по такому морозу не ручается, что живой довезёт…»

– Это прошлой зимой было. Ко мне даже пригласили Веру, исповедать. Я сказала ей, что всё это очень обидно. Обидно, Наташенька, знаете? Я же даже живую клюкву едва успела попробовать! И вот Вера посоветовала мне поговорить с Уэмо. О живой клюкве, о дивной воде, о кедровом духе. И я, знаете ли, передала ему приглашение.

Уэмо не был дружелюбным человеком. Даже для княжны у него не было припасено лишнего почтения. Шаман был груб и невоспитан, зашёл в комнаты в сапогах, притащил свой пыльнющий ковёр. Устроил безобразный допрос: кто были твои предки, кому они молились, не преступали ли Учение, не звались ли воронами. Назначил плату – всякое ружьё семьи, что стреляло в Дивноводном.

Елизавета Александровна обещала.

– Он держал меня за руку, когда я испустила дух. А потом позвал обратно, чтобы дух прикрепился к телу, как надо. Потому что шаманов слушаются свободные духи!

– Это не называется воскрешением.

– А, – она махнула на меня рукой, – как скажете. Термины вы лучше знаете.

Я коротко кивнула. «Термины» – и законы Тайного знания, – я знала лучше княжны, которая считала, что её воскресил шаман.

– Я не для того пригласила тебя, Наташенька!

– А для чего же?

– Так ведь говорить о смыслах!

Я не нашла, что ей ответить, и вместо этого разломила вилкой пирог.

– Что ты видела? – жадно спросила Елизавета Александровна. – Ты видела Его? Ты видела свет? Что Он сказал тебе?

Тогда, плавая в пустоте и свете, я что-то слышала. Но что бы это ни было, я никак не могла поймать его за хвост.

– Иногда сны – это просто сны, Елизавета Александровна, – спокойно сказала я. – В горячечном бреду мало откровения.

– Но ты что-то видела. Ты не могла не видеть!

– А вы?

– О, я видела Его, – она расплылась в широкой улыбке и театрально всплеснула руками. – И он мне рычал!