Текст книги "Дивные воды (СИ)"
Автор книги: Юля Тихая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)
С учётом того, что он наблюдал, как я покупаю у Татьяны шмат свиного сала, этот вопрос явно был задан из вежливости.
Я смотрела на него немного хмуро, в упор. И Дима сдался:
– Сегодня у Зыковых собираются, Борис Евгеньевич угощает оленем.
Как я поняла из разговоров в магазине, в Дивноводном почти не охотились, и глубоко в лес никто не ходил. Летом здесь находилось достаточно другой работы, куда более прибыльной, а зимой человека в лесу поджидает немало угроз. Добытый олень был, наверное, редким событием.
– И что же – всех подряд?
Дима пожал плечами:
– Здесь принято дружить с соседями.
Мы вышли из церкви. В глаза ударило солнце – почти все деревья уже стояли голые, только кое-где держались упрямые полулысые липы и темнела хвоя. Тихо… в тонких слоях – только покой и благостность.
– Наташа? Идёмте?
Я моргнула, выныривая из эфира.
– Да, да. Конечно. Извините, я немного отвлеклась.
И я послушно положила руку на его локоть. Не идти было бы не вежливо, тем более что служителю не следует ставить себя над прихожанами.
Люди со службы понемногу расходились, и человеческий поток действительно не разбивался на десятки ручейков, как неделей ранее, а лился и лился в сторону Четверговой улицы.
– Что они с ним будут делать? – скованно спросила я по пути. – С оленем.
– Жарить, – невозмутимо ответил Дима.
К моему облегчению, никакой окровавленной оленьей туши во дворе Зыковых не было. Борис Евгеньевич – тщедушный на вид усатый дядька, так и пышущий охотничьей гордостью, – хвастался, что заметил рогатого там, где пересекаются ручей и тропа к ключу Сой-Ань.
– Иду – а он смотрит на меня своими глазищами!..
Борис Евгеньевич не ходил в лес без ружья и с армейских времён славился точностью выстрела, так что судьба неосторожного оленя была предрешена.
Добыт зверь был ещё в пятницу. Потом его приволокли в посёлок, спустили кровь, разделали, а мясо частью отправили сушиться над сосновой щепой, частью – в заморозку, а частью вымачивали в здоровой бадье. К седмице Борис Евгеньевич накрутил из своей добычи деликатесов и теперь хвалился ими перед соседями.
– Печёночка в жиру, – любовно говорил он, устраивая шампуры над огнём. – Вы посмотрите, кусочки один к одному, а запах, м-м-м…
Во дворе пахло кровью. Я имела дело с разделкой животных – когда твоя родня держит ресторан, невозможно ни разу в жизни не столкнуться с полутушей коровы, сверкающей на тебя из темноты осколками хребта, – но это совсем не значит, что мне это нравилось.
– Сутки вымачивал, чтобы без горечи!..
Уличный очаг у Зыковых тоже был на загляденье: большой, круглый, с монструозной решёткой. На длинный стол притащили хлеб и мелко порезанный лук, хозяйки раскладывали по мискам солёные огурцы и мочёные грибочки, а тётя Нонна, у которой я брала яйца, принесла странного вида желтоватый рулет. Ставили и бутыли, графины, Зоя Игнатьевна приволокла сразу две трёхлитровые банки с яблоками в сиропе.
Дима попросил миску и высыпал в неё ядра кедровых орехов, заявив, будто они «от нас с Наташей».
– Но это не мои орехи, – негромко сказала ему я.
– А какая разница?
Я смешалась.
Олень оказался весьма хорош собою: жестковатый и с лесным душком, как любая дичь, он был приготовлен умело и с очевидной любовью. Почему-то особенно хорошо олень шёл с маринованным чесноком и под охотничьи байки Бориса Евгеньевича, который – якобы – той весной голыми руками отбивался от медведя.
За забором, буквально в нескольких шагах, был сделан небольшой фонтанчик. Четверговая улица начиналась почти от самой церкви и была близка к более богатой, гостевой части Дивноводного, и сюда даже дотянули трубу от скважины. Фонтанчик был слегка покосившийся, а бронза постамента вся покрылась зеленью, зато вода лилась чистая, солёная и такая ледяная, что сводило зубы.
– Не замёрзнет? – спросила я, задумчиво перекатывая во рту кисловато-металлический вкус. – Трубы же порвать может.
– Перекроют, как совсем заморозит, – охотно подтвердила незнакомая женщина и тут же подставила под струю свою кружку. – Водица дивная!
– Дивная, – согласилась я.
Потом на подоконник вспрыгнул какой-то парень с гитарой, кто-то захлопал, забренчали струны. Песен я не знала, но все они были бойкие и быстрые. Пара девчонок даже сплясала под общий хохот, а я всё отступала и отступала к забору, пока не упёрлась в него совсем.
– Проводить вас домой? – Дима возник рядом тут же, будто только того и ждал.
Кажется, он вовсе не сводил с меня взгляда всё это время.
И тогда я всё-таки не вытерпела:
– Дима. Что вам от меня нужно?
Он посмотрел на меня удивлённо. Я вздохнула и повторила:
– Вы приходите ко мне каждый день, принесли шишку, привели на праздник. Что вам нужно?
– А вы не понимаете?
– Не особенно.
Несколько мгновений он просто разглядывал моё лицо, внимательно и будто надеясь, что я признаюсь, что шучу. А потом рассмеялся. И смеялся долго, искристо и весело, пока я неловко крутила шишку, не понимая, куда деть руки.
– Провожу вас, – постановил Дима, всё ещё посмеиваясь. – Не переживайте, Наташа. Я не кусаюсь, честное слово!
И он опять засмеялся.
Заметки Ильи Лыткина, стр. 15-17 черновика
[машинописные листы]
Свои изыскания я вел в столичном архиве с несколькими командировками по стране, и эта подготовительная часть расследования заняла у меня без малого год. Я во всех возможных подробностях изучил публикации о происшествии и лично побеседовал с членами семей погибших и несколькими пострадавшими. Мне удалось получить доступ к заключению инженера-эксперта, которое легло в основу дела. Со всеми деталями я непременно познакомлю читателя позднее.
Однако, было совершенно ясно, что продвинуться дальше мне не удастся без личной поездки на место событий. Отправиться из Радолы в Силинскую область мне удалось только в ноябре 52-го года.
Читатель может укорить меня в том, что такие сроки совершенно неприемлемы для журналистского расследования, и это будет справедливо. По первоначальному плану я должен был отправиться в Дивноводное не позднее апреля, чтобы застать приуроченные к годовщине трагедии мероприятия /если, конечно, таковые имели бы место/. Однако, я вынужден с сожалением упомянуть, что это дело ведется мною pro bono publico, то есть без какой-либо оплаты, исключительно в интересах широкой общественности. Это обстоятельство не позволило мне нанять жилье в Дивноводном в сезон, когда местные цены могут довести неподготовленного человека до обострения хронического сердечного заболевания. В то же время открытый сбор средств от сочувствующих представлялся вредным для дела.
Итак, я отправился в путь восьмого ноября. К тому времени в Радоле установилась морозная и снежная погода. В день моего отбытия и вовсе была серьезная метель, из-за которой я едва не опоздал на поезд.
Тем удивительнее был контраст, когда пять дней спустя я вышел из здания вокзала в Силинске. Хотя Силинская область располагается в тех же широтах к востоку от столицы, климат здесь значительно мягче и балует жителей длинной сухой осенью и морозными, но короткими зимами. Местные рассказывают о годах, когда настоящие холода держались не дольше пары недель. Хотя такая несуразность все-таки остается редкостью, живущей в стариковских байках, сам этот факт не может не вызывать интереса.
Вся довольно обширная территория области занята смешанным и хвойным лесом, а местность здесь постепенно поднимается к горам, которые по карте уже принадлежат соседней, куда более населенной, Моряни. Здесь же проживают в основном бывшие переселенцы из северных регионов, потомки каторжников, а также представители некоторых малых народов; присутствует металлургическая промышленность, а также постепенно развивается лесозаготовка. Если мой читатель живет в крупном городе и никогда особенно далеко из него не выезжал, он наверняка примерно так и представляет себе провинцию.
В литературе я много читал о чудесной природе этих мест. Старые, нетронутые человеком леса, все еще дышащие могущественной древностью. Ослепительное осеннее золото, когда вся округа кажется частью ювелирной шкатулки, и здесь и там мелькают густые пятна малахитовой хвои. Величественные кедры, такие огромные, что их едва могут обхватить два человека, если возьмутся за руки; им полтысячи лет, а кисти хвои кажутся совсем юными. Папоротники, стелющиеся сплошным тенистым полотном, – неизменные с тех времен, когда их предки видели динозавров. Птицы, которых не услышишь ни в каком ином лесу. Непуганые насекомые, рвущиеся навстречу всему живому, и целые жутковатые ковры божьих коровок…
Хотя снег здесь еще не лег, золота я не застал тоже. К моему приезду оно отгорело, увяло и превратилось во влажную серость. Зато и летающая дрянь на меня не покушалась, чего я, признаться, немного опасался.
Здесь мне придется попросить прощения у уважаемых силинчан, но сам Силинск открылся мне как некрупный промышленный город, весьма унылый на вид и представляющий в качестве достопримечательностей пару невыразительных бюстов и проржавевшие витражи. Мне пришлось в нем задержаться более чем на сутки, потому что электричка до Ерша ходит только по нечетным дням и отправляется ранним утром.
Ерш – второй по размеру, а также в целом второй из двух город в Силинской области. Считается, что он получил свое имя от ЕРЗ, Егоровского резинового завода, вокруг которого и вырос. Не совсем ясно, как именно местные жители из завода получили рыбу, но нам придется поверить этой истории на слово.
Наконец – надеюсь, я утомил вас этим описанием куда меньше, чем утомился сам в многодневном пути, – от Ерша до Дивноводного предстоит добираться по шоссе. В сезон здесь ходит автобус, однако в ноябре единственное, что мне оставалось, это нанять такси. Благожелательный водитель с удовольствием беседовал со мной о перебоях с водоснабжением, слишком малых надбавках за стаж и классность, самых рыбных местах, суровых ограничениях на охоту и о всенародной любви к лыжам.
Однако о Дивноводном он не смог сказать ничего, помимо того факта, что там совершенно нечего делать в ноябре.
Глава 7. Здравствуйте
«Кедровый край», – снова и снова повторяла я про себя, крутясь в погребе и заглядывая в мешки и бочки. Жители Дивноводного встретили посвящённую достойными запасами: здесь нашлись и аккуратно выставленные на верхней полке тыквы под старой простынёй, и целый ящик пересыпанной песком и золой репы, не говоря уже о вязанке чеснока, многочисленных банках с соленьями и сушёных яблоках. Казалось, мне самой никогда всего этого не съесть.
«Зима длинная», – важно сказала Зоя Игнатьевна в один из первых наших разговоров.
И я тогда вынужденно согласилась с ней, хотя по меркам Вежска зима в Дивноводном вовсе не была длинной.
Валенки, кстати, нужно купить.
Из погреба я вылезла, кое-как зажав репу локтём, и в который раз пообещала себе купить фартук, в который можно было бы что-нибудь положить и спокойно взбираться по лестнице. Пока мыла и чистила, всё выглядывала наружу: окна дома напротив не горели.
Красная машина исчезла со двора ещё утром, раньше, чем я проснулась. Конечно, у фельдшера могли быть самые разные дела и в Дивноводном, и за его пределами.
Я знала, что многих больных, которым нельзя помочь на месте, Дима сам отвозит в город. Тогда он вернётся только вечером, если и вовсе не решит заночевать в Ерше. Эта мысль отдавала тревожной беспомощностью, и я зло рубила репу на бруски.
Будто бы я сама не разберусь с репой, печью и валенками. Будто бы мне больше не к кому обратиться. Будто оно мне вообще так уж надо – провожания, заделывание окон, шутки и болтовня, шишки эти дурацкие.
Тем более что в ответ на вопрос о своих замыслах Дима только смеялся. Это получалось у него необидно, но вместе с тем – неинформативно.
Я ножом смахнула репу в сотейник и принялась нюхать разномастные коробочки и баночки со специями. Их, похоже, пожертвовали для моей кухни разные хозяйки, потому что чёрных перцев здесь было сразу четыре, а лавровых листов – три. Зато соль была в заводской коробке, её я сама распечатывала.
Я сунула нос в очередную коробочку. Душица? А здесь шалфей, зачем вообще на кухне шалфей, если только не заваривать полоскание от кашля? Можжевельник…
Я перебирала травки по кругу, одну за другой, а моё сознание медленно уплывало всё выше, выше, выше.
Чувство расходилось, словно круги на воде. Цветные пятна, всё равно что мыльные пузыри, блестели бензиновым узором, наплывали друг на друга, множились и рассыпались искрами. Слой за слоем, план за планом, и только усилие сознания позволяло найти в этом смешении света фокус.
Я охватывала всё больше и больше – но сегодня неизвестный гость в лесу предпочёл молчать.
«Кедровый край», – повторила я про себя, наткнувшись в коробочке на хвойные иглы. Присыпала репу, чем пришлось, полила маслом, поставила на печь над самым огнём.
Что живёт в тебе, Кедровый край?
Если бы я была чуть более мнительной, я могла бы задуматься о том, не послышался ли мне тот рык. Долгая дорога, новое место, да и силы мои уже пошли на убыль; что только не мерещится посвящённым в таких обстоятельствах!.. В нашей ложе до сих пор рассказывают о целителе Суханове, который, не сумев подняться на новую ступень, в отчаянии бродил по улицам и рассказывал всем прохожим, будто они умирают от смертельной болезни. В Вежске это был единственный за всю историю случай, когда ложе пришлось отобрать у посвящённого символы Тайного знания.
Мой наставник говорил, что ему ещё долго казались гости – вернее даже, не они сами, а некое предчувствие, догадка о том, что кто-то из них может прятаться в человеке или в тенях. Василию Сергеевичу думалось, будто его силы не хватает больше для того, чтобы определить гостя в точности, хотя на самом деле никаких гостей не было.
Я легко могла бы решить, будто тот рык на самой грани восприятия был не больше, чем игрой моего воображения, прощальной фантазией о неслучившейся силе. Но я видела людей, страдавших от таких видений, и слышала много историй. И учили меня хорошо, и прежде всего меня учили верить – в том числе собственным глазам и ушам.
Этот рык был. Он был далеко, где-то глубоко в лесах, за много километров отсюда, в нехоженых, нечеловеческих местах. Вернее всего, это был один из тех гостей, что не несут вреда людям – в некоторых культурах их даже почитают как природных богов.
Если, конечно, этот гость не облюбовал для себя тело какого-нибудь вейца, которые жили в тех же лесах, неведомо как, неведомо точно где. И если вот так рычит занявший человеческое тело гость, то это очень, очень плохо.
За прошедшую неделю я сверилась с книгами и справочником астральных следов, провела пару ритуалов-просмотров и даже попробовала гадать на воске, хотя этот метод никогда не отличался особой точностью. Все мои знаки молчали. Во всех них было не больше смысла, чем в вяло шкворчащей в сотейнике репе.
«Кедровый край», – повторила я про себя, снова наткнувшись взглядом на табурет с высившейся на нём пачкой газет.
Я не слышала раньше этого названия. Я и о Дивноводном-то почти ничего не слышала. От Вежска до Силинской области было три с половиной дня железнодорожного пути. Говорят, Белозёровы обещали привести в Дивноводное электропоезд и даже начали строительство. Впрочем, когда оно закончится, меня давно уже здесь не будет.
А рык в лесу… может, это и вовсе ничего такого. Мало ли, от чего может рычать гость. Что вообще мы знаем о них – тех гостях, что скорее природные духи и сами по себе гуляют по миру? Я за всю свою жизнь не встречала ни одного и не знала никого, кто встречал бы, а ведь я – посвящённая одиннадцатой ступени, несколько лет служившая очищением. За это время я столкнулась с сотнями гостей.
С этими мыслями я ужинала, а потом мыла посуду, плескалась над тазом и долго листала книги, забравшись в кровать и укутавшись в одеяло. С этими же мыслями я засыпала. И проснулась – с ними же, и ещё несколько минут лежала, слепо глядя в потолок и не понимая, что меня разбудило.
Эфир был чист. Светлые пятна в соседних домах дышали мерно и казались тусклее обычного – верный признак, что люди вокруг спят.
Такого чистого спокойствия вокруг я не слышала нигде, кроме Дивноводного. Здесь была хорошая, мягкая тишина, воцерковленные жители, хорошие службы, ухоженное кладбище и добрые соседи, готовые помочь с печью и окнами, а из всех грехов – слегка недоученные дети. Чего ещё желать посвящённой Ордена, не правда ли?
🜛🜛🜛
Телефонная станция, она же почтамт, она же пункт ремонта радио– и телетехники, располагался в очаровательном каменном здании в гостевой части Дивноводного. Фасад был украшен кружевом лепнины, крышу венчал флюгер с рыбой, а по обеим сторонам лестницы лежали бронзовые тигры, некрупные, но сделанные довольно искусно.
В несезон станция работала только дважды в неделю, по вторникам и пятницам: об этом грозно предупреждало объявление на двери, рукописное и выцветшее.
Летом здесь было, наверное, не протолкнуться. По узорчатым плиточкам стучали каблучки приезжих дам, конверты разлетались по ящикам белыми птицами, суетились сотрудники, снова и снова звучало над залом ожидания отрывистое: «Звонок в Левиц, пройдите в третью кабинку». Сейчас же единственная оператор, женщина лет тридцати, сидела за стойкой вместе с конопатым мальчишкой. Ребёнок хлюпал носом и ныл, мать грозно стучала пальцем по учебнику. Учили названия планет – похоже, мальчик нахватал двоек по естествознанию.
– Добрый день, – я постучала по наборному дереву. Женщина встрепенулась, мальчик явно возрадовался наметившейся передышке. – Я бы хотела заказать звонок в Силинск, это возможно?
Оператор – её звали Елена Витальевна – немедленно ознакомила меня с прейскурантом и тарифами. Звонок домой, в Вежск, обошёлся бы мне в тридцать сколов за минуту, что было просто неприлично дорого. Возможность пообщаться с Силинском стоила заметно дешевле, всего восемь сколов.
Мне не очень-то хотелось звонить в Силинск. Но в местном лесу что-то живёт, и я не должна быть единственной посвящённой, которая об этом знает.
Вера Павловна взволнованно заверила меня, что никогда не слышала ничего подозрительного. Я полагала, что она говорила чистую правду: рык звучал далеко, на самой грани моего восприятия, и четвёртого уровня посвящения наверняка не было достаточно для того, чтобы его почувствовать.
Тем не менее, моё предупреждение о госте она восприняла ответственно и пообещала в следующую службу проверить, все ли её посетили, и где были те, кто решил не прийти. Ещё Вера Павловна собиралась обойти Дивноводное кругом, чтобы прочертить ещё одну линию очищения, и я пообещала помочь ей с этим. Но месте здесь тихие, Наталья Алексеевна, мирные места, и дышится всегда легко, и никогда никаких гостей…
На этом полномочия Веры Павловны в общем-то заканчивались, тем более что теперь в посёлке жил собственный инквизитор – который что-то слышал и которому, случись что, и отвечать перед высшим судом.
Этим инквизитором была я, и я готова была и слышать, и отвечать. Но я была достаточно хорошо обучена, чтобы понимать: тот гость, что рычал по ночам в глубине кедрового леса, был куда сильнее меня.
Вероятно, он живёт там очень, очень давно. Вероятно, он никогда не выйдет к людям. Вероятно, его присутствие не несёт никакой угрозы.
Но если вдруг это не так, я умру первой в Дивноводном. А те, кто выживут, едва ли смогут хорошо объяснить Ордену, что здесь случилось.
– Пятнадцать минут, пожалуйста, – вздохнула я.
В Ложе Силинска следовали восточной часовой традиции, славящейся культурой многочасовых ритуалов в полной тишине и изысканными титулованиями. Мне, посвящённой из северной ветви, теперь нужно было поскрипеть зубами и вежливо повторить местные приветственные формуляры.
Я выложила на стойку рад и двадцать сколов, а уже через несколько минут сражалась с дверью кабинки, которая всё время норовила открыться сама собой.
– Здравствуйте. Братство Песка и Солнца приветствует каждого стремящегося к воплощению Плана.
«Начинается», – мысленно вздохнула я.
– Здравствуй, Повелитель Узоров и Лорд Берегового Бриза. – Я произнесла это со всем возможным почтением, надеясь, что угадала: этот титул в часовой традиции полагался посвящённым пятой и шестой ступени. Более младших служащих вряд ли подпустили бы к телефону Ложи, а для более старших нашлась бы более достойная работа. – Я Наталья, дочь Алексея из Вишняковых, Властительница над Планетарными Знаками, Следующая по Чистому Пути, Служащая Знанием, верная сестра Ложи Белого Пера. Я желаю говорить с теми, кто разделяет мой Путь.
Телефонная трубка загадочно кашлянула в ответ. Судя по надменному тону, которым меня поприветствовал служащий – и по тому, что он даже не потрудился представиться, – он меньше всего ожидал звонка посвящённой.
– С инквизиторами? – робко спросил он.
Его голос скрипнул, ломаясь. Совсем мальчишка ещё. Может, он и до пятой ступени ещё не дорос, а к телефону подошёл только потому, что наставник отлучился по нужде.
– С инквизиторами, – подтвердила я.
– Э-э-э… м-м-м… как ваше имя, вы сказали?
Я повторила в точности, от «Натальи, дочери Алексея» и до «верной сестры». Смущённый парень вежливо попросил меня подождать и мучительно долго возился с телефоном – у меня в трубке загадочно щёлкало.
– Да, – отрывисто сказал мужчина.
Этот был взрослый. Скорее даже – возрастной. И не великий любитель многословных приветствий, к моему большому счастью.
– Наталья Алексеевна Вишнякова, инквизитор одиннадцатой ступени, сейчас я служу знанием в посёлке Дивноводное. Я хочу сообщить, что наблюдала гостя.
– Изгоните его, – безразлично сказал невидимый собеседник. – Если вы инквизитор, вы умеете.
– Гость находится глубоко в лесу, к северо-западу от Дивноводного, не менее чем в двадцати километрах. Я слышу его на самой границе восприятия. Он силён и стар, между стадиями «к» и «м».
– Тогда не изгоняйте, – так же безразлично ответили мне.
– Я прошу вас записать астральные узоры. На случай, если понадобится свидетельство.
В трубке хмыкнули, и всё же безымянный посвящённый велел мне говорить. Я зачитывала знаки, но сомневалась, что он на самом деле записывал, и от этого в груди разгоралось чистое ядовитое бешенство.
– Ясно, – сказал мужчина, когда я договорила.
– Вы не могли бы зачитать? – очень вежливо спросила я. – Для проверки.
Инквизитор хмыкнул – и положил трубку.
🜛🜛🜛
На громкие гудки я ответила неподобающе для посвящённой: парочкой крепких слов, которыми бабушка называла особенно жадных поставщиков, да ещё и умудряющихся прикопать гнильё под приличным товаром. От моих пятнадцати минут оставалось ещё четыре, а ярости во мне хватило бы на всю дорогу до самого Силинска.
Он. Положил. Трубку!
И ничего не записал, разумеется!
Я сообщила о госте – а он – ничего – не записал!
Ему это что – шутка какая-то? Посмотрю я, как он будет смеяться, если эта тварь вырежет под корень всё Дивноводное!..
Я ударила ладонью по ни в чём не повинному автомату и добавила ещё несколько неподобающих слов.
Если бы кто-то в моей родной ложе выкинул подобное, его отправили бы на несколько недель отбивать какую-нибудь особенно неприятную трудовую повинность. Проштрафившиеся инквизиторы, от учеников от самого главы службы, были бы записаны в гробокопатели и так – лопатой – напомнили бы себе об обязанностях и ответственности.
Неизвестного местного инквизитора я бы с удовольствием этой лопатой треснула.
Я подумывала даже позвонить в столичное управление и там с чувством нажаловаться на недостойного служителя Ордена. Уверена, за это Братство Песка и Солнца как следует потрясли бы. Но, во-первых, тогда никакого сотрудничества с местными у меня точно не получится. Во-вторых, если звонок в Вежск стоит тридцать сколов за минуту, то сколько же будет стоить связь с Радолой?..
Как следует перебесившись, я решила отправить свои наблюдения письмами: одно в Силинск, другое – в столицу. Корреспонденцию полагается хранить, и вряд ли здешняя Ложа разленилась настолько, что в ней нет архива. Тогда по крайней мере данные сохранятся, а это главное, чего я хочу добиться.
Я опустилась на стул в кабинке и с силой потёрла лицо. И только теперь поняла, что в зале станции кто-то был. Говорили там на повышенных тонах.
– …представляешь?! Нет, ты представляшь?
– Марфа Валерьевна…
Я смутно помнила Марфу Валерьевну. Это была крупная, сильная женщина, совершенно седая и пышущая жизнелюбием. Кто-то упоминал, что она работает на ваннах.
Хлопнула дверью, и Марфа Валерьевна грохнула:
– Зоя! А вы за почтой тоже? За мной следом будете, я жду, пока Леночка отсчитает мой пенсион!
– Здравствуйте, здравствуйте!
Они шумно расцеловались по-старинке, громко клюнув друг друга в щёки.
– А я вот только что рассказывала Леночке про этого. Вы представляете, что он у меня спрашивал? Нет, вы представляете?!
– К вам тоже уже приходил? Вот пиявка! Как прицепился, так и не отодрать!
– И глаза у него бегают, – подхватила Марфа Валерьевна. – Я так ему сразу и сказала: будет донимать сплетнями, собаку на него спущу. Так он – знаете что? Он предложил мне денег!
Она захлёбывалась от возмущения так, словно деньги были самым оскорбительным, что она только видела в своей долгой жизни.
– Сколько предложил? – не выдержала Елена Витальевна.
Эта женщина, похоже, не была такой уж ярой противницей материальных благ.
– «От пяти радов», так он сказал! И намекал, что даст и больше, если я ему расскажу что-нибудь эдакое! А я по-вашему что – в сказочницы нанималась?! Или чего – в порнографистки?! Взрослый мужик, а спрашивает, что я видела в ваннах! Нет, вы представляете? Вы представляете? Я мужняя жена, а этот!.. Ко мне!.. Про голых мужиков разговаривать!..
– Так ему бабы-то интереснее, – хихикнула Елена Витальевна.
– Постеснялась бы при сыне, – негромко сказала Зоя Игнатьевна.
И оператор спохватилась:
– Иди-ка домой, Федя. И доучи уже планеты наконец! Слышишь меня? Доучи!
– Мам…
– Доучи!
Шаги, шорохи. Хлопнула дверь – это ушёл Федя с невыученными планетами.
Елена Витальевна глубоко вздохнула:
– Вот за что мне это наказание? Не дурак ведь совсем, но как чуть-чуть постараться, так всё равно что в пустоту смотрит. Мне из школы на него жалуются, жалуются. Намекали уже выпороть хорошенько. А я как его выпорю? Он так на Сашку моего похож…
– Ох, Леночка…
На станции повисла тишина. Чем дальше, тем более неловко мне было подслушивать. Я тихо сняла с автомата трубку, а потом опустила её погромче. Грохнула стулом, толкнула дверь – и она натужно заскрипела.
– Добрый день, – вежливо сказала я всем собравшимся.
Судя по лицу оператора, она успела обо мне забыть.
– Ой, Натальюшка Алексеевна! – Зоя Игнатьевна всплеснула руками. – Как дела ваши? Как кошечка? И к вам-то как, приходил уже?
– Кто – приходил?
– Так этот, новенький.
Марфа Валерьевна сразу вставила – всё равно что выплюнула:
– Белобрысый. С вопросами дурацкими! Только в седмицу приехал, а уже надоел до смерти!
– Как его там, по имени-то…
– Да все они такие, – распалялась женщина. – Бессовестные бездельники, только и умеют, что языком молоть! А их на наши налоги кормят! И враки их нашими деньгами оплачивают! Пристают к честным людям, деньги свои суют шальные, тьфу! То ему расскажи, это! А я почём знаю, как он слова мои вывернет, и что потом напишет? От стыда потом не отмоюсь!
– Так это о ком вы? – вставила я, пока она переводила дух.
– Да заявился тут… журналюга.
– В Дивноводное?
– Так и я о чём! Ни стыда, ни совести! Люди сюда здоровье поправлять приезжают, мы тут тело лечим и душу, к нам самое интимное носят, понимаете? А он – грязными руками, да в святое! Нет, Зоя, вы меня не отговорите. Увижу его ещё раз – точно спущу собаку. И метлой ещё наподдам!
Я переводила взгляд с красной от возмущения Марфы Валерьевны то на Зою Игнатьевну, которая почему-то мялась и прятала руки, то на сотрудницу почты, почти невидимую за стойкой. Она сидела над открытой кассой и едва заметно шевелила губами, что-то пересчитывая.
– А что он спрашивает?
– Да всё подряд! Писака он продажный.
– Вы не переживайте, Натальичка Алексеевна. Вам-то он не посмеет надоедать, а если вдруг посмеет, так мы вас и собакой тоже обеспечим, только скажите!
Я нахмурилась. Зоя Игнатьевна натужно, искусственно улыбалась.
– Лыткин, – негромко раздалось из-за стойки. – Лыткин его фамилия. Марфа Валерьевна! Я вам денежку отсчитала. Вот здесь подпишите…
