Текст книги "Дивные воды (СИ)"
Автор книги: Юля Тихая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)
Глава 13. Кладбищенская романтика
– Дима, – я задумчиво повертела крошечный пряничек, которыми меня соблазнила Нонна Сергеевна, – давайте сходим на кладбище?
Он закашлялся в чай, и я аккуратно похлопала его по спине.
– Наташа, – с чувством сказал он, восстановив дыхание, – вы знаете, это самое романтичное приглашение, которое я получал от девушки.
– Неужели вы никогда не ходили на свидания на кладбище? – деланно удивилась я.
– О, вы умеете шутить!
Я нахмурилась, и Дима сразу поднял ладони и повинился, что перегнул палку. Это вышло у него одновременно по-мужски серьёзно и мягко, без холодности.
Я могла бы сказать, что на самом деле это никакое не свидание, и вообще романтичные прогулки на кладбище простительны разве что подросткам, которым бьёт в голову жажда острых ощущений и пока не хватает выученности для того, чтобы взять её под контроль своей воли. И вообще – мне просто очень не хотелось идти туда одной: пусть для служителя нет ничего тайного в могилах, это совсем не значит, что общество усопших очень уж мне нравится.
Но на самом деле, конечно, это всё-таки было немного свидание. Если уж я решила смириться с собственной распущенностью и недостатком в Диме здравого смысла, стоило бы сдвинуть эти странные отношения чуть дальше совместных ужинов.
Некстати вспомнилось, что я сама впервые поцеловалась именно на кладбище. Это глупо и недостойно инквизитора, но так всё и было: за мной уже тогда ухаживал Костя, мы были хорошими друзьями по учению, и он смотрел на меня так, как не смотрел на любую другую сестру по Ордену. Это было… приятно. Он сам был красавчик, душа компании, любимец девчонок. А смотрел – на меня.
Посвящение на четвёртую ступень – первое из серьёзных, настоящих посвящений. До того от послушника требуют только подтвердить понимание Учения: мы проходим через белую и красную комнаты, поклоняемся символам, читаем затверженные слова, говорим с наставниками о намерениях. Такое посвящение – скорее праздник, чем испытание. Недостойных просто не допускают до него.
На четвёртой ступени ты становишься служителем. Это многое значит; это многого требует. Ты отрекаешься от обычной жизни и посвящаешь себя Ордену, ты становишься новым, другим, и обретаешь новую судьбу.
Четвёртое посвящение – не о знании, а о готовности и вере. Их требуется прожить, их требуется доказать в испытании.
Символически в этот момент ты умираешь. Старая жизнь заканчивается; ты слышишь молитвы, которые говорят за тебя, и видишь знаки, которые за тебя чертят. Потом ты ложишься в гроб, крышку забивают гвоздями. Гроб раскачивается – тебя несут вниз, на двор, где хоронят служителей.
Опускают в землю. Комья бьют в крышку.
Ты слышишь эфир. И ждёшь, пока те, кому ты себя вверил, позовут тебя в новую жизнь.
Есть послушники, которые отказываются от испытания раньше, чем ложатся в гроб. Есть те, кто не выдерживает ожидания и изо всех сил звенит в колокольчик, чтобы его выпустили из-под земли. Это страшно – лежать вот так. На уровне чувств ты переживаешь свой конец.
Когда мой гроб открыли, я тряслась вся. Мне подали руки, подняли рывком, поставили на колени, положили на голову венок. Я получила свой знак служителя и ушла к скамье для плакальщиц на подгибающихся ногах.
А Костя принёс мне чай и болтал о глупостях, пока у меня стучали о кружку зубы. Потом мы сидели в обнимку, шепчась о том, что всё-таки не умерли. Потом – целовались; сперва было глупо и мокро, а позже – хорошо. И свежевырытая могила, в которой меня только что хоронили, нам ничем не мешала.
В общем, мне не чужда кладбищенская романтика. Но Диму я всё-таки звала не целоваться.
– Я хотела послушать эфир, – честно призналась я, пока не дофантазировалась до чего-то совсем не того. – Осмотреться. Сравнить следы усопших и надгробия. Говорят, у вас здесь есть неучтённый мертвец.
Дима закатил глаза.
– Он и к вам забрался в голову?!
– Кто?..
– Этот… Лыткин! Столичный хлыщ, любитель дешёвых сенсаций!
Я не сказала бы, что Лыткин произвёл на меня впечатление охотника за сенсациями. В нём, конечно, считывался журналистский азарт, но о своём деле он говорил серьёзно и с уважением. А поездки в Семск и в Дивноводное аж из самой Радолы едва ли можно было назвать дешёвыми.
– Он достал всех местных, – доверительно сказал мне Дима. – Вы слышали? Марфа Валерьевна вчера спустила на него пса, так он уже сегодня припёрся опять, «с сосисками для собачки»!
Я хмыкнула.
– А Марфа Валерьевна?
– Растаяла, – буркнул Дима. – К Беляшу у неё большая слабость… да, да, пса зовут Беляш, можете хихикать, сколько хотите! Но вопросы Лыткин задаёт дурные. Хотел знать, посещает ли княжна ванны и если да, то с кем… в любую дыру пролезет без мыла и приличиями подотрётся.
Последняя фраза так явно была цитатой из Марфы Валерьевны, что я рассмеялась.
– А вас он подозревал в том, что вы ходячий мертвяк.
– О да!
Дима очень убедительно изобразил монстра из фантастического фильма: со скрюченными пальцами, вытянутыми вперёд руками, высунутым языком и глазами в кучу. Я снова засмеялась, а потом посерьёзнела:
– Дурные вопросы или нет, но я, как служитель, не могу отказать в ответе спрашивающему. Равно я не могу отрицать свидетельства лишь потому, что мне не нравится свидетель. Я приносила клятвы.
«К тому же, если я не найду никакого лишнего трупа, мне придётся ещё раз задуматься о том, что же всё-таки рычит в вашем прекрасном кедровом лесу».
Дима потряс руками и промычал что-то на кладбищенском.
– Так вы пойдёте или нет?
Он всё-таки бросил изображать монстра, но снова закатил глаза так, словно я приговорила его не меньше чем к службе золотарством. И всё-таки согласился:
– Ну конечно, Наташа. Кто же будет спасать вас от толпы напророченных Лыткиным мертвяков? Как думаете, мне лопату взять – или лучше топор?
🜛🜛🜛
Никакой толпы мертвяков на кладбище Дивноводного, разумеется, не было. Живых не было тоже: посещать усопших принято на седмицу после службы, а хоронить нынче в посёлке было некого (что, в общем, и к лучшему). Я взяла из привратницкой свечи и плошки, щедро и крупно нарисовала знаки. Дима с деланно-серьёзным лицом примерился к лопате, но я посмотрела на него укоризненно – он поднял руки, сдаваясь, а потом с лукавым видом показал мне привешенный к поясу нож.
Откровенно говоря, я не хотела бы знать, сколько ещё и чего именно можно найти в многочисленных карманах его огромной куртки. Мне казалось, в них при желании можно спрятать оленя.
Здесь, у новых ворот, были могилы примерно пятидесятилетней давности. Я хотела привычно поклониться, но оборвала себя: если уж кланяться, то всем, а от этого к концу кладбища у меня наверняка отвалится шея, да и начертить столько знаков я не смогла бы даже на самом пике своей силы. Дима деловито поставил ветку с жёлтыми листьями в общую вазу на развилке и на этом явно счёл свои обязательства выполненными.
– Что вы будете делать? – поинтересовался он, отковыривая с надгробья поблизости то ли засохший мох, то ли птичье дерьмо. – Или не болтать вам под руку?
– Да нет, – рассеянно отозвалась я. – Я люблю говорить за работой… знаете, может, я не зря стала учительницей. Можно безнаказанно разговаривать о том, что мне интересно…
– У вас очень одухотворённый вид.
– Грибами пахнет.
– Грибами?
– Древесными.
Я приоткрыла глаз и поняла, что Дима разглядывает меня с таким выражением, словно я была какой-нибудь уникальной болячкой или что-то в этом роде.
– У меня хорошее обоняние, – вздохнула я. – А здесь влажно.
Грибы я собирать, к слову, не умела – из всех них я уверенно отличала разве что мухоморы. Зато умела мыть и чистить, потому что в бабушкином ресторане не забалуешь: хочешь или не хочешь, умеешь или не умеешь, а в пору заготовки она непременно закажет целую машину, и вся семья окажется заперта в грязном цеху на неделю.
Это я и рассказывала Диме, постепенно расслабляя мышцы, отпуская сознание вверх и настраиваясь. Чувствовать в земле погребённые тела умеет любой служитель, разница лишь в точности и в том, насколько тонкие следы ему удастся найти.
Покойники растворяются в сущем с разной скоростью, и никто не берётся объяснить точно, от чего это зависит: это не связано ни с материалом гроба, ни со свойствами почвы, ни с разложением как таковым. Отпечаток оставляет не сама телесная оболочка, но душа, которая её населяла. И даже когда сама душа ушла…
На самом деле, я не могла назвать себя большой специалисткой в вопросах посмертия. Но почувствовать, конечно, умела и знала, что если Евгений Рябов действительно покоится здесь, я почти наверняка смогу его обнаружить. Десять лет – немалый срок, но и не такой уж большой. Его след не должен был растаять полностью, особенно если он не был похоронен по ритуалу.
Я медленно повращала головой, привыкая к своему обновлённому зрению и отсеивая совсем уж слабые отголоски. Рядом обнаружился только один сравнительно недавний покойник: некая Лапина Мария Фёдоровна скончалась в возрасте девяносто восьми лет и была прихоронена к мужу, которого она пережила почти на полвека.
– Пойдёмте, – велела я Диме, позволяя взгляду растекаться по круге. – Хорошо бы обойти всё до темноты.
Он только вздохнул и послушно подал мне локоть. Я с благодарностью приняла помощь: дорожки на кладбище чистили, но я всё равно опасалась запнуться и полететь лицом в оградку.
– У вас глаза стали странные, – сказал Дима, пока мы брели мимо спящих старых надгробий. – Светлее, что ли? Вы как будто смотрите насквозь.
– Это эфир. Его проявления обычно видятся людям белыми… у вас хорошая чувствительность, не все замечают. Вы не хотели стать служителем? Природная склонность помогает всякому ищущему истины.
– Я староват уже для послушника.
– В Орден приходят и пожилые люди. В моём ученичестве в Ложе ходил послушником дедушка лет восьмидесяти. Он говорил, что совершил много грехов, и желает осознать их до конца и принести в мир хоть немного света своим служением.
– И у него получилось?
– Умер через полгода. Минутку, сейчас… вот здесь… Павел Кулагин, погиб в тридцать восьмом году. Почему без отчества?
– А?
– И лежит здесь один…
Могила была не очень ухоженная. Я заподозрила, что след самого Павла стёрся за давностью, а чувствую я сейчас другого покойника, но эта догадка не подтвердилась: как бы я ни усиливала взгляд, в земле не проявилось даже намёка на другую тень, хотя кладбище вокруг расцветилось бледными пятнами.
Я нажала на висок, возвращаясь к прошлому рассеянному вниманию. Эфир кружил вокруг меня, сила текла по позвоночнику и колола кончики пальцев. Серебро на запястьях казалось почти горячим.
Это не трудно – смотреть на могилы. Жалко только, что их так много, вряд ли я управлюсь за один день. Это Лыткину легко предлагать всякие глупости, работать-то – не ему.
– Я его помню, – поразмыслив, сказал Дима. – Павла Кулагина. Он приезжий был, сирота, говорил, что имени отца не знает, а фамилию ему в приюте написали. В котельной работал.
– А семья?
– Никого не было.
Я провела над могилой раскрытой ладонью. За участком присматривали, но без особой любви – оно и неудивительно; может, сюда приходили коллеги или соседи, а никого ближе у него, выходит, и не нашлось.
Душа его давно ушла. А след в земле был ещё довольно чёткий, слишком яркий для прошедших пятнадцати лет. И не держит его как будто ничто, ни тревоги за родных, ни память, а вот же…
Я сосредоточилась и прикрыла глаза, проникая в тонкие, невидимые слои. Но нет – это тело было правильно отпето; к пропавшему Евгению оно не имело никакого отношения.
Вздохнула. Кладбище велико – я не отказалась бы закончить его осмотр побыстрее.
– Павла Кулагина вы знаете, – сообразила я. – А ту историю с телом? Дима, вы же местный. Что тогда говорили?
🜛🜛🜛
– Я не застал, – Дима пожал плечами. – Обрушение случилось, когда я уже не жил в Дивноводном. Я уехал где-то за год до этого.
– Учиться?
– Ну да. Я здесь закончил только пять классов, потом три года в старшей школе, потом училище…
– В Ерше? Или в Силинске?
– В Ярве.
Я нахмурилась. Взгляд всё ещё скользил по эфиру, выхватывая отдельные пятна, сравнивая их с надгробиями, усиливаясь и ослабевая, когда мне то требовалось. Могли ли неизвестные похитители установить ещё и надгробный камень? Дивноводное – маленький посёлок, наверняка кто-нибудь заметил бы незнакомое погребение… нет, всё-таки подхоранивание более вероятно…
А Ярв был довольно далеко к востоку от этих мест, в полутора днях железнодорожного пути. Дима охотно рассказывал, что мама долго не хотела его пускать, пусть даже и к отцу – как я поняла, родители Димы были в разводе и разошлись не очень хорошо. А в Ярве хорошее училище, одно из лучших в стране. С первого года Дима подрабатывал в скорой помощи, да так там и оставался, пока два года назад не вернулся в Дивноводное.
Спрашивать о причинах переезда было бы неприлично: почти наверняка дело было либо в проблемах на работе или в личной жизни, либо в стареющей матери. Вместо расспросов я считала.
Дима уехал из Дивноводного одиннадцать лет назад. Тогда он закончил пятый класс – пятый из средних, потому что в поселковой школе их считали по старинке, собирая всех младших детей в один начальный класс. В первый класс принимают не раньше восьми и почти всегда не позже десяти лет, решение о переводе принимает учитель. То есть после пятого класса школьникам где-то от четырнадцати до шестнадцати…
Это сколько ему сейчас? Двадцать пять? Двадцать семь? Да он же зелёный пацан ещё совсем, а вьётся, будто я ему интересна! Или что – ему нравятся женщины постарше? Вон как смеялся, что я «строгая».
Пять лет разницы – вроде не так и много. Но немного – когда в другую сторону. А если он – молодой симпатичный мужчина, а я – перестарок в инквизиторских браслетах…
Эфир кружился, и мне пришлось стиснуть зубы и подышать, чтобы вернуть себе ясность. В конце концов, я ведь и не собиралась замуж. Я рассчитывала на интрижку и, чего уж греха таить, на то, чтобы выбить из головы свою неудавшуюся любовь свежими впечатлениями.
Я подозревала, что наши с Димой цели весьма близки. И заставила себя расставить себя ладонь на его локте и попросила:
– Расскажите про Ярв?
Рассказывал Дима хорошо – особенно с учётом того, что про Ярв и рассказать-то было толком нечего: большой, но совсем молодой город, выросший при металлургических заводах. Зато баек с учёбы и скорой помощи у Димы было великое множество, начиная от женщины, которая голосила и умоляла спасти её деточку, имея в виду вполне здоровую кошку, ошарашенную таким вниманием, – и заканчивая мужиком, выпавшим с седьмого этажа и уснувшим безмятежным сном прямо в клумбе с тюльпанами.
– А на первом занятии в морге… – Дима снова изобразил монстра: вытянул руки, сделал придурковатое лицо и промычал нечто бессвязное. – Мы все дураки ещё такие, море энтузиазма, никаких мозгов! И вот мы приходим в секционную, светила медицинской мысли, а там на столе под простынкой девушка лежит, красивая такая, лицо белое-белое, бескровное, макияж, волосы уложенные. Это редко, но бывает, что покойник сам по себе хорошо выглядит, если смерть мгновенная. И врач нам говорит: предположите, мол, причину. Мы как давай блеять, до подсыпанного в чай яда додумались. А врач так – р-р-раз! И простынку полностью откидывает. А там девушки только верхняя часть! Трос оборвался, швеллером разрубило поперёк грудины… он нам и говорит: пройдёмте, мол, к другому столу, попробуйте на второй половине!
Дима скосил на меня взгляд, не увидел на лице ужаса и довольно хмыкнул. Так-то смеяться над смертью – грешно: в ней каждого из нас призывает к себе Бог, в ней власть Плана, его совершенство и неумолимость. Но если ты работаешь с мертвецами, без чёрного юмора никак не обойтись, даже если ты чрезвычайно воспитанный человек.
В инквизиторских кругах у нас даже была любимая кощунственная присказка: «Что общего между гостем и моей жизнью? Полное отсутствие смысла!».
– К нам как-то мужика привели, – сказала я. – Жена его за руку притащила, на колени падала, умоляла спасти любимого супруга. Сказала, что вот уже третий день он сидит и ни с кем не разговаривает, только мычит иногда и чуть-чуть раскачивается. А она про гостей целую передачу смотрела и уверена, что это кататония, первый знак одержимости! Мы мужика посмотрели, ничего не увидели. Ну сидит, ну молчит, жена причитает. Пригласили наставника, он ему в глаза освящённой водой капнул, соли насыпал, серебром по ладоням водил. Позвали служителя исцелением – мало ли, человек болеет. Тот тоже посмотрел, ничего не нашёл. Думали, думали, и тут мужик нам как шепнёт: «Вы как хотите, а я с ней всё равно разговаривать не буду!».
Дима ответил мне ужасно пошлой байкой про супругов, застрявших в пикантном положении, и о том, как их доблестно спасла современная медицина.
Так за пустой болтовнёй мы обошли кругами почти всю старую часть кладбища – благо что свежих следов здесь почти не было, и проверять мне было нечего. Я порядком запыхалась, в висках стучали молоточки. Погребения тем временем становились свежее; теперь почти у каждого мне приходилось остановиться, чтобы вглядеться внимательнее и сравнить, ровно ли под надгробием лежит тело, подходят ли даты, и нет ли поблизости других следов. Дима развлекал меня тем, что вспоминал того и другого покойника – обычно в лаконичной и забавной манере.
– Степан Дмитриевич, был заведующим банями. У него все веники были под счёт, про тазы и говорить нечего! Мы мальчишками ему лишний таз подкинули, он три дня лютовал, что инвентарные номера не сходятся.
Я выписывала фигуры пальцами, помогая себе сосредоточиться. В висках ныло.
– Елена Васильевна, буде покойна в эфире… Учительница алезского, всё лето мучила страдающих на водах барышень. «Ну что же вы, милочка! Не «лё», а «лё-о», разве вы не слышите!»…
Понемногу темнело, и удерживать видение эфира и реальности одновременно становилось всё сложнее. Я то зажмуривалась, сосредотачиваясь на светлых пятнах и дрожании сил, то выныривала, прищуривалась, читая надписи на камнях.
– Борис Петрович… хороший мужик был. Трактор угнал как-то.
– Угнал? – я распахнула глаза и покачнулась. – Хороший?!
– Так это был наш трактор! У нас его угнал фермер из Утыцкой станицы, а Борис Петрович угнал его обратно!
Я покачала головой, вдруг заметив, что та порядком кружится. Вцепилась пальцами в Димин рукав. От могил рябило в глазах, перед внутренним зрением плясали чёрные пятна, эфир дрожал вокруг меня, и в висках…
Я зачерпнула силу…
Глава 14. Слепая курица
– …кладбище?! Ты с ума сошёл?!
Голос показался мне смутно знакомым. Я плавала в эфире, качалась на его волнах, дышала вместе с надмирной силой, и глаза мои заливал свет. Чужой разговор казался здесь неуместным, лишним, будто кто-то взялся сверлить стены в зале, где играет симфонический оркестр.
Мне хотелось, чтобы эта испуганная женщина замолчала.
– Я тебя об этом просила?! Ещё и притащил её сюда, как… как…
– Было бы лучше, если бы она сама пошла? – огрызнулся её собеседник. – Или ты хочешь, чтобы у нас на кладбище помер инквизитор?! Боже, только бы…
– Ой, лучше уж молчи! Кладбище! Павильон! Ты вообще за нас или?! Молчи теперь и делай… что там делают в таких ситуациях!
– Я?! Твою мать, я фельдшер, а не…
Эфир волновался вокруг меня. Накатывал, накрывая с головой, бурлил морской пеной. Цветные круги, как бывают на мыльных музырях. Шум в ушах, и сквозь него доносились только обрывки фраз.
– Да чтобы я ещё хоть раз…
– Помолчи, пожалуйста, просто помолчи…
– Ты сам довёл до…
– В милости Его и…
Шум усиливался. Отчаянно хотелось зажать уши руками, но я была бестелесной точкой во власти эфира, и мне оставалось лишь слушать.
– Если вы хотите собачиться, выйдите вон.
Это был другой голос, новый. Глубокий и спокойный, он перекрывал собой мелочную ссору, как морская волна смывает с песка следы.
– Курицу мне ещё принесите.
«Причём здесь курица? – вяло подумала я. – И где – здесь?..»
Эта мысль ошпарила меня, но мгновенно схлынула.
Эфир стоял надо мной, прекрасный и бездонный. Сила клубилась облаками. А за ними был Он, будто солнце; Он следил за мной; Он протянул мне ладонь; Он говорил, что…
Я не различили слов. Шума больше не было, и не было отзвуков чужой склоки. Вместо них была песня, странная песня, составленная из тысяч звуков, все из которых звучали одновременно. Голоса крутились вокруг меня, шептались, улыбались звериными мордами. Тянули меня вниз цепкими лапами.
Барабаны звучали всё громче, перезванивались на ветру колокольчики, и их было так много, что я вся стала слухом и больше ничего не могла видеть. Удары бубна стали ударами моего сердца, кровь билась в такт со взмахами чужих рук, и Он скрылся за облаками.
Тогда голос за звериной песней вдруг шепнул:
– Возвращайся.
🜛🜛🜛
Я схватила воздух так, что по лёгким прокатился кипяток, и резко села.
Голова кружилась, во рту был солёный привкус крови. В глазах двоилось, вместо картинки – цветные пятна, плавающие в темноте. Я поднесла ладони к лицу – что-то светлое; тронула виски, веки, уши. Волосы влажные. Кровь?..
Закашлялась. Кашляла долго и болезненно, в груди пекло, будто я случайно хлебнула воды, и теперь пыталась вывернуть её на песок.
Тошнило.
Я медленно вдохнула, успокаиваясь, и так же медленно выдохнула. Вдох – выдох. Неподвижные плечи, расправляющиеся нижние рёбра. Вдох носом – выдох через рот. Тонкий свистящий поток воздуха. Вдох-выдох.
Я не знаю, сколько мне пришлось сделать таких вдохов, чтобы наконец проморгаться.
Я сидела на ковре. Огромном цветастом ковре, сплетённом из толстых грубых шнуров. Поверх чёрным были нашиты узоры: собранные из палочек олени, галочки, которых я приняла за птиц, прикрытые длинной полоской квадраты, отдалённо похожие на дома. Треугольники – горы? Вьющаяся лента – река? Всё это было хаотично разбросано поверх полотнища, будто высыпано из дырявого мешка безо всякого порядка. В центре ковра чернел круг, из которого выходила прямая линия.
Я не могла предположить, что это значит, но в круге сидела я.
Никакой мебели вокруг не было. Ковёр занимал собой всё пространство тёмной комнаты, а на бревенчатых стенах висели шкуры, оленьи рога, птичьи перья и многочисленные колокольчики.
Сейчас все они молчали.
Я попробовала встать, но голова ответила на это резкой болью в висках, и я сочла за лучшее сесть обратно. Кто-то снял с меня обувь и свитер, я осталась в брюках и сбившейся вверх и набок майке, из-под которой задорно торчал лифчик.
Холодно не было, хотя я не видела ни очага, ни чего-то хотя бы отдалённо на него похожего. Вокруг меня стояли только свечи – самые обычные, парафиновые, из хозяйственного магазина. Тени были буйные, и в них я не сразу заметила, что вся майка уляпана кровью.
Я тронула её пальцами – мокро. Принюхалась. Кровь не была человеческой.
Что за странные ритуалы творит местный шаман?
Последним, что я помнила, были надгробия и светлые пятна в эфире. Я была на кладбище, я проверяла захоронения, чтобы убедиться, что среди них нет лишних. Ещё было что-то о тракторе… или об автобусе? Кажется, всё-таки о тракторе.
Сколько я ходила по кладбищу? Два часа, три? Напряжение силы, пусть не очень значительное, но постоянное. Наверное, я перестаралась, зачерпнула больше, чем могла – и поплатилась за это болью и обмороком.
Не первый раз и наверняка не последний. Со мной бывало такое, даже когда я ещё поднималась по ступеням: тогда силы было так много, что я плохо осознавала её границы. Теперь её становилось меньше, и это осознавать было ещё сложнее.
Только почему я не пришла в себя на кладбище? Сколько я пробыла в обмороке, что меня успели притащить к шаману? И как тащили? По кладбищенским дорожкам никак не проехать машине…
Я снова потёрла виски пальцами, а потом всё таки встала. Мир слегка покачивался. В неверном свете свечей было не так-то просто рассмотреть дверь: она терялась в гирляндах из птичьих перьев.
Рядом с дверью стоял большой, около метра в диаметре, бубен. Я почти решилась тронуть натянутую белую кожу, когда дверь распахнулась.
– Идиотка!
🜛🜛🜛
Шаман Уэмо не стеснялся ни в выражениях, ни в действиях: матерясь и богохульствуя, он вертел моё лицо за подбородок, потом посветил в глаза фонариком, потом одёрнул окровавленную майку. Швырнул мне какую-то тряпку.
– Прикройся, дура.
Тряпка была клетчатой мужской рубашкой. Я послушно влезла в неё, запутавшись в слишком длинных рукавах, и застегнулась на все пуговицы. Знобило. Ещё – я поняла это только сейчас, будто до этого часть моего сознания ещё висела в эфире, не замечая поверхностного, – болело всё тело: рёбра отзывались на каждый вдох нытьём, в боку кололо, и в лёгких всё ещё горело огнём.
Казалось, что я целиком представляю из себя один огромный синяк.
– Что случилось? – хрипловато спросила я, разбирая пальцами растрёпанные волосы. – Здравствуйте, Уэмо.
– Кое-кто, – он смерил меня гневным взглядом, в котором не виднелось даже капли уважения к служительнице Ордена, – чуть не двинул кони на моей земле из-за собственной дурости!
– Вы преувеличиваете. Я немного перестаралась, но от этого не умирают.
– Скажи это Димке! Он реанимировал тебя двадцать минут, повезло, что княжна заметила вас с дорожки.
Княжна?..
Наверное, вопрос был написан у меня на лице, потому что Уэмо распахнул дверь пошире, впуская в комнату холод и тусклый электрический свет, и принялся гасить свечи и объяснять рублеными сердитыми фразами.
Вечерами субботы княжна Елизавета Александровна Белозёрова имела привычку посещать могилы своих родственников и умывать бронзовые бюсты: хотя в целом это было принято делать в седмицу, в силу возраста и состояния здоровья ей было тяжело совершить такую прогулку после службы. Как и полагается, Елизавета Александровна взяла свечу в плошке, поклонилась надгробиям, посидела на лавочке, вспоминая почивших. А потом пошла обратно, и тогда-то и заметила Диму, суетящегося над бессознательной девицей.
– «Такая беленькая», – пискляво процитировал Уэмо. – Тьфу! «Ну совсем мёртвая царевна»!
С кладбища Елизавета Александровна метнулась, как молоденькая. Замолотила в ближайший же дом, подняла шум. Прибежала Зоя Игнатьевна, Андрей Андреевич подвёл машину к самым воротам, меня погрузили внутрь и повезли к шаману.
– Почему к вам?
Уэмо вынул невесть откуда веник и замахнулся им на меня, но я даже не дёрнулась.
– А куда?! Хотя как по мне – лучше б прям там и прикопали!
– В больницу, – ровно сказала я. – Если предполагается, что человек болен, его везут в больницу.
– Нет у нас больницы! – рявкнул Уэмо. – До Афанасьевской здравницы час езды, но там из медицины только морг, минералочка и физиотерапия! А Димка ругался всякой своей терминологией!
– Вы не служите исцелением. При чём здесь вы?
И почему Дима не делал какие-нибудь уколы? Я не очень разбиралась во врачебном деле, но предполагала, что в арсенале фельдшера должно было быть что-нибудь существеннее ругани и помощи местного шамана.
– Твой дух почти оторвался, – сухо сказал Уэмо, проходясь веником по ковру. Я закашлялась – рёбра отозвались жгучей болью. – Потому что мозгов у тебя куда меньше, чем гонора!
Я нахмурилась и отошла к дверям, чтобы не мешать подметанию. Уэмо махал веником так, словно прорубал топором дорогу сквозь кустарник.
Дух оторвался. Наверное, я ушла слишком далеко в эфир, дальше, чем позволяла мне моя сила. Так далеко, что едва не стала его частью, едва не растворилась в нём навсегда. В Ордене это считается почётной смертью; так уходят пожилые служители, когда понимают, что конец их тела уже стоит на пороге. Вместе с последним вдохом они уводят сами себя в высокие слои. Это высшее проявление духовности – оставить после себя тело, которое не требует отпускной молитвы.
Правда, я вовсе не собиралась умирать. А в том, чтобы уйти в эфир случайно, нет совершенно никакого блага.
Шаманы умеют что-то делать с душами. Даже девчонка Соня Чернова смогла проводить кошку, а Уэмо наверняка знал куда больше неё. Я слышала болтовню, что шаманы умеют даже приглашать ненадолго ушедший дух, чтобы дать ему возможность проститься с родными. А уж если дух пока не пересёк грань…
– Спасибо, – серьёзно сказала я. – Это была бы неблагая смерть. Я благодарна вам за помощь.
– Дура, – презрительно бросил Уэмо.
Потом он собрал пыль на совок и с издевательским поклоном пропустил меня вперёд в дверях. Комната с ковром была частью дома – мы вышли в прихожую со вполне обычным умывальником и шкафом, из которого торчал рукав расшитой перьями хламиды. Сейчас Уэмо был одет вполне обычно, в штаны и простую рубашку, только пальцы были унизаны кольцами из резной кости.
Дом был тих. За окнами сгустилась плотная ночная темнота. Я зябко подёрнула плечами и поморщилась от стреляющей боли в боку.
– Я их выгнал, – безразлично сказал Уэмо. – Чтоб не болтали под руку. Чай будешь, инквизиторша? Только дряни твоей серябряной, уж извини, не держу!
– Что именно вы со мной сделали?
– Позвал, – буркнул Уэмо. – Ты молодая, время ещё не пришло. Не так и сложно. Не бубни.
– А… кровь?
– Это курицы.
– Вы убили курицу?
– И на бульон пустил! – буркнул он. – Дурой не будь, ритуалы на смерти запрещает здравый смысл, а не Орден. Я взял-то всего ничего, бегает уже где-то твоя курица.
Строго говоря, курицы умели бегать и вовсе без головы. Но напоминать об этом Уэмо я не стала: он и так выглядел ужасно недовольным.
– А знаешь что? Нудная ты больно, обойдёшься без моего чая. Вещи свои с веранды забери и проваливай.
– Спасибо, – повторила я. – Я благодарна.
Уэмо только что не плюнул мне вслед.
Я хотела бы заглянуть в эфир, чтобы убедиться, что не увижу здесь следов дурного ритуала, а в себе – тени гостя. Но, кажется, касаться сейчас эфира было бы действительно не очень умным поступком.
Мои свитер и пальто валялись на веранде на табурете. За ними пришлось наклониться – это далось мне нелегко, и потом я ещё долго стояла, тяжело дыша и смаргивая мух в глазах. Через двор я ковыляла, прижимая руки к груди и морщась.
За забором пыхтела дымом красная машина. Сам Дима стоял, облокотившись на капот и сложив руки на груди, а при виде меня безапелляционно распахнул широкую заднюю дверь.
– Залезай.
Я обняла себя руками и кивнула. Ему пришлось помочь мне забраться в машину: ступени оказались слишком крутыми. Сиденье здесь было только одно, большую часть пространства занимала застеленная клеёнкой каталка, но от чести её занять я категорически отказалась – не так уж мне и плохо. Дима самолично застегнул на мне ремень и подёргал его для верности, велел поменьше двигаться, прикрутил стекло в окне.
Я смотрела безучастно. В голове было пусто и гулко, пахло спиртом. Заурчал громче двигатель, погас свет в салоне, Дима включил фары и поправил зеркало. Машина тронулась, а я вдруг вздрогнула, вглядываясь в кусты.
