Текст книги "Дивные воды (СИ)"
Автор книги: Юля Тихая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)
Там виднелось что-то белое, и я не без удивления опознала в светлом пятне курицу. Она была жива и с головой; на шее виднелся окровавленный бинт.
А глаза были совершенно стеклянные, слепые.
🜛🜛🜛
– А… куда мы едем?
Мы как раз миновали поворот на Солёную. В ночной темноте, разбиваемой только фарами и редкими фонарями на чужих верандах, я сама легко могла бы пройти мимо. Но то я, а Дима не был в этих местах случайным гостем.
– В Ёрш.
– В Ёрш?..
– В больницу.
– Зачем… в больницу? Уэмо…
Я растерялась и не договорила. Уэмо – не служитель исцелением. По правде, я даже не могу точно объяснить, что именно он делает и как. Но я ведь больше не умираю, верно?
– Уэмо не врач, – сухо сказал Дима.
– Но…
– Не говори под руку, умоляю.
Я смешалась. Дима выглядел сердитым, говорил отрывисто и нервно постукивал по рулю пальцами. Странный такой.
На самом деле, не так чтобы я отлично себя чувствовала. Больше всего хотелось заползти под одеяло и забыться – и я не отказалась бы, конечно, от того, чтобы кто-нибудь затопил в доме печь и принёс мне толчёной картошки с молоком. Меня всё ещё мутило, в глазах плясали мухи, тело болело и жаловалось.
В Ордене я непременно зашла бы к служителям. Немного ворчания, тёплые руки на коже, всплеск эфира – а дальше мне рекомендовали бы немного отдохнуть, и уже назавтра можно было бы спокойно вернуться к работе. Обычная медицина, к сожалению, была делом куда менее приятным. Последние пятнадцать лет я бывала в поликлинике только для того, чтобы обновить прививки, и с удовольствием продолжила бы эту традицию.
За окном мелькали кедры. Лиственные деревья совсем облетели и потерялись в хвое смешанного леса, будто их и вовсе не было. Мы миновали автобусную остановку с оленем, свернули на шоссе. Навстречу прогромыхал длинный грузовик – и только тогда Дима разжал челюсти и шумно выдохнул:
– Ты меня напугала.
– Бу, – неуверенно сказала я.
Он не рассмеялся, только глянул на меня через зеркало заднего вида и сжал пальцы на руле.
Я его напугала. Он – испугался. Это было неловко, но вместе с тем немного приятно: за меня давно никто не пугался. Инквизитор – опасная работа; семье я не рассказывала подробностей, а другие служители привыкли к гостям не меньше меня.
– Так не должно было быть. Это… можно сказать, несчастный случай.
Или моя собственная дурость. Дурость больше, чем случай, но Диме об этом знать необязательно.
– И часто с тобой такое бывает?
– Первый раз.
– Что с этим делают? Орденские лекари?
– Ничего не делают.
– Почему?
Я пожала плечами, но он, наверное, этого не видел.
– Это не болезнь, – наконец сформулировала я. – Я неверно оценила свои возможности, поэтому…
Дима сказал себе под нос что-то грубое – я не расслышала слов, но это точно не были комплименты. Зябко дёрнула плечами, попыталась устроиться поудобнее. Пальто в машине задралось и скосилось, но у меня никак не получалось его поправить: тело отзывалось на каждое движение болью.
Может, Дима и прав со своей больницей. Хотя что обычный врач сделает всего-то с россыпью синяков? Разве что посоветует в следующий раз падать аккуратнее.
– Включить печку?
– Не знаю…
Что точно произошло дальше, я не помнила – кажется, моя голова была даже менее светла, чем думалось в начале. Я просто моргнула, пальто оказалось сложено на огромном белом ящике с загадочными врачебными штуками, на мне лежал клетчатый плед, а машина скользила по дороге дальше.
– Дима?..
– Не понимаю эти ваши орденские штучки, – сказал он, будто не расслышал вопроса. – Помирать вот так – это тоже Тайное знание?
– Да нет же! Просто… я совсем недавно сошла со ступеней. Моя сила иссякает. Я неправильно оценила свои границы…
Дима скосил на меня взгляд, а потом снова отвернулся.
– У нас в училище был один служитель. Лет тридцать, может чуть меньше. Обычный, мужик как мужик. Анатомию хорошо сдал, вообще такой… увлечённый. А в больнице его как-то пациент узнал. Благодарил, руки тряс. Что-то там с сердцем у него.
– Плакал?
– Кто, пациент?
– Служитель.
Дима хмыкнул.
– Не знаю.
Кедры проносились мимо, сливаясь в одну рыже-чёрную стену. Мохнатые верхушки лежали кружевом поверх серого неба. Ночь была облачная, не видно ни звёзд, ни луны.
– Я плакала неделю. Или больше, не помню. Это в августе было, лето, закаты эти кровавые. А я ревела белугой, собирала вещи и ревела, Костя говорил…
Я запнулась, но не договаривать теперь было бы глупо.
– Мы встречались с ним, долго. У него было посвящение на две недели раньше моего, и он справился, молодец. Говорят, у него хорошие шансы стать магистром. У меня тоже… были.
Я знала, конечно, что могу и не стать магистром. Все это знают; это высота, доступная единицам. Я умела представить себе будущее и без магистериума.
Тогда я ещё не знала каким будет моё последнее посвящение.
…Мы отдаём себя служению. Оно одно становится нашим космосом, оно одно владеет нашими душами. Всякая иная привязанность должна быть сожжена, чтобы…
Там была она – тёмная комната. Чернота безо всякого света. В ней нужно было развести пламя – из всего, что было тебе дорого. Отказаться от семьи, от дома… от любви.
Я сидела там, в темноте, и знала: за дверьми комнаты меня ждёт Костя. Костя, который две недели назад символически сжёг в такой комнате меня – а потом пришёл в нашу квартиру и сказал, что это посвящение проще всех, что были раньше.
А я была слепа. Я ему верила.
🜛🜛🜛
В больнице Ерша было тихо – в приёмном мы были одни, и горела только половина ламп. Диму встретили, как родного: он сдал меня с рук на руки рентгенологу, а сам убежал обсуждать со старшей медсестрой всё то, что ему нужно было из обеспечения, «раз уж всё равно приехал».
Врач был угрюм и неразговорчив – неудивительно, по такому-то времени; судя по часам в коридоре, была как раз середина ночи. Клеёнки пахли спиртом и чем-то кислым, в комнате было здорово холодно. Потом, пока готовились снимки, уже другой доктор светил мне в глаза фонариком.
– Два ребра, Димка, – укоризненно сказал рентгенолог. – Ты чего с ней делал-то?
– Качал, – мрачно буркнул он. – Хрен знает сколько.
Врач посмотрел на меня внимательнее. Наверное, для человека, едва не отдавшего Богу душу, я была подозрительно бодра.
– Служительское, – лаконично пояснил Дима.
– Хм. Ну, девушка, пойдёмте, бинтов на вас намотаем. Тугая повязка, двигаться медленно и аккуратно, тяжести не поднимать, спать на спине! А так-то всего два ребра, трещины без смещения. Молодец Димка.
Заняло это не так-то мало времени, а пресловутая тугая повязка сдавила меня так, что стало трудно дышать. Сидеть приходилось с неестественно ровной спиной, словно я проглотила магистерский посох. Ещё мне сделали пару уколов, почти незаметный и болючий, и влили капельницей здоровенную бутыль какой-то дряни. Когда Дима плюхнулся на кушетку рядом и объявил, что расходники ему ещё собирают, я прикрыла глаза с облегчением: это значило, что пока можно было не вставать.
В приёмном всё ещё было тихо и пусто, даже за постом никого не оказалось – кажется, сестру позвали в кабинет, но что там был за пациент, я не поняла. Длинная лампа над нами мигала: один конец то почти совсем гас, то вспыхивал белым светом. Дима аккуратно погладил мои пальцы.
– Я, выходит, тоже перестарался.
Я неубедительно махнула на него рукой. Уж о том, что при реанимации частенько ломают рёбра, я знала; трещины – это всего лишь трещины, а бывает, что осколки костей протыкают лёгкие.
– Ты всё сделал, как тебя учили, – вымученно улыбнулась я. – И я не умерла. Спасибо.
– Да уж… отличное вышло бы свидание.
– Зато нести было бы недалеко!
– Недалеко?! Час везли бы до Афанасьевской, а там пока все эти документы и холодильники! А так, – он широко зевнул, – у меня есть шанс уснуть хотя бы утром.
– Так ты меня спасал, чтобы не возиться с документами? – деланно строго спросила я. А потом спохватилась: – Тебе водить-то можно в таком состоянии?
– Нормально. Адреналином шарахнуло… Наташа, не делай так больше.
Я отвела взгляд. Я не смогла бы сказать, как именно – «так»; а, значит, не могла обещать, что этого больше не случится.
– Я буду осторожнее.
Дима мрачно фыркнул и стёк по кушетке, заложил руки за голову, уставился в мигающую лампу. Из-за повязки я не смогла бы повторить этот фокус, поэтому смотрела прямо, в пустую зеленовато-голубую стену.
Помолчали.
– Ваши орденские штучки… – негромко сказал Дима. – А говорят, что всё это о вере и концентрации.
– Так и есть.
– Ты стала верить меньше? Поэтому иссякает сила?
– Что?.. Нет, конечно. Нет! Тебе не рассказывал друг из училища? Это не тайна.
Дима пожал плечами. Он всё ещё выглядел немного раздражённым, а на меня поглядывал с беспокойством. Мне было отчаянно перед ним неловко: по всему выходило, что он испугался больше меня.
Я-то не помнила, как умирала на кладбище.
– То, что мы называем силой, не существует само по себе, – медленно начала я. – Нет никакого запаса внутри, который позволяет нам делать то, что мы делаем. Это скорее про… связь. Про умение чувствовать, умение слышать. Можно сказать, что мы черпаем силу из эфира. Этому кто угодно может научиться, я буду давать школьникам упражнения…
Я вздохнула. Дима слушал молча, лампа мигала, стрелка часов медленно ползла по циферблату. Так себе момент для лекции по мистическому учению; или, может быть, как раз подходящий.
А научиться может кто угодно, конечно.
Но далеко не у всех по-настоящему получается.
🜛🜛🜛
Моя первая наставница говорила, что навык касаться эфира ничем не отличается от множества других навыков. Никто не рождается с талантом садиться на шпагат или крутить фуэте, никто не умеет с младенчества рисовать тела вращения или читать ноты с листа, и даже если ребёнок имеет «отлично» по физике, это совсем не значит, что из него получится инженер. Всё, что по-настоящему важно, всегда чего-то стоит – в первую очередь времени и старания.
Труд нельзя заменить талантом. Самый одарённый ученик, с юного возраста умеющий видеть знаки, никогда не станет служителем, если не будет делать упражнения и заучивать значения символов. Так же самая пластичная девочка не станет балериной, если не проведёт свои тысячи часов у станка.
Мы учимся. Проводим дни за нудным чтением, рассуждениями о высоком, черчением и зубрёжкой. Стискиваем зубы, пока ляпис разъедает кожу. День за день укрепляем свою связь с тонким планом, расширяем свой диапазон чувствования. И чем дальше, тем больше мы можем получить из эфира.
А ещё чем дальше, тем сложнее продолжать расти. Есть вещи, которых почти невозможно добиться одним только старанием. Как раз для таких вещей и нужен Орден.
– Все, кто приходят к четвёртой ступени, становятся частью Ордена. Это как, я не знаю… профсоюз?
– Э-э?
– Плохое сравнение? Извини, у служителей не бывает настоящих профсоюзов. Но есть взносы и есть стипендии, только… не денежные.
Пока ты поднимаешься по ступеням, Орден делится с тобой силой. Ты черпаешь из эфира и из своей связи с Орденом, из общности с тысячами других служителей. Ты черпаешь – и потому можешь больше, и твоё понимание тонкого плана становится глубже. Орден верит в твоё будущее и вкладывается в него, позволяя тебе расти.
Однажды твоё восхождение закончится, и очередное посвящение станет для тебя последним. Твоё умение и твои знания останутся с тобой; ты всё ещё чувствуешь эфир лучше любого обычного человека, и этого навыка никак нельзя лишиться. Но того, что давал тебе Орден, ты больше не получаешь. Вместо этого ты сам начинаешь делиться – с теми, кто поднимается по ступеням.
– Это хорошо объяснять на сосудах. Краны, скорость, с которой течёт вода…
Я потянулась к карманам пальто, но ни кранов с ванной, ни даже блокнота, чтобы их нарисовать, у меня не было. Дима оборвал моё замешательство:
– То есть без Ордена ты могла взять из эфира ведро воды. Орден давал тебе ещё ведро, что ты могла взять больше вёдер. Теперь ты умеешь брать три ведра, но полтора отдаёшь обратно Ордену?
– Ну-у… в общих чертах.
– Дерьмовая математика.
– Я просто пока не привыкла, – тихо сказала я. – Я всегда знала, что сила иссякнет, это часть учения. Иногда перестройка занимает время, иногда… это случается быстрее.
Обычно нащупать новые границы помогает Орден. Почти всегда после последнего посвящения служители остаются в Ложе, берутся за ту или иную работу, знакомятся со своей новой силой.
Я должна была остаться инквизитором. Быть частью внутреннего круга и работать с гостями так же, как я делала это много лет до этого. Меня никто не выгонял; меня не хотели отпускать. Наставник просил меня передумать.
Я не смогла остаться.
Костя был инквизитором. И я – просто – не могла – на это – смотреть.
Я хотела бы просто перейти в другую Ложу, но это было явлением исключительным, а моя женская душевная слабость не выглядела хорошей причиной. Тогда мне предложили уехать в Дивноводное. И я согласилась.
– Ты не служитель, Дим. Со стороны это всё звучит странно, я знаю, но таков порядок вещей. Так работает магия, так работает жизнь. Меня поддержали те, кто были до меня. Я нашла свой пик, а теперь отдаю силы тем, кто придёт после меня. Родители вложили в меня всё, что сумели, чтобы я стала той, кем я стала. А я вложу всё, что смогу, уже в своих детей. Понимаешь?
Он смотрел на меня странно, как будто я рассуждала не о вещах вполне жизненных, а о чрезвычайно тонких материях, доступных разве что магистериуму. Потом отвёл взгляд, потянулся, побарабанил пальцами по колену.
– Схожу посмотрю, собрали ли мне укладку. Ты… береги себя, хорошо?
– Хорошо. Буду.
Глава 15. Он не кусается
Если вечером и ночью я ещё бодрилась, то к утру седмицы меня догнала вся та боль, что до того стеснялась появиться открыто. Казалось, что всё тело было одним сплошным синяком; в груди пекло, голова раскалывалась, а ещё всё время хотелось пить, но от воды при этом тошнило.
Я лежала в кровати, пытаясь сделать вид, что встаю и хотя бы ментально двигаюсь в сторону туалета. Меня раскачивало, как на волнах, и иногда роняло в несуществующую пучину. Я размышляла о том, сильно ли расстроятся в Дивноводном, если их долгожданная учительница Тайного знания всё-таки сдохнет.
Может быть, нужно было кого-нибудь позвать… но для этого пришлось бы встать и по меньшей мере перейти улицу… или что – фонариком в окно сигналы показывать? Только фонарик-то на веранде…
Не знаю, сколько точно я вот так предавалась унынию. Потом хлопнула дверь, вжикнуло, зашуршало, и в комнату зашёл Дима – с помятой бородой и в разных носках, – а вперёд него кастрюлька в полотенце.
– Зоя Игнатьевна варила, – объявил он, подтаскивая к моей кровати табурет и любовно устраивая на нём кастрюлю. – Ты как тут?
Я промычала нечто неопределённое. Лучше бы Зоя Игнатьевна пришла сама: её можно было бы попросить довести меня до туалета. Правда, она всю дорогу причитала бы и охала – «Натальюшка Алексеевна то», «Натальичка Алексеевна сё».
Где-то в затылке ворочались неприязнь и странное ощущение, что я должна знать о Зое Игнатьевне что-то плохое, только забыла, что именно. Возможно, это было такой же игрой воображения, как гости, которые казались моему наставнику после ухода силы.
– Кружится? Тошнит?
Я что-то промямлила в ответ. Дима закатил глаза, вышел из дома, через несколько минут вернулся обратно с белым медицинским коробом и принялся совершать надо мной своё медицинское колдовство.
– Вены, как у цыплёнка, – проворчал он. – Руку расслабь!
Но попал с первого раза, а бутыль с лекарством примотал лентой пластыря к вешалке для одежды.
Странно, но от капельницы действительно полегчало, и довольно быстро: кружение кровати прекратилось, и в глазах у меня просветлело. Я добралась-таки до туалета – не без помощи Димы, но хотя бы риска упасть лицом в собственные нечистоты больше не было, – кое-как помыла трясущиеся руки и побрызгала водой в лицо. Хотела свернуться калачиком в постели, но Дима грозно напомнил про необходимость держать спину прямо и велел сидеть на стуле. Спасибо, хоть плед подложил, а другой накинул сверху. Меня уже почти не шатало, но всё ещё знобило.
Перед супом мне было велено съесть таблетку и запить её вонючим раствором какой-то эссенции чего-то там – из-за вяжущего вкуса первые ложки супа показались мне помоями. Но потом я распробовала и наваристый говяжий бульон, и домашнюю лапшу.
Кастрюля была почти полной, и Дима довольно охотно согласился разделить со мной трапезу. Так мы и ели, сидя напротив друг друга рядом с письменным столом, застеленным газетой.
«Клюквенный лимонад с шалфеем теперь изготавливают в Водопойном! Одиннадцатого ноября запущена новая производственная линия, на которой…»
Буквы немного плыли перед глазами, а суп собирался в животе тёплым комком. Я думала, что не так и голодна, но стоило тошноте уйти – выхлебала всю тарелку до последней ложки.
– Получше тебе?
Дима говорил мягче, чем раньше. Глаза снова улыбались. Я вдруг подумала, что вчера смешливые морщинки-лапки у глаз пропадали с его лица, и от этого Дима казался каким-то неправильным и злым.
– Да, спасибо…
– Хочешь спать или чаю сделать?
– Служба скоро начнётся, – вяло сказала я.
Стрелки часов неумолимо ползли к полудню.
– Ты собралась туда идти?!
– Я думаю, моё отсутствие можно будет извинить в связи с обстоятельствами… но тебе, как прихожанину, полагается…
Дима рассеянно почесал подбородок.
– Ну… если тебе так надо, почитай.
– Э?..
– Ты же служительница. Можешь из заботы о моей душе Урок пересказать!
– Я болею, – возмутилась я. – И не веду служб!
– А что, для этого нужно специальное разрешение?
– Нет… Я имею право вести службы, если ты об этом. Только я не хочу!
– Ну ладно. Думаю, я переживу.
– Но…
– Чай твой вкусный где, в верхнем шкафу?
– А…
– Ладно, сам найду.
Я открыла рот, а потом закрыла его снова. Желание запустить в Диму тарелку было почти нестерпимым: объявился тут командовать, будто его звали!..
Но потом я услышала, как он гремит чем-то у печи, выходит на улицу, возвращается снова; льётся вода, перестукиваются дрова; свистит чайник, шуршат пакетики… как бы я болела здесь одна? В холодном доме, в уснувшем на зиму курортном посёлке, где у меня нет ни одного родного человека?
Учение порицает алчность, стяжательство и помышления о личной выгоде вперёд заботы о человеческой душе. Но я всё-таки запихнула все свои возмущения поглубже и постаралась сделать приветливое лицо.
– Наташа?..
– Да?
– Ты странно на меня смотришь. Это чай, и он, честное слово, не отравлен. А я не кусаюсь. И я нашёл пряники.
Конечно, он нашёл пряники. Я припрятала их всего-то в шкатулку для серебра – но Дима, наверное, помнил, что оттуда я доставала до коврижку, то коржик, то шарлотку, благо шкатулка была как раз подходящего размера, невысокая и плоская.
– Спасибо, – неловко сказала я. – За помощь, и вообще…
– Не за что. У нас здесь так принято. Осторожно только, чай горячий. Ляпис этот свой будешь добавлять? Поискать его?
Я поморщилась. Только кислого серебра во рту мне сейчас и не хватало.
– Не надо. Спасибо.
🜛🜛🜛
На четверг Уэмо пообещал снег – и не ошибся: он пришёл ночью, на мягких кошачьих лапках, и лёг сразу пышным пуховым одеялом, налип на окна, засвистел в трубе. Я всё ещё была на больничном и уютно куталась в шаль, а Дима долго стучал сапогами на веранде и отфыркивался, как пёс, но всё равно показался на кухне с заснеженной бородой.
Он выглядел смущённым, а у меня внутри искрилось что-то тёплое. Вот такой, в растянутом полосатом свитере и с мокрым лицом, Дима казался особенно домашним.
Я сунула ему полотенце, оборвав движение раньше, чем потянулась к чужому лицу. Боже, Наташа, о чём ты думаешь. Ещё три месяца назад ты собиралась состариться с совершенно другим человеком. Ты любила его всё то время, что вообще умела любить! Ты делила с ним ступени и Учение, он понимал тебя так, как только служитель может понимать служителя! А что ты творишь теперь? Лепишь вареники для фельдшера из провинции, да ещё и на пять лет тебя младше?
Вареники были с капустой, рубленой курицей, свиным салом и карамельным луком. Бабушка добавляла десяток разных специй, но я решила обойтись солью и перцем, зато начинки замесила целый таз.
– Ты собралась давать званый ужин в Никитинской здравнице?
– Никитинской? Зимой же только Афанасьевская работает?
– Никитинская бальнеоздравница – самая большая в Дивноводном, – ласково пояснил Дима, плюхаясь на стул и вытягивая ноги. – Даже больше Государственной. Хотя и там, наверное, столько не сожрут!
Я хмыкнула и слегка пнула его по лодыжке.
– Тут всего-то порций на тридцать! И вообще, ты лепить умеешь?
Дима разулыбался и картинно пошевелил бровями. Папа сказал бы, что это правильно: повар должен быть в отличном настроении и думать хорошие мысли; мама возмутилась бы, что на бороду нужно надеть шапочку, чтобы не сыпать волосами в еду.
А бабушка ругала бы меня, что порций здесь не тридцать, а тридцать четыре или тридцать восемь – она имела сверхъестественную способность определять на глаз, на какое число гостей хватит заготовок.
Лепить Дима не умел, по крайней мере не «косичкой», но охотно согласился научиться – и заявил, что это проще, чем шить раны после укуса собаки. Не знаю, считается ли это хорошими мыслями, но мы с большим энтузиазмом обсудили животных и бытовой травматизм.
– Года три или четыре назад в Вежске видели целую стаю одержимых собак, – вспомнила я, немного красуясь скоростью защипывания очередного вареника. – Люди всегда стремятся к людям, а животных гости обычно уводят в лес. Но там промышленная зона, заборы, эстакада. И вот представляешь, звонит нам горожанин и говорит: у нас во дворе собаки светятся!..
– А вы что?
– Ну, мы про здоровье спросили, про то, какое сегодня число… он обиделся ещё, обещал жаловаться. Срочное дело, собаки светятся, а инквизиторы не реагируют! В общем, поехали к нему. Поднялись наверх, я ушла в эфир, Костя улыбался этому мужику, расспрашивал. А потом он нас на балкон вывел, пальцем потыкал. А там и правда собаки светятся.
Дима, смешно высунув язык в сторону, лепил свой четвёртый по счёту вареник. Не очень понятно, как у него это получалось, но Димины вареники были примерно вдвое длиннее моих.
– И что вы сделали?
– Неделю ползали по всей округе. Это же не просто так, что гости в собачьей стае…
Тайное знание пока не умело хорошо объяснить, откуда приходили гости. Они были порождениями эфира, овеществлениями тонкого слоя. Раньше в Ордене считалось, что гости – это обязательно зло, чёрные тени на изнанке мироздания. Теперь эта теория считается оспариваемой, но новые теории были одна страннее другой и выглядели ничуть не более правдоподобными.
Так или иначе, там, где обнаруживался один одержимый, часто бывал и другой – так что инквизиторы обязательно обходили район, внимательно вслушиваясь в малейшие колебания эфира. И если маршруты человека отследить обычно довольно легко, то сучьи собаки из стаи в дюжину голов успели облаять чуть не четверть Вежска.
Никаких других гостей мы тогда, правда, не нашли.
– А укушенных?
– Собаками?
– Ну да.
– Так эти сами должны были до травмпункта дойти за прививками от бешенства.
– И всё? А гости?
– А что гости? А-а-а! Ты про эту байку! Но это выдумка, детская пугалка. Одержимость не передаётся ни бытовым путём, ни воздушно-капельным, ни даже через кровь!
– А половым?
Я снова пнула его в лодыжку, и Дима уронил вареник.
– Собаки ещё ничего, – авторитетно сказал он, выкладывая на кружочек теста начинку и притаптывая её вилкой. – А вот лошади!.. Ты когда-нибудь видела, как кусаются эти твари?!
– Они же травоядные.
– Они с придурью, а это хуже! То есть лошадь не хочет тебя сожрать. А кусает так, как будто хочет! Нас как-то вызывали…
Он рассказывал всякие врачебные ужасы, но очень смешно, ещё и на себе показывал – даром, что это вроде как плохая примета. Особенно хорошо у него выходило пугающе вращать глазами. Я смеялась, потом делала строгое лицо и перекладывала вареники на противень, а потом опять смеялась.
Я дура, наверное. Взрослая баба, посвящённая, инквизитор. Я экзорцизмов за жизнь прочла больше, чем иной горожанин – вывесок. Куда покатилась моя жизнь, во что я превратилась?
Мне не смеяться надо было, а плакать. Над всеми несбывшимися мечтами, над тем, что прошло пятнадцать лет, и я теперь ничего из себя не представляю, учу в поселковой школе вещам, которые никто не хочет слушать. Над тем, что у моих ровесниц – семьи, устроенный быт, работа, соседи, стаж в трудовой книжке, родительские собрания, а у меня…
Вместо этого я смеялась так, что аж слёзы брызнули. Потому что было и правда очень смешно, а рассказ о лошадиной анатомии Дима щедро снабжал бранью пополам с восхищением. Ещё потому, что его вареники были как на подбор длинны и дырявы, но мне ничто не мешает запечь их в сливках, и тогда никто не заметит их несовершенств. И ещё потому, что он улыбался, и даже такая дура, как я, могла понять, что это не дружеская улыбка.
И снег выпал. Я слышала, в Дивноводном короткая зима. Она ведь может быть тёплой, верно?
🜛🜛🜛
– Наташ. А как ты их хранить будешь?
– Так в ящике, ты же его и принёс.
Дима задумчиво почесал подбородок. Вареников вышло триста восемнадцать штук – не считая двух дюжин Диминых творений, которые я уже сложила в чугунок и поставила на печь. Разделочные доски, противни и даже перевёрнутые крышки, занятые ровными рядами вареников, глазели на меня из всех углов кухни; и ведь это самый широкий поднос я уже убрала в комнату!
Пожалуй, вареников действительно хватило бы для не слишком большого праздничного ужина.
– Думаешь, не влезут?
– Влезут, – вздохнул он. – Когда замёрзнут.
Я снова посмотрела на вареники. И глухо выдохнула:
– О…
«О» вышло самым настоящим «о»: поскольку подходящей этажерки в доме не было, мы так и не придумали ничего умнее, чем вынести всё это безобразие на улицу и составить на табуретки и поленья до полного замерзания, когда можно будет ссыпать вареники в кульки и убрать на хранение.
В этот замечательный план, увы, закралась ошибка. Ошибку звали Арсу.
Она, как и полагается кошке, бродила сама по себе, хотя я запускала её в дом по первому же мяву, делилась мясной обрезью и лично для неё покупала сметану – я полагала, что кошка собирает мзду со всех окрестных домов. От поглаживаний она царственно уворачивалась, но и когтей не распускала.
До того момента, как увидела вареники.
Вареники показались Арсу не иначе Божественной ягодой. Она успела украсть четыре штуки, прежде чем Дима наловчился кидаться в неё снежками. Я не попала ни разу, зато слепила маленького смешного снеговичка и поставила его на место сгинувших вареников.
Потом Дима принёс из дома стул и табурет. И мы сидели с ним на заснеженном дворе, как два дурака, и охраняли вареники от кошки.
Куртка пахла лекарствами и спиртом. Я не удержалась и высушила его варежки через эфир, а он ругался и грел мои пальцы в своих ладонях. Я снова смеялась и розовела ушами, а потом неловко воевала с запутавшейся в слоях шарфа косой.
Дима распутал шарф, пригладил мои волосы, легонько дёрнул за кончик. Потом поцеловал – и мы медленно, холодно целовались среди снега и вареников, пока у меня не зашумело в голове.
У него была мягкая борода. И добрые глаза. И весь он целиком был уютный и славный, но у меня всё равно пекло губы, а ещё я казалась себе ужасно, ужасно испорченной, и надо было, наверное, что-нибудь сказать, но…
Он поцеловал меня ещё раз, настойчивее. Я неловко тронула языком его губу, он аккуратно прикусил в ответ мою, и у меня стыдно задрожали коленки. Пар от нашего дыхания смешивался и превращался в иней, на мягкой бороде Димы стаивали снежинки. Носу холодно, а губам жарко. Пальцы мёрзли – я оставила перчатки в доме и поленилась за ними вернуться, – а в животе каталось что-то тёплое.
Много позже я пробовала разобрать, что в тот момент чувствовала. Это было совсем не так легко, как кажется романтикам.
Было тепло и нежно, и я плыла от его внимания, от твёрдых объятий, от очевидного интереса и от прикосновения губ. Моё тело хотело всего этого и много большего, плыло и отзывалось, и коварный внутренний голос шептал: сейчас можно просто забыть обо всём остальном.
Забыть. И забыться.
Наверное, из этого голоса происходят супружеские измены. Слабые люди, в которых не достаёт духа и воли, позволяют себе не думать об ответственности за собственные решения и предательстве того, во что сами клялись верить. Это низко и отвратительно, и даже самое искреннее покаяние не может искупить совершённых ошибок.
Я ведь любила другого, любила много лет. Теперь между нами всё умерло, но ведь оно – было. И то, что я вот так просто с кем-то другим… это неправильно, невозможно, так не должно быть. Я ведь никогда не была женщиной для лёгких отношений и случайных связей. И всё происходящее – это порочит меня, это оскорбляет Диму, это…
В тот момент я не была способна всё осмыслять такие вещи, поэтому просто спрятала лицо в его шарфе.
– Я инквизитор, – растерянно сказала я то единственное, что была способна сформулировать.
– Да-да, я помню. Ведущий специалист по светящимся собакам!
Я пнула его по голенищу сапога. Он цокнул языком и погрозил мне пальцем. Возмутительное поведение; я была чрезвычайно обижена; не знаю, как так вышло, что мы опять поцеловались.
А он хорошо целовался. Скотина, никакой заботы о душевной чистоте ближнего. Может быть, если бы он не улыбался вот так, я бы смогла всё это прекратить.
«У меня и так было три десятка возможностей», – мрачно подумала я. Честность с самим собой была одной из добродетелей, необходимой для всякого ищущего истины.
Я ведь уже решила, что мне тоже что-нибудь можно, да?
Может быть, в верхних слоях я отвечу за свою слабость и душевную грязь, а теперь мне надлежит прочесть молитву и провести несколько часов, дыша эфиром. Вместо этого я зажмурилась покрепче и поцеловала его первая, напористо и нагло.
Обвила шею руками, привстала на цыпочки, потёрлась носом о его нос. Укусила его губу, рассмеялась, когда Дима мне отомстил. Подёргала за широкие спаниэльи уши его шапки, он запихнул косу мне в шарф, но она немедленно выбилась обратно и встала торчком.
Нельзя ведь считать грехом то, что я позволю себе немного…
– Твою мать!
Я вздрогнула, отпрянула и потянулась силой к браслетам. Серебро потекло, покорное моей воле, от блеска снега вокруг болели глаза, и я никак не могла найти взглядом гостя.
Вместо этого я увидела лежащую в снегу крышку, разбросанные вареники и кошку, тянущую лапу уже к другой доске.
– Фу! Ша! Брысь! Да что ж ты за… так, Наташа, а ну-ка подержи варежки!
