Текст книги "Дивные воды (СИ)"
Автор книги: Юля Тихая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)
В зайце было что-то неправильное. Мне казалось, если я посмотрю ещё немного, я пойму, что.
Так и не найдя в себе ответа, я постаралась вспомнить, как выглядел двор Уэмо изнутри и куда вели утоптанные дорожки в снегу. Слева суетились куры и стоял дровяной сарай, а вот справа… Мне казалось, что именно с той стороны и должен был быть дом Сони.
Здесь, в отличие от дома шамана, проход был расчищен. Под ногами скрипел снег, в эфире плескались пятна человеческих душ, а к забору был подведён замок.
Мне пришлось нажать на него четырежды, прежде чем в доме наконец хлопнула дверь. Угрюмость была, похоже, семейной чертой: высунувшееся из-за калитки мальчишеское лицо можно было сфотографировать и выставить как олицетворение смертного греха уныния.
Мальчику было лет шесть или семь. Огромная меховая шапка не сваливалась с него только потому, что упёрлась в оттопыренные уши.
– Добрый день, – сказала я, вежливо склонив голову. – Позови, пожалуйста, хозяйку.
Мальчик набычился.
– А вам зачем?
– Соня Черных твоя сестра? Я её учительница.
Он оглядел меня снизу вверх так, будто умел прочесть в эфире, вру я или говорю правду. Славный малый.
Потом он заорал:
– Ма-а-ам! Ма-а-а-ам! Соня опять!..
Я не успела спросить, что именно Соня «опять» – в доме что-то грохнуло, а следом зазвучали шаги.
– Ты папину шапку стащил?!
– Ну ма-а-ам…
– Дома поговорим!
Мальчик вывернулся из-под цепкой руки и умчался вглубь двора, явно ничуть не напуганный, а хозяйка повернулась ко мне и выдавила из себя улыбку.
Мне не удавалось считать возраст: женщина была круглолицая, с непривычными чертами, слишком резким подбородком и сглаженными скулами. С дочерью её мало что роднило внешне, разве что крутые чёрные брови, а вот сходство с шаманом оказалось неожиданно ярким.
Если я и видела эту женщину ранее, то разве что мельком. Такое лицо сложно забыть.
Она подала мне руку:
– Анна Владимировна.
Откровенно говоря, я сомневалась, что в быту её действительно звали именно так – в конце концов, её брат был Уэмо, а не Николай или Сергей. Но это, в конце концов, не моё дело, кто и как коверкает имя, данное ему при рождении.
– Наталья Алексеевна, – я пожала ей руку. – Я служу знанием в школе Дивноводного и преподаю вашей дочери Тайное знание.
– Что она натворила?
– Ничего. Мы можем поговорить внутри?
Она пригласила меня неохотно – это читалось в каждом жесте. Дом выглядел небогато, дверь вела сразу в большую кухню, в которой вдоль стенки стоял с десяток пар разной обуви, от огромных мужицких валенок до детских ботиночек. Напротив – печь, которую явно поленились белить в этом году, в углу – громоздкая плита и пара газовых баллонов. В большой кастрюле что-то вяло побулькивало, на столе лежала недорезанная морковь. Похоже, я отвлекла хозяйку от приготовления ужина.
На кухонном стуле дремала с вязанием сгорбленная бабуля.
– Чего такое? – она подслеповато щурилась.
– Соня, – отмахнулась Анна и махнула мне рукой на стол. – Вы садитесь.
Бабушка проворчала что-то, а потом принялась с неожиданной скоростью стучать спицами. Я разулась, повесила пальто на крюк и прошла внутрь.
Пахло незнакомыми специями и чем-то подгоревшим.
– Подскажите, – я разглядывала Анну Владимировну, пытаясь нащупать к ней подход, – сколько лет Соне?
– Пятнадцать. Будет.
– У вас уже есть планы на её будущее?
Она буркнула что-то неопределённое.
– Дело в том, – я старалась подбирать слова очень аккуратно, – что у вашей дочери очень выраженный талант к магике. Тайному знанию, всему тому, чем занимаются в Ордене. Я полагаю, что при должном старании из Сони могла бы получиться отличная служительница. Я буду рада предложить ей начальное обучение.
– Мой брат – шаман.
– Я знаю. При чём здесь это?
– В Соне та же кровь. Шаманская.
– Кровь в Соне со всей определённостью – человеческая. Я не вижу никаких препятствий к её обучению.
Женщина молчала. Разговор был ей очевидно неприятен.
– Мне немногое известно о шаманах, – осторожно сказала я. – Если Соня обучается шаманизму, я не стану ни на чём настаивать. Но я предлагаю вам подумать. Служительство – уважаемая профессия, Орден даёт в том числе материальную поддержку на всё время обучения. Это светлое, понятное будущее, многие возможности. И большие духовные открытия, конечно. Я могу показать Соне основы, чтобы она могла принять решение о вступлении в…
– Я не отдам дочь в Орден!
– Почему?
– Вы выкидываете людей, – она презрительно скривила лицо, – как сломанные вещи. Уродуете и выкидываете.
– По-вашему, меня изуродовали и выкинули? Я тоже часть Ордена.
Женщина посмотрела на меня снисходительно, и я вдруг подумала, что Уэмо – приятный человек открытых взглядов.
– У тебя вся душа в штопках, – сказала она. – Моей дочери этого не нужно. Ясно?
Я помолчала. В эфире Сонину мать было видно ясно, и её даже связывала с церковью Дивноводного тоненькая ниточка. Это не Уэмо – он странный, но несомненно одарённый человек. Это просто зашоренная женщина.
– Уэмо сказал мне, что не учит девочек. Вы отказываетесь от моего предложения. Тогда кто будет с ней заниматься?
Она промолчала и отвела взгляд.
– Чего вы ждали, когда узнали, что к вам пришла учительница? Что Соня могла натворить – «опять»? Она хулиганит, по-вашему? Может, вы понимаете, что с этим делать? Вашу дочь зовёт эфир, и вы об этом знаете. Сегодня она случайно заставила металл светиться. Это не плохо, это не порок. Но я не возьмусь предсказать, что будет, если она не научится этим управлять. Силой можно гнуть подковы и превращать тарелки в птиц. Силы у Сони – хоть залейся. Вы уверены, что она справится с ней сама?
– В ней шаманская кровь. Перебесится.
Я убеждала её так и эдак. Объясняла, что занятия со мной ни к чему не обязывают, и даже получение первых трёх ступеней не связывают человека с Орденом. Расписывала выгоды и льготы, к которым женщина оказалась совершенно безразлична. Говорила даже, что Тайное знание едино для всех религий; в этом я несколько покривила душой, но простила себе это упрощение во благо хорошего аргумента.
Я понимала, что она не впечатлена. Но, кажется, мне удалось уронить в её душу семя сомнения, из которого могло бы вырасти желание искать ответы. Пожалуй, это было лучшее, на что я могла рассчитывать.
– Обсудите это с Соней, – сказала я, отступая. – Если она решится, пусть подойдёт ко мне в школе.
Женщина промолчала.
Глава 20. Чего ты хочешь
– Вот как так, Дима? Почему так? Я знаю людей, которые убили бы за такой дар! Это, конечно, противно Учению и несмываемый грех… но для многих людей была бы недостижимая мечта! Вот взять даже Веру Павловну. Думаешь, она отказалась бы от силы? А этой Соне – ничего не надо!..
– Ух-хумс, – неразборчиво выдохнул Дима мне в волосы.
Мы снова сидели на моей кухне, и кухонька была такая маленькая, что вдвоём мы плохо на ней помещались. Я предпочитала считать, что именно поэтому я сидела у мужчины на коленях, кипятясь в чай, а Дима вдумчиво целовал мою шею.
– Как можно отказаться от дара? Как? Бог не отмечает нас просто так, есть выбор – но есть и предназначение. Это святотатство – отказаться от столь явного знака… и зачем? Ну вот зачем? Что такого важного она собирается делать со своей жизнью?!
– Мх-хм…
– Её зовёт эфир, Дима. Понимаешь? И так отчётливо! Это такая редкость, это почти никогда не встречается. Бывают люди, что даже не умеют ничего толком, а что ни слово – то благословение! Чистые души, ясный взгляд. Эфир через них разговаривает. Она столько всего сможет, если посвятит этому себя. А она – не хочет!
– Хм-м-мх…
– Да ну тебя.
Я обиженно потянулась за печеньем и принялась им хрустеть.
– Эй, – Дима звонко чмокнул меня в щёку. – Я слушаю. Я просто, знаешь, фельдшер. Я не очень понимаю в ваших Орденских штучках.
– Да какие тут штучки…
– М-м-мх, – он снова зарылся носом мне в волосы. – На самом деле, я правда не понимаю. Ну, светится у неё там что-то… это такое уж чудо?
Я сползла по коленям пониже, чтобы вывернуть шею и заглянуть в его лицо. Он шутит сейчас, да? Или чего – действительно не понимает?
– Дим, – очень осторожно, как глубоко нездоровому человеку, сказала я. – Она просто рисовала картинку. Картинку, Дим. А она засветилась.
Он обхватил меня обеими руками и притянул к себе обратно. Я ткнулась носом в карман рубашки и с удивлением обнаружила в нём спички.
– Ты разве не смогла бы сделать, чтобы оно светилось?
– Смогла бы.
– Но ты говоришь, что ты сейчас не так уж и сильна. А она – сразу Божья избранница?
– М-м-м… Дим, это разные вещи. Видишь ли, сила… хм… вот с чего нужно начать: то, что мы можем и не можем сделать, не определяется одной только силой. Способность управлять силами есть в любом человеке, в ком-то больше, в ком-то меньше, но всегда есть. Но сама по себе это довольно мало значит. Ей нужно уметь пользоваться, её нужно превратить в инструмент. Это как с игрой на саксофоне. Технически кто угодно может выдохнуть в трубу, у кого-то в лёгких больше воздуха, у кого-то меньше, но какой-то звук выдует кто угодно. Но не любой может сделать из этого музыку. И не любую музыку. Понимаешь?
Конечно же, всё это Диме должны были рассказывать в школе – на тех самых уроках Тайного знания, которые теперь вела я. Но какой человек годами помнит абстракции, которые занудный ворчливый учитель вкладывал в пустую молодую голову? Меня же учили логарифмам, и что я о них теперь знаю?
На самом деле, это не совсем правильно – говорить о силе как таковой. Это атавизм, наследие, оставшееся нам от старой магики, когда самые умелые из служителей полагали себя могущественными. Теперь мы точно знаем, что мир устроен иначе – но слова упрямее знания.
Саксофонист делает музыку из воздуха. Но это не его воздух; человек не обладает им, воздух – не часть его тела. Саксофонист берёт воздух из мира, а потом своим умением, своим тонким пониманием себя и своих действий направляет его так, чтобы получить нужный звук. Так и мы, служители, изменяем эфир.
Если поставить в рядок начинающих музыкантов, впервые пришедших на урок, окажется, что кто-то из них от природы отмечен слухом, а кто-то умеет растянуть ровный выдох на полторы минуты. И редко, исчезающе редко, бывает так, что у человека легко получается музыка – будто бы сама, на чистом чувствовании.
У Сони получились не совсем те ноты, что были написаны, – едва ли она хотела сделать так, чтобы её пластинка светилась. И всё-таки это было явное, совершенно определённое благословляющее воздействие, получившееся у неё само собой.
– Я считалась одарённой, – негромко сказала я, расслабляясь в мужских руках и позволяя им разгуливать по рубашке. – В пятнадцать я благословляла пряники, сто тридцать штук, и все они вышли одинаково отмеченными силой. Это требует большого контроля, это сложно. Сонина сила другая, более дикая, и девочка пока совершенно ей не владеет. Вряд ли сможет натворить плохого, но… как можно совсем от этого отказаться? Как?
– Может, она этого не хочет?
– Не хочет?! Слышать эфир – не хочет? Менять через него реальность – не хочет? А хочет – угробить свой дар и остаться обычным человеком? Так?!
– Люди хотят разных вещей, – дипломатично сказал Дима.
И я опомнилась.
Люди хотят разных вещей. Да. Для этого нам дан выбор и чувствование: чтобы стремиться к исполнению Плана из собственной свободы, но не из обязательства, потому что нет чистоты в безразличном следовании Порядку, если смысл его и его суть не освоены душой.
Мне следует уделить больше внимания собственным занятиям, прежде чем нести людям то, что я поспешила назвать светом.
Дима тем временем добрался до чувствительного участка между лопатками, прикосновения к которому даже через рубашку снижали мои духовные порывы. А потом он и вовсе мурлыкнул мне в ухо:
– Какие у тебя планы на праздники?
Я пожала плечами, успокаиваясь.
– Пряников испеку, наверное.
– У меня мама коврижку медовую обещает, а я баранины у фермера купил. Филе корейки.
– О, – рассеянно протянула я. – Баранина… здорово.
– Пойдёшь со мной?
Я моргнула. Домашний праздник – семейное дело, для очень близкого круга. На такие вещи соседское гостеприимство уж точно не должно распространяться; любой приличный человек должен отказаться. Странно, что он вообще стал спрашивать.
– Нет-нет. Спасибо. Не стоит.
🜛🜛🜛
Канун Дня Слышащих я впервые отмечала в одиночестве.
Прошлась веником по печке, смахнула пыль со штор, почистила половик снегом, намыла полы. Разогрела воск. Есть много разных свечей, и все они равно угодны Богу; в церквях предпочитали формованные, в моде нынче были наливные, но я делала по-старому, так, как меня когда-то научила бабушка: наливала воск тонким слоем на лист пергаментной бумаги и клала на краешек фитиль. Воск застывал, становился белее и твёрже. Тогда – но до того, как он застынет совсем и станет хрустким, – его нужно свернуть рулоном вокруг фитиля.
Если свернуть достаточно туго, выйдет почти обыкновенная свеча. Я любила делать посвободнее, воздушнее. Тогда сверху свеча была похожа на цветок.
Воск можно присыпать лепестками или семенами, блёстками или листовым золотом. Я вкладывала хвоинки по одной, собирая бессмысленный нежный узор. Воск забирал в себя тепло моих рук, воск запоминал следы моих пальцев, а я сворачивала его снова и снова, собирая в толстую чуть кривую свечу.
Украшений у меня не было, обрядной треноги – тоже. Я использовала самый обычный табурет, которым обычно подпирала дверь в душ.
Выбрала самый большой из противней, поставила в центре свечу, закрепила рядом вертушку. Горячий воздух вращал лопасти, тени танцевали на потолке. Всё, из чего создан осязаемый мир, отражается в тонких слоях… всё, что написано в Плане, воплощено осколками бытия…
Назавтра будет большая служба, и на ней станут петь и говорить о стремлении к Порядку, а на белой пустой стене развернутся сцены из Уроков, собранные из шарнирных фигурок. Я была на многих таких церемониях и знала все положенные песни, я провела немало часов, оттачивая своё умение управляться с фонарями.
А сегодня был другой праздник, домашний, личный. Сегодня были пряники, мясо в маринаде и тени на потолке. У соседей – я видела светлые пятна в эфире, – собралась вся родня, к Зое Игнатьевне дочь привезла внуков, а вот дом Димы опустел.
В нашем семейном ресторанчике зимние праздники всегда были жаркой порой. Тяжёлой, но и весёлой, яркой. Кто-то из гостей из года в год возвращался за бабушкиной рулькой в ягодах; кто-то за месяц записывался в очередь на кексы, хрустящие сверху и жидкие внутри. Несколько дней кухня пыхтела до глубокой ночи, а мы все носились хороводом между высокими штабелями коробок и наматывали километры по кварталу; лет в тринадцать я собрала все свои трамвайные билетики за день, и их оказалось сорок четыре штуки – вот сколько хозяек доверили нам свой праздничный стол. Годом позже мне повезло потянуть ногу и сидеть на выдаче, сверяя заказы с длинным списком в маминой тетради и то и дело уточняя на кухне, можем ли мы отдать ещё и печатный пирог со сливочным кремом и почти всегда предлагая вместо него свёрток с безе, угрожающие запасы которого не помещались в отведённый им шкаф. А ещё через год я уже была в учении, помогала на службе и чувствовала себя самой счастливой девочкой на земле.
Все последующие зимние праздники я провела в Ордене. Были большие собрания в ложе, были приватные кабинеты, а года три назад Костя организовал для нас двоих ужин на верхушке южной башни – тогда я решила, дурочка, что он сделает мне предложение и испортила себе ожиданием весь вечер. В прошлом году я была приглашена во внутренний круг и делила знакомую рульку в ягодах, заказанную из семейного ресторана, с нашим магистром и посвящёнными старших ступеней…
Это был аванс, конечно. На меня многие возлагали надежды. Никто не ждал, что я перегорю в своей тёмной комнате; казалось совершенно ясным, что этой зимой я буду с полным правом носить усыпанный серебром белый плащ.
И вот – год прошёл. Зима наступила. И белый плащ не сбылся, даже если казался заранее написанным в Плане. Не случилась и наша с Костей семья; не вышло из меня и мастерицы над складскими запасами на смену маме. Много чего задуманного не произошло. А были – Дивноводное, пляска теней на потолке и тишина.
Пряники зато удались.
Потом я нарезала алюминиевую ленту на полоски и заполняла их узорами и знаками. Порезала палец, долго сидела, посасывая ранку; собрала кровь ваткой. Пригладила края фигурки, выдавливала в металле одну черту за другой. Тонкие линии, ясные символы. Потяжелевшая вертушка над свечой кружилась всё медленнее, тени скользили по стенам. Одна отражала в эфир желание ясности, другая – тягу к теплу, и свет заглядывал в пробитые шилом точки.
Можно многого ждать от своей жизни и о многом мечтать. Один лишь Бог знает, что из этого сбудется. Некоторые старания бесполезны, некоторые усилия тщетны, и План иногда отводит тебе совсем не тот смысл, который ты для себя видел. И тогда всё, что мы можем, – это привести свою душу в согласие с Порядком и стремиться каждым своим действием воплощать в реальность Божественный Замысел.
Мой путь привёл меня сюда, в Дивноводное. Может быть, я нужна для того, чтобы понять, что рычит в здешнем лесу. Может быть, я приведу в Орден новую служительницу, которая сделает что-то великое. А может быть, дело вовсе не в Дивноводном; учебный год закончится; я получу новое назначение, и будет другой посёлок, другая школа, другие дети, множество душ, которым может быть важно увидеть мой свет.
Все эти судьбы равно важны, не так ли? В этом ведь тоже есть смысл?
Я совру, если скажу, что не сделала подвески с пожеланием силы. Но в тот день моей твёрдости хватило на то, чтобы не повесить её на свечу.
🜛🜛🜛
С тенями Вера Павловна управлялась не слишком хорошо, так что на службе мне пришлось попрыгать со стареньким набором шарнирных фигурок; надо сказать, что в двадцать лет это давалось мне проще, а теперь ползание за ширмой по холоду неприятно отдавалось в коленях. Это чего – старость уже, или здесь действительно безобразно неровные доски?
Дима пришёл на службу с матерью. Я видела её раньше: вполне бодрая, сильно хромающая женщина, красящая волосы хной. Их родство больше всего было заметно по свитерам крупной домашней вязки.
Я неловко махнула ему рукой из-за ширмы, но Дима, видимо, не заметил.
И вечером он ко мне не зашёл, хотя был дома, я чувствовала его в эфире. Жаль; пряники не очень хранятся…
Мне зачем-то хотелось угостить его пряниками.
Следующим утром я проснулась от странного ощущения беспокойства. Долго лежала в полумраке, вслушиваясь в себя и эфир и пытаясь найти ему причину. Моё сознание тянулось к древним кедрам и бойким ключам Дивноводного; я касалась вниманием то искры скачущей белки, то завихрения, которым было поваленное метелью дерево.
Небо было чисто. Все звери были всего лишь зверьми; по веткам скакала белка, в глубине заметённого снегом выворотня дремала лиса. Я с сожалением отметила, что лиса немолода и нездорова. Вернее всего, это была её последняя зима – и скоро лиса растворится в сиянии и станет частью неслышимых теней, как однажды случится с каждым из нас.
Моего умения всё ещё было достаточно для того, чтобы обнять своей силой кладбище и убедиться, что мёртвые спят, и неучтённый Рябов – если он здесь действительно был, – спит вместе с ними. И во всём посёлке я не ощущала гостей и не видела следов одержимости. Тихое, благостное Дивноводное.
Что же меня разбудило?
Время было уже бессонное, и я села, сунула ноги в тапки. По новообретённой привычке первым делом спустилась в погреб – и с некоторым разочарованием поняла, что сегодня волшебная рыба снова не пожелала меня посетить.
Конечно, когда я говорю о разочаровании, я движима исключительно исследовательским интересом.
Я опустилась ниже, в те слои, где реальность была похожа на себя больше, чем на пятна света, чистые абстракции и бесплотные идеи, – и полюбовалась тем, как на улице Солёной просыпается жизнь.
Вода у моих ног не плескалась.
В доме тоже было тихо, только чуть слышно свистело в кухонном окне – на днях я облазила его всё, но так и не нашла щель. Я сделала пару привычных упражнений, поднялась обратно в комнату – и почувствовала, как Дима принялся чистить снег в своём дворе.
Влезла в штаны, накинула платок и пальто, опёрлась на забор между участками.
– Доброе утро, – я помахала ему рукой.
– Доброе.
– Как твои праздники?
– Хорошо. Твои?
– Неплохо.
Он так и махал лопатой. Взмах – бросок – взмах – бросок. Мерные движения рук.
Я помялась. Поправила косу.
– Ты не заходил вчера, – сказала я наконец.
Дима вздохнул и всё-таки остановился, установил лопату вертикально, сложил ладони на черенке, вздохнул.
– Наташ. А надо?
Я смотрела на него из-под бровей. Без привычных лучистых морщинок у глаз Дима сразу казался старше, а ещё – совершенно чужим. Как будто это был другой, посторонний Дима, не тот, с которым я была знакома.
– Не надо, – согласилась я. – Здесь нет никаких… долженствований.
Он закатил глаза и почесал в затылке.
– Наташ, я тебя не понимаю. Мы договорились вроде, что я за тобой ухаживаю, было такое? Но праздники… тьфу. Тебе что, дрова колоть некому?
Мне действительно некому было колоть дрова, но я предполагала, что как-нибудь с этим справлюсь.
– Ты обиделся, что я праздники с тобой не отмечала?..
Он огляделся и всё-так подошёл ближе к забору. И правда: нехорошо как-то в полный голос о таком разговаривать, даром что подслушивать могли разве что белки.
Дима протянул руку и заправил косу мне под платок.
– Думал с мамой тебя познакомить, – чуть смущённо сказал он.
– Зачем?
– Вот об этом я и говорю.
Какое-то время я смотрела на него молча.
Должно быть, я могла показаться кому-то странной. Я служительница высоких ступеней; как всякий человек, посвятивший себя Учению, я многое знаю о душевных движениях и терзаниях, о человеческих чувствах и надеждах, о силе страстей и истоках греха. Вместе с тем – я избрала стезю очищения почти десять лет назад, и, как инквизитор, не работала с прихожанами. У меня не было привычки рассуждать о простых чувствах.
– Дим… я ведь инквизитор.
– Я знаю. И что?
– Понимаешь, это… не человеческая работа. Она накладывает отпечаток. Мы можем приятно общаться, но вряд ли твоя мама… словом, это излишне.
– Она расстроилась.
– Разве?
– Представь себе.
«Ему всего-то… сколько? Двадцать шесть? – с жалостью подумала я. – Мальчишеский максимализм!»
– Я не имела в виду принести ей расстройство.
Дима снова закатил глаза. Черенок лопаты стукнулся о забор, и на долгое мгновение мне показалось, что он сейчас просто развернётся – и уйдёт прочь от холодной слишком взрослой дуры, которая понимает, что всё это совершенно никуда не ведёт.
Было бы хорошо, если бы он так и поступил.
Вместо этого Дима взял меня руками за плечи и с силой притянул к себе так, что мы столкнулись губами прямо над забором. И целовал он меня так, как не целуют мальчишки: глубоко, уверенно, до мягких коленей и головокружения, и руки сползли на талию и сжали как-то особенно хорошо. Поцелуй стал мягче, я открыла глаза и с трудом сфокусировала взгляд на его лице.
Тёплый взгляд. Знакомая усмешка в бороду…
Сердце громыхало в ушах. Тело плыло. В голове кипел туман.
– Зайду к тебе?
– Погоди… погоди…
– Наташ…
Воздух с трудом пропихивался в лёгкие.
– Наташа, ты…
– Подожди! Ты слышишь?
– Слышу? Что?
Я оборвала его жестом. Гул в ушах усиливался; двор плыл перед глазами, сердце колотилось, как бешеное.
Я выглянула в эфир – и оглохла от рёва.
