Текст книги "Дивные воды (СИ)"
Автор книги: Юля Тихая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)
Я отряхнула валенки, помогла Соне с калиткой и вошла во двор.
Здесь тоже было снежно, но следов больше – похоже, где-то прятался проход на соседний участок. По небольшой расчищенной площадке гуляли куры, в том числе и знакомая мне слепая, а яркий петух гневно глядел на меня с сугроба. Сторожевая собака ленилась сторожить: из конуры торчал только мохнатый хвост.
– Я могу подождать его здесь? – рассеянно спросила я, рассматривая протоптанную дорожку к дровяному сараю.
– Можете, – с небольшой паузой сказала Соня. – Но это будет не очень удобно. Натлексевна, он ушёл.
– Надолго?
– Не знаю, – она пожала плечами. – По-разному бывает.
– Куда-то далеко?
Соня посмотрела на меня и вздохнула, будто я задавала глупые вопросы. А потом сказала:
– На лыжах.
Я нахмурилась.
Конечно, в Дивноводном ходили на лыжах. На уроках физкультуры школьники исправно кружили по посёлку, а кое-кто из жителей и за покупками предпочитал бодро съехать по лыжне. Но как далеко так можно было бы уйти? Местные и летом-то почти не ходили в лес, а зимой – и подавно; разве что Зыков со своей неистребимой страстью к охоте ещё и сунулся бы, но в основном жители посёлка предпочитали спрятаться на время холодов в собственных домах. Места здесь были довольно дикие, а в некоторые зимы хищники подходили так близко, что разоряли мусорки и задирали собак. Но вейский шаман понимал животных и слышал духов. Наверное, он и шатунов не боялся.
– Ушёл в лес?
Соня неопределённо пожала плечами, но всё-таки призналась:
– К родне.
– К вейцам?
Она кивнула.
– В вейский посёлок?
– В цимь, – поправила она. – Это… ну, наверное, примерно посёлок.
Я запомнила для себя, что про вейцев всё-таки нужно узнать подробнее. Дима упоминал, что сюда возили студентов – если так, то должны быть статьи в научных журналах, публикации, может быть даже диссертации или монографии. Так или иначе, вейская культура должна быть описана, пусть и не во всех деталях. Возможно даже, из литературы можно будет почерпнуть что-то о местном шаманизме и о том, что здесь называлось духами; вряд ли исследователям из города показали ритуал воскрешения, но какие-то описания вейских традиций могли навести меня на нужные мысли.
Определённо, я поищу книги и выпишу их по почте, если потребуется. Но пока я с интересом рассматривала раскрасневшуюся от холода и прыгания по будке Соню. Стоящая колом шуба была ей велика и явно досталась девочке с чужого плеча.
– Ты присматриваешь за домом?
– За курами, – неохотно сказала она. – Они дурные. И по ночам к домам подходят ласки.
– И печь топишь?
– Так только, чтобы дом не промёрз.
Я попросила показать мне комнату с ковром, в которой проснулась тогда после кладбища, – и ожидала, что Соня откажется пускать меня внутрь без хозяина, но она спокойно проводила меня в дом. Ковёр был свёрнут, полы вычищены, а на стенах в стройных рядах развешанных бубнов, колоколов и фигурок кое-где зияли дырки. Я не стала заходить, чтобы не нанести снега: в доме было теплее, чем на улице, но раздеваться не было никакого желания.
Тем более я и с порога чувствовала: эфир здесь был тих. Если в нём и были следы ритуала – не могло не быть! – их следовало искать раньше. За то время, что я тонула сперва в жалости к себе, а потом в поцелуях и полуночных бреднях, все они смылись.
Чистое, спокойное место. Фигурка неизвестного животного, висящая под потолком, хранила в себе прикосновение светлого человека.
– Спасибо, Соня, – задумчиво сказала я, так ничего и не поняв и не решив. – А когда вернётся Уэмо? Надолго он уходит?
Соня безразлично пожала плечами:
– Да может и на всю зиму.
Заметки Ильи Лыткина, стр. 69-74 черновика
[машинописные листы]
Представьте себе, что идете по присыпанной щепой дороге, и слева от вас – деревянные заборы, белый, синий, снова белый, полосатый желто-красный, снова синий, и так далее, а справа – прозрачный кедровый лес. Вы идете, слева курятся трубы, из-под калитки торчит любопытный собачий нос и две белые лапы, а справа – бежит по припорошенной хвоей земле чернохвостая белка. Вот она останавливается и смотрит на вас, а потом стрелой проносится по стволу вверх, торопясь по своим беличьим делам.
Сумерки. Кедровый лес прозрачен и населен призраками. Как бы ни была хороша погода, среди деревьев всегда висит неясная дымка, будто предупреждая, что ты вступаешь на землю природы, не человека; я не удивился бы, встретив здесь зайцеленя или лесное чудище из детской сказки. Но сегодня чудище не выходит ко мне, только качаются ветки кедров в вышине, когда белка бежит все дальше и дальше от меня.
Если вам удалось нарисовать в своем воображении эту картину, я попрошу вас дополнить ее еще несколькими мазками. Первым из них будет запах – солено-хвойный дух свежести, который кажется запахом освежителя воздуха, только принесен ветрами, а не аэрозолем. Вторым будет кусачий холод, пробирающийся в штанины и колющий иголочками коленки. А третьим – пузырящийся в легких восторг.
Таковой будет седмица в самом конце ноября, когда я сумел сбросить с себя разочарование, отчаяние и раздражение, чтобы дать себе и Дивноводному очередной – новый – шанс.
,,Вы ведь журналист?,, – тихо спросили меня.
Хотя признание меня не скрасит, я не могу скрыть от читателя, что был непозволительно взволнован этим обращением.
Дело было на седмичной службе, на которой меня в очередной раз встретили довольно неприветливо. После чтения Урока маленькая сухонькая женщина, совершенно седая, взяла меня цепкой ручкой за рукав и вынудила обещать, что я непременно дождусь ее на крыльце и провожу до дома.
По пути она допросила меня во всех подробностях об образовании, прошлых расследованиях и подготовительной работе, проделанной перед визитом в Дивноводное. По счастью, здесь вашему покорному слуге нечего стесняться. Лишь со всем вниманием ознакомившись с моим резюме, неожиданная собеседница соизволила сообщить, что она – Валентина Петровна Ильина, в прошлом учительница родной речи, литературы и истории, вынужденно покинувшая школу по состоянию здоровья, а также энтузиастка в деле создания Никитинского музея.
Насколько мне было известно, в Дивноводном не существовало никакого музея.
Это прискорбное заблуждение извиняет только то, что к тому моменту я еще не видел коллекции Валентины Петровны.
За чаем с баранками мне пришлось первым делом заочно познакомиться с батюшкой и маменькой, двумя сестрами, тремя дочерьми и сыном, также их супругами, шестью на данный момент внуками, четырьмя племянниками и невообразимой широтой родной географии: открытки прибывали в альбом Валентины Петровны из самых далеких уголков нашей страны. Затем Валентина Петровна с сожалением сообщила, что идея создания музея не нашла понимания у местных властей, а скорее даже встретила их агрессивное противодействие, и что уникальная культура местного коренного народа в скорости будет утеряна. К моему большому удивлению, она также показала мне благодарственные письма университета и гордо сказала пару слов по-вейски.
Здесь я снова испытал разочарование, потому что мое расследование никоим образом не было связано с вейцами. Однако, Валентине Петровне удалось поразить меня еще раз: следом за благодарственным письмом она показала мне еще одну фотографию.
На ней Валентина Петровна была изображена в сером платье в горох, со строгим пучком и портфелем в руках. Она стояла с самого краю, а рядом с ней улыбалось семейство, хорошо знакомое мне по другим снимкам: здесь были почти все Никитины, проживавшие ранее в Дивноводном.
Я попросил разрешения рассмотреть фотографию ближе, а позже и снять копию; читатель может найти ее в приложении. На поле стояла дата: 16 сентября Ч8ЗЗг.
Валентина Петровна с гордостью рассказывала, что, будучи выпускницей Радольской институции, в течение десятилетия служила домашней учительницей в семья князей Никитиных, а после их отьезда приняла решение остаться в Дивноводном.
Здесь нужно сделать небольшое отступление и сообщить читателю, что о связи Никитиных и этих земель в прессе и литературе существуют противоречивые сведения. Известно, что князья Никитины получили край под покровительство еще до реставрации, не позднее, чем в Ч711-м году, когда тогдашний глава фамилии торжественно открыл крупнейшую на тот момент здравницу – позднее она получила его имя. Также известно, что в последние десятилетия здесь многое изменилось. В Ч8З6-м году они вынуждены были отступить с почетной позиции в управлении Никитинской бальнеоздраницей, а ,,некоторое время спустя,, продали личное имущество и покинули поселок. В числе причин официально указывали в первую очередь желание сосредоточиться на промышленных активах. Оценка правдоподобности этих причин на данном этапе представляется мне затруднительной.
Мне встречались упоминания, что Никитины окончательно оставили Дивноводное в Ч8З6-м, Ч8Ч1-м или Ч85О-м году. Этот вопрос изначально не привлек моего внимания, потому что легко обьяснялся тем, что продажа имущества могла затянуться на длительное время. Теперь, однако, я сидел на кухне Валентины Петровны Ильиной, которая могла пролить свет на эту неопределенность.
,,В З6-м не стало Владимира Олеговича, да почит он в руках Бога. Ему было больше ста лет, и он был в трезвейшем уме и бодром теле, можете ли вы представить!,,
Владимир Олегович всей душой любил Дивноводное и имел с ним особую духовную связь. Он проживал здесь круглогодично, исключая многие недели, на которые он выезжал в поселение вейцев. Его интерес в полной мере разделял правнук, тоже Владимир, Семенович по отчеству; в поселке все называли его Володей, несмотря на высокое происхождение.
,,К тому времени Никитины жили здесь вшестером: старик Владимир Олегович, его правнук Володя и правнучка Ольга, а также трое ее детей, все другие заезжали летом. Оленькин супруг занимается промышленностью, много бывает в разьездах, а деткам полезен свежий воздух…,,
Формально Валентина Петровна была учительницей при этих детях. Думаю, и читатель сможет прочесть между строк, что на деле она чувствовала себя частью этой семьи.
Уход Владимира Олеговича был для домашних большим ударом. Той же осенью Ольга, не выдержав гнета опустевшего семейного гнезда, уехала из Дивноводного. В городе в домашней учительнице не было нужды, и Валентина Петровна приняла в подарок тот самый домик на Лесной, в котором мы с ней разговаривали.
Так в Дивноводном остался лишь Володя.
,,Оленька очень хорошая девочка, – извиняющимся тоном сказала Валентина Петровна. – Но, знаете, немножечко… впечатлительная. Она говорила, будто здесь призраки. Говорила, что во снах ей явился Владимир Олегович и велел бежать из Дивноводного и не возвращаться, пока жадные чужаки не погубили ее тоже. Она и не возвращалась, представляете!,,
,,А ее дети?,, – спросил я.
Валентина Петровна промокнула глаза платком. Ей писали письма, но писем бывает прискорбно мало для тоскующего по родным человека.
Дабы не утомлять читателя семейной драмой, я скажу только, что вскорости особняк Никитиных был заперт; Володя занимал один только флигель. Валентина Петровна посещала его по субботам, они обсуждали литературу, недописанную книгу Владимира Олеговича и вейские сказки, к которым он при жизни испытывал большой интерес.
В самом начале осени Ч8Ч1-го года Володя Никитин погиб. Трагическое происшествие: ушел еще днем на охоту в лес при ключе, но запнулся и сломал ногу. Бедняга пролежал целую сентябрьскую ночь на стылой земле, был найден в горячке и бреду, от которых спустя несколько суток и умер. Он был непростительно молод; кто бы мог ожидать, что его здоровье так пошатнется от одной ночи в лесу!
После этого никто из Никитиных не жил в Дивноводном. На имуществу нашелся покупатель; им стал князь Белозеров, который помимо прочего к 5О-му году добился столетней аренды обширной территории к северу от Дивноводного. Белозеров обещал строиться и тянуть железнодорожную ветку.
Какое-то время я сидел на кухне, укладывая в голове вывернутый на меня ворох имен и надеясь, что запись на диктофоне окажется достаточно четкой.
,,И что же вы думаете?,, – спросил я потом.
,,А я думаю, что Оленька была права, – вдруг сказала Валентина Петровна. – Здесь все погубили жадные чужаки! Они предали светлую память Владимира Олеговича, убили Володю, и Бог накажет их за это!,,
Мы немного поговорили с Валентиной Петровной о Боге, а в дорогу она отсыпала мне своих восхитительных баранок с маком. И я вышел на Лесную улицу, и слева от меня были деревянные заборы, а справа – прозрачный кедровый лес. Густели сумерки, по серой земле скакала белка, а мои легкие наполнял пузырящийся восторг, какой бывает, когда ты вдруг находишь след и уже чувствуешь, что он не окажется ложным.
Володя Никитин, последний из Никитиных в Дивноводном, пострадал на охоте десятого сентября Ч8Ч1-го года в лесу близ источника. А знаете ли вы, кто в этом время служил дежурным фельдшером в пансионате ,,При ключе,,?
Тем же вечером я проверил свою догадку по документам, а назавтра снова посетил Афанасьевскую здравницу и провел более часа в обществе уже знакомой читателю С.Д.
Мне удалось получить весомые свидетельства того, что именно фельдшер Евгений Викторович Рябов обнаружил раненого Володю Никитина при утреннем моционе. Четырнадцатого сентября Володя Никитин умер, а пятнадцатого сентября Рябов уехал из Дивноводного в связи с окончанием сезона.
Он вернулся весной, ровно за сутки до своей гибели при обрушении церкви. Тело его бесследно пропало.
Нужно добавить, что я современный человек, и вся моя журналистская карьера последовательно убеждает меня в том, что всякому странному событию можно найти рациональное обьяснение. Я не верю в проклятия, призраков, зайцеленей, светящихся рыб, вещие сны и то, что покойники умеют мстить.
Еще я не верю в совпадения.
Глава 19. Антимонии
Каждое утро я спускалась теперь в погреб, и сила моя растекалась по выписанным на стенах узорам и барабанила по фанерному полу кристаллами ляписа. Потом я клала на пол подушку, опускалась на колени и отпускала сознание, силясь почувствовать то ли в лесу – рык, то ли в своём доме – гостя, то ли в самой себе – одержимость.
Я могла просидеть так и час, и полтора, дыша в унисон с вибрациями эфира и повторяя одно за другим служительские упражнения. Увы: ни одно из них так и не приблизило меня к пониманию.
Никакой воды не было, как не было рыб, как не было чешуи на моём столе, как не было противоестественного сияния. Были только соленья, все из которых стали кислее из-за постоянного воздействия моей силой.
Но я не сумасшедшая ведь, верно? Я видела то, что видела; и даже если представить, будто всё это мне показалось, чешую видел и Дима тоже! Значит, она была на самом деле? И потом исчезла – но куда?
Я даже всерьёз рассматривала параноидальную идею, будто у меня в подполе завёлся неведомый недоброжелатель, большой любитель жутковатых розыгрышей. Пустил воду в погреб, подсветил фонариком, потом откачал. Рассыпал чешую по моим записям, а потом бережно смёл её кистью в кулёк и вынес вон, не оставив ни единого следа в белом снегу.
Но это ерунда ведь, верно?
Я могла бы ещё заподозрить, будто всё это – шаманских рук дело. В посёлке, однако, многие знали об его отъездах и повторяли безо всякого сомнения: Уэмо уходит, когда ложится достаточно плотный снег, и возвращается, когда ему вздумается.
Когда ко мне явилась рыба, Уэмо уже не было в Дивноводном.
В конечном итоге я составила сухое письмо, в котором формально перечислила наблюдаемые мной мистические события. В этот раз мне даже не удалось сопроводить их записью астральных узоров, так что я предполагала, что послание отправится прямиком в архив, в отсек для неподтверждённых свидетельств.
Сила служителя – в силе его духа. Нельзя подняться по ступеням сколько-нибудь высоко, не научившись усмирять свои сомнения и тревоги. Так и я продолжала спускаться в погреб для упражнений, но в остальном старалась оградить себя от бесплодных размышлений о природе сияющей рыбы и о том, не следует ли мне искать душевного исцеления.
К моей большой удаче, в посёлке было достаточно занятий, которые могли занять мою голову.
Дивноводное усыпало снегом, лёгким, серебряным – на опавшие хлопья первых дней легла мелкая хрусткая крупка. На площадь перед церковью вынесли широкие фанерные ящики с лампочками: в них мигающий свет плясал по слоям фигурно вырезанного картона, иллюстрируя сцены из Уроков. Часть ящиков явно вышла из мастерских Ордена, я узнавала и клейма, и то, как у нас принято было вырезать контуры деревьев и гор – служители собирали их из черт, неразличимых для необученного человека. Но были здесь и самодельные картины, выполненные прихожанами. Особенно удалась история о Григории Щедром: к его рукам неизвестный творец привесил на нитках настоящие монетки.
Ещё давали представления. В один из четвергов исполняли гимны; местный хор пел не очень слаженно, но душевно, а у Веры Павловны вдруг обнаружилось умение брать чистые высокие ноты. Борис Евгеньевич Зыков грозился добыть в лесу что-нибудь эдакое на праздничный стол, но его изо всех сил отговаривали: пусть даже ты видный охотник и в прошлом местный егерь, а всё-таки не шаман, и соваться зимой в глубину леса зазря не стоит.
К концу декабря я наконец сочла, что пробелы в Богословии можно, прикрыв глаза от святотатства, счесть закрытыми. Мы провели большое, умеренно содержательное собрание, я смилостивилась и пообещала не требовать от Петра Васильевича исправления оценок в аттестате, и мне даже подарили коробку конфет, привезённых из города – это оказалось удивительно трогательно. А уже в понедельник мы попробовали первое из упражнений – размышления над пляшущей тенью.
– Прислушайтесь к плечам… попробуйте напрячь их – и расслабить… раскройте грудную клетку, сделайте глубокий вдох… нарисуйте волну мягкой ладонью… ваши руки парят, они свободные и тёплые, в голове лёгкий туман, спокойная пустота… медленный выдох…
Я не раз и не два вела общие встречи, а на младших ступенях мне приходилось работать с простыми людьми. Я добавляла в голос тех вибраций, что резонируют с самыми ясными слоями эфира, и погружала слушателей во внутреннюю тишину – но пока, конечно, терпения школьников хватало не на многое.
Зимние праздники – время, когда грань между тонкими материями и реальностью особенно тонка. На севере даже совершенно необученные люди могут увидеть светящиеся следы в небе; каждый год в больницы привозят сотни людей, погруженных в меряченье – особый вид психического расстройства, от которого страдают неподготовленные к взаимодействию с эфиром люди. Для больных характерны психотические проявления, от судорог и галлюцинаций до песен на неизвестных языках. Но в школе, конечно, ничего такого не произойдёт: я умею направить внимание человека так, чтобы он увидел и почувствовал не большее, чем то, к чему он готов.
– Сосредоточьтесь на тенях… отпустите своё сознание… когда наши души в беспокойстве, суетный разум стремится рассмотреть в тенях образы. Тогда нам кажутся лица, силуэты зверей… однажды на пути Тайного знания мы учимся видеть знаки и смыслы, которые тени содержат на самом деле. Но прежде всего мы должны отринуть всё кажущееся… успокоить сознание… вы смотрите на тени – и видите лишь их… позвольте мыслям течь и становиться тише…
Я дышала вместе с ними – и заставляла себя забыть о рыбе так же, как забывала о мелькнувшем в пламени мимолётном образе.
🜛🜛🜛
Всю неделю перед зимним празднованием в школе мастерили фонарики.
Пятнадцать лет назад, когда я пришла в Орден, я представляла себе службу совсем иначе. Я желала посвятить себя духовному поиску, стремлению к свету, открытию новых смыслов и новых граней Вселенной. Я думала, что стану успокаивать мятущиеся души, дарить утешение горюющим и пробуждать сострадание в ослепших. Я мечтала заглядывать в глаза, словно в зеркало, видеть будущее в сплетениях линий, слышать музыку за биением человеческих сердец и вытравлять из них тьму.
Что ж, всё это у меня было тоже. Но моя дорога, полная тишины и растворения в эфире, всё равно привела меня в провинциальную школу. И здесь все мои слова о внутренней тишине, смыслах и законах мироздания были забыты сразу же, как я выставила на стол рулончик алюминиевой фольги и листы с вычерченными знаками.
– По одному шаблону в руки, – предупредила я, раскладывая их на своём столе. – Разбираем по чертам, здесь почти все должны быть вам знакомы, я помогу со сложными элементами…
Зимние праздники в широком смысле длятся чуть больше месяца. Они начинаются со дня памяти Павла Строгого, который впервые почувствовал огонь творения и Божественный План; за этим следуют неделя Ранодневья и неделя Мыслителей, в честь которых и выставляют на площади картины. Самый же большой праздник – День Слышащих: тогда читают Уроки о мыслителях, открывших людям силу эфира. Это торжество давно вышло за порог церкви и обросло массой бытовых ритуалов, и почти у каждой хозяйки был свой коронный рецепт праздничного пирога.
Так и с украшениями для свечей: люди частенько делают их совершенно бездумно, просто повторяя чужой рисунок. Уверена, все мои ученики сотворили уже сотню таких бессмысленных поделок. И всё же я вела Тайное знание, а не мелкую моторику для младшеклассников, и потому в первую очередь требовала каждого объяснить, что именно он станет делать.
– Треугольник, – уныло бубнил белобрысый Петя, которому вся моя наука была чистым мучением, – носом вверх, огонь. Крест, уксус…
– Они соединены, – мягко заметила я. – Треугольник и крест.
– Э-э-э… сурьма?
– Вы уверены?
– Ну сурьма же.
– Пётр, вы разводите антимонии.
Паренёк моргал глазами, как сова. Конечно, он не понял в моих словах ни иронии, ни намёка.
– «Антимония» – одно из старых названий сурьмы. В Уроке о Петре Отравителе, вашем, между прочим, тёзке, рассказывается о судьбе монастыря Парящей Змеи… Вы не читали этого Урока? В монастыре Пётр стоял выше многих и занимался алхимическими изысканиями. Он выделил некое вещество, которое дарило сытость и полноту духа, и поделился им со своими братьями. Все они умерли, но в течение многих лет Пётр и другие алхимики вели пустые споры и исследования. Ослеплённые гордыней, они ложно поняли смысл искания и отрицали поражение. Не желая остановиться, они раз за разом травили людей, прежде чем признали, что антимония есть яд, но не источник волшебного исцеления. Теперь мы говорим: «они разводят антимонии», – о людях, которые тонут в долгих бесплодных разговорах вместо того, чтобы осознать, что совершили ошибку. Так и вы, называя этот символ сурьмой, разводите антимонии.
– Не сурьма, – согласился бедный ребёнок.
И я подтвердила:
– Не сурьма. Давайте я подскажу вам, что это одно из первичных веществ, отец всех металлов…
Кое-как мы всё-таки дошли до того, что узнали в сульфуре сульфур и вспомнили о содержащейся в нём идее вездесущей энергии жизни и произведения в мир духов. Потом мы кое-как соединили этот смысл с управляемым знаком Рака процессом, растворением. Отец Пети был военным в мирное время, и для него мы выбрали в символы дверь; я добавила нужный знак в шаблон, и Петя отправился наконец-то выдавливать черты на металле.
У него должен был получиться выпуклый узор на удлинённом треугольнике в две фаланги длиной. Потом мы вырежем его по контуру, края зашлифуем, а в верхнюю часть проденем нитку. Такие пластинки – от двух до двенадцати – надевают на крылья подсвечника. Горячий воздух от свечи поднимается вверх, толкает лопасти, и фигурки вращаются вокруг основы, разбрасывая вокруг тени и показывая им скрытые в знаках идеи.
Тёмная часть зимы – хорошее время, чтобы впервые попробовать увидеть сияние, недоступное человеческому взгляду; ещё лучшее, чтобы говорить о тенях, вестях, видениях и предсказаниях.
Пока моим ученикам не могли открыться глубокие абстракции, но это не значило, что им не следует стараться. И, снова и снова разбирая эмблемы табеля и дополняя шаблоны теми смыслами, которые мои ученики хотели выразить, я приглушила верхний свет и говорила сперва о том, что алюминий не терпит грубости.
А потом – о том, как намерение становится вещественным, и о том, как душевное движение отражается в эфире, и о том, что каждое зерно идеи падает в тонкие слои, и не всегда можно сказать, какое из них прорастёт. Я позволила словам течь, а голосу – становиться всё тише. В начертанных школьниками линиях пока нет чистоты и почти нет силы, но даже искры её, вложенные собственным трудом, стоят гораздо больше бездумных поделок.
Я прикрыла глаза. Эфир открывался мне покоем и теплом. План мудр; Всевышний милостив. Человек ропщет на отмеренную ему судьбу лишь потому, что не понимает её значения. Разве не вижу я сейчас смысла в своём служении, даже если никогда его не желала?
Я почти произнесла благословение, когда девчоночий голос произнёс звонко:
– Натлексевна! Оно светится!!
🜛🜛🜛
– Светится?
– Ой! Светится!!
– Ты как это сделала?
Я поднялась, и гомон подутих: школьники часто забывали меня бояться, но шлейф энергий, тянущийся за каждым служителем, вырванным из эфира, даже последним хулиганам внушал некоторый трепет. Голоса стихали, головы опускались ниже, а когда я подошла к предпоследнему столу в среднем ряду, на класс упала взволнованная тишина.
Подвеска не светилась. Конечно, она не светилась: это воздействие, доступное хорошо обученному служителю, но никак не школьнице. Она не светилась – но и блестел алюминий совсем не так, как поделки на всех других партах.
Соня сгорбилась и смотрела куда-то вниз. А её работа поблёскивала маслянистым узором эфира.
Я прикрыла глаза, провела над фигуркой ладонью: Соня выбрала один из простых шаблонов, круг с пожеланиями здоровья и телесной бодрости. Все линии были вычерчены в точности, в каждую – вложена сила, ровным мягким потоком без всплесков и разрывов. Это требует хорошего владения собой, ясного внимания, умения сосредоточиться на намерении. Прекрасные качества для служителя.
– Очень хорошая работа, – сказала я. – У тебя большой потенциал, Соня.
Она молчала.
– Подойди ко мне после урока. Петя, покажите-ка ваши успехи…
Соня так и сидела, низко опустив голову. Пётр не отличался духовными навыками, зато работал аккуратно, и его подвеска вышла сделанной весьма достойно. Я поправила одну завитушку и добавила своё благословение, а потом переключилась на вертлявую Настю, которая здорово начудила с чертами. Но, как я ни старалась придать происходящему обыденный вид, нервозность осталась висеть над кабинетом.
Я видела, как ребята оборачиваются и поглядывают на Соню. Я знала эти взгляды; в них есть любопытство, опаска, иногда зависть; кто-то наверняка сотворил защитный знак. Неизбежные спутники всякого человека, умеющего нечто, неподвластное всем другим.
– А куда вешать будем?
– Куда решите, – я пожала плечами. – Если у вас дома ставят свечу подходящего размера, можно дома. Если нет, приходите в церковь, у Веры Павловны наверняка найдётся место.
– Это не в школу?
– А школе зачем ваши личные пожелания?
Эта новость вызвала воодушевление: я как-то не подумала даже, что здесь может быть принято оставлять поделки в классе – мне в этом виделось что-то глубоко неправильное. Зато теперь и Настя постаралась немного больше, и вторую половину её работы можно было с натяжкой назвать пристойной.
Предсказуемо, конец занятия превратился в беспорядок: кто-то уже закончил и стряхивал стружку в мусорное ведро, кто-то торопился поправить черты раньше, чем я увижу ошибки, кто-то совал мне пластинки для благословения. Володя выпросил второй шаблон, Нюра расспрашивала про то, как правильно сориентировать подвеску по сторонам света («Она вращается, Нюра! Какие стороны?!»), Лена, зардевшись, спрашивала, нельзя ли отрезать ещё кусочек ленты, для брата, который проболел этот урок. В суете я, конечно же, не уследила за Соней.
Петя, ворча что-то про антиномии и очевидно путая их с антимониями, переворачивал стулья и проверял, не осталось ли где-нибудь забытого мусора. Я пересчитала шаблоны и собрала инструменты – нужно будет вернуть Андрею Борисовичу, который ведёт труды у мальчиков. Побарабанила пальцами по краю стола. Глянула на дверь.
Выбор учения – личное дело. В любой стезе талант значит куда меньше старания: как бы щедро ни одарила тебя природа, благоволение без вложенных времени и сил обратятся пустотой. Никто из нас не может прожить чужую жизнь; я имею право дать совет, выслушать сомнения и развеять их, предложить, направить… и должна достойно принять чужое решение, даже если нахожу его неверным.
Я дважды говорила этой девочке, что готова взять её в ученицы. Но не могу же я заставить, верно? Это запрещает Постулат и равно здравый смысл; что за толк учить человека, который не хочет учиться?
– Натлексевна!..
Петя выглядел смущённым.
– Тут это… Соня… оставила.
Он как раз дошёл до последних парт – между ним и мной торчали рога поднятых стульев. Теперь парень топтался в проходе и то тянул руку, то опускал её, явно не решаясь дотронуться.
– Это совершенно не опасно, – вздохнула я.
Но, видя его сомнения, всё-таки подошла сама.
Пластинку со знаками Соня оставила в полке стола – сунула глубоко, так, что Петя и не заметил бы, если бы не свечение. Странные блики пузырились на дереве, плескались, как свет луны на воде.
В этой девочке было много силы – дикой, необузданной силы, с которой она сама не знала, что делать. Сколько уже держится это сияние, двадцать минут, тридцать?
Я не была уверена, что сама смогла бы сделать что-то подобное без большого старания. Вера Павловна, я полагаю, не могла даже во время своего восхождения, иначе не остановилась бы на четвёртой ступени. А эта девочка – школьница, не проходившая ни одного посвящения… кроме шаманских, может быть, но об этом мне ничего не было известно.
Я подцепила фигурку пальцами и вытащила на свет. Хорошая работа, простая и чистая. Нужно будет отнести в церковь…
– Натлексевна… вы учиться её позовёте, да? Служительскому?
– Если она захочет, – ровно сказала я.
– Ей мать не разрешит.
– Почему это?
– Ну… она странная.
– Все мы странны в той или иной степени… Спасибо, Петя. Вы сможете отнести Андрею Борисовичу инструменты?
Он заверил меня, что всё будет сделано в лучшем виде.
🜛🜛🜛
С моего прошлого визита синий заяц утоп в снегу ещё больше: теперь из сугроба торчал только задранный вверх помпон хвоста, тоже синего в серебристую крапинку, а вот припавшую к земле переднюю часть зайца замело полностью. Какое-то время я стояла перед статуей, не понимая, зачем на неё смотрю. Хорошая работа; может, не очень искусно сделанная, но светлая, хранящая в себе отпечаток хорошего человека…
