Текст книги "Дивные воды (СИ)"
Автор книги: Юля Тихая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)
Глава 21. Слишком мало всего
В такие моменты я всегда становилась противоестественно, пугающе спокойна. Мне говорили об этом много раз, всё больше в шутку, хотя на деле в холодной голове было великое благо. Мой голос был сух, мысли ясны, а воля была наполненной силой иглой.
– Дима. Какой сегодня день недели?
– Э-э-э…
– Какой?!
– Четверг.
– А телефонная станция работает по вторникам и пятницам?
– Эм-м… Да? Наташ, ты не…
– Заведи машину. Где живёт Елена Витальевна? Мне нужно срочно позвонить в Ёрш.
– Наташа?
– Быстро!
Времени на пустые пререкания не было. Я метнулась в дом, не разуваясь пробежала через комнаты, сгребла в кучу все свои записи и пихнула их в портфель. Откинула крышку шкатулки для серебра, наткнулась на пряники, выругалась, рванула ящик тумбочки. Второй комплект браслетов… простые слитки… колбы с ляписом, все сразу в карман без разбору… цепочки горстью, кольца… твою мать, мне следовало взять больше!
Я не запомнила, заперла ли дверь. Зато запомнила, что наваливший за ночь снег хватал меня за ноги и заставлял вязнуть, как муху в паутине. Дима остановил машину у самой калитки и всю дорогу бросал на меня нервные взгляды, пока я распутывала цепочки и надевала их одну за другой; у Елены Витальевны гостила Зоя Игнатьевна, и они обе заохали, занервничали и плескались тревогой всё то время, что мы ехали.
Аппаратура включалась мучительно медленно. Я успела бросить вещи на скамье для посетителей, набросать на листе условную схему Дивноводного и прикинуть, как будет лучше отрезать гостя от кладбища, когда меня наконец пригласили в кабинку.
Три бесконечно долгих гудка – и трубка заговорила.
– Здравствуйте. Братство Песка и Солнца приветствует каждого стремящегося к воплощению Плана.
Я не была уверена, что мне ответил тот же паренёк, что и в прошлый раз, но надменности, пафоса и скуки в голосе было примерно столько же. Сегодня ему не повезло: мне было плевать на вежливость и ритуальные фразы.
– Наталья Алексеевна из Дивноводного. Соедини меня с инквизиторами.
– С инквизиторами? Так не поло…
– Двенадцатая ландмарка, – рявкнула я.
Голос в трубке поперхнулся. Мне показалось, что он бормочет что-то себе под нос – вероятно, напоминал себе ландмарки одну за другой. Позорище.
– Каждый служитель, – я зачитывала ровно, стараясь сдержать в себе бешенство, – имеет право на представительство в любом братстве и волен обратиться за помощью в любую Ложу, и в этой помощи не может быть отказано. Это двенадцатый пункт Всеобщего Устава. А теперь соедини меня с инквизиторами наконец!
Паренёк буркнул что-то невнятное. Потом в трубке щёлкнуло.
В этот раз мне ответила женщина, и я понадеялась, что она будет понятливее того служителя, который в прошлый мой звонок даже не потрудился записать знаки.
– Сестра Людмила, – мелодично сказала она.
Я представилась.
– В прошлом я служила очищением, одиннадцатая ступень, – сухо сказала я. – Сейчас нахожусь в Дивноводном. Здесь сильный старый гость, стадия «м», нужны инквизиторы, полиция или военные, эвакуация местных жителей, и…
– Вы его видели?
Она говорила всё тем же ровным мягким голосом, который подошёл бы скорее служительнице исцелением.
– Если бы я его видела, звонить было бы уже некому, – мрачно сказала я.
Кажется, мне не повезло снова попасть на плохо обученную молодую девицу. Гость стадии «м» против одного инквизитора, пусть даже очень талантливого и в полной силе высоких ступеней Ордена, – это сытый гость и брошенный им искорёженный труп.
Я никогда не сталкивалась с гостями старше стадии «з», и потом, отходя от шока, мы долго несмешно шутили, что «з», должно быть, обозначает «задница полная». Нас было шестеро, всех здорово побило, а Матвей получил тяжёлые травмы и две недели провалялся у целителей.
Это – «з». Я не могла представить, как будет расшифровываться «м».
– В Дивноводном очень ясный эфир, – сообщила мне женщина сочувствующе. – Не всегда его движения бывают поняты верно.
– Я служила очищением шесть лет, – отчеканила я. – Я видела сотни гостей в самых разных условиях. Вы считаете, я не способна отличить гостя от галлюцинации?!
– Если вы сошли со ступеней…
– Вам нужно выезжать прямо сейчас. И молиться, что здесь ещё будет кого спасать, а гость не отожрётся до стадии «н»!
Людмила строго кашлянула.
– Я не могу задействовать такие ресурсы просто на основании…
– Я отправляла записи, – прошипела я. – В ваш архив и в столичный, найдите входящее письмо с первым штампом от двадцать первого ноября. Там описаны все астральные узоры. Вам сообщали месяц назад, но вы не потрудились прислать служителя проверить! Тогда гость был глубоко в лесу, примерно в двадцати километрах от посёлка. Теперь я слышу его снова, это тот же самый гость, и он идёт к Дивноводному. Вы думаете, я не позвоню сейчас в столицу? Вы думаете, Орден…
Короткий писк был мне ответом. Писк – а потом тишина.
Я неверяще нажала на пару кнопок, а потом грохнула кулаком по стенке кабины.
– Наталья Алексеевна, – работница станции робко поскреблась в дверь. – Наталья Алексеевна, тут… в общем…
Перед глазами плясали пятна. От стойки на меня встревоженно поглядывал Дима, Зоя Игнатьевна нервно топталась в натёкшей с сапог луже и выкручивала пальцы, а Елена Витальевна смотрела на меня заискивающе.
– Не работает, – сказала она и робко улыбнулась. – Наверное, провода снегом побило.
– Провода, – мрачно повторила я. – Снегом.
Елена Витальевна развела руками и снова улыбнулась.
– Провода, – снова повторила я, пытаясь хотя бы у себя внутри обуздать надвигающуюся катастрофу.
– Вы присядьте, – закудахтала Елена Витальевна, неумолимо оттесняя меня к стулу. – Не переживайте так, Наталья Алексеевна! Я скажу Зыковым, если повезёт, они найдут обрыв сегодня же, и уже завтра…
Я криво усмехнулась. «Завтра».
Гость сейчас не рычал. Теперь я видела следы его приближения – мерные шаги великана, который и старается ступать мягко, но каждое его движение заставляет листья трепетать, а ветер – повторять его волю. Я ощущала его так ясно, как только могут быть ясны колебания эфира.
И для меня это означало, что никакое «завтра» не наступит.
🜛🜛🜛
– К нам идёт гость, – сухо объясняла я около двадцати минут спустя. – Вера Павловна, вы не слышите?
Служительница виновато нахмурилась, с сомнением пожала плечами. Её сила была совсем невелика, а гость отчётливо приближался к нам, но всё ещё был довольно далёк.
– Эфир взволнован…
– Это не эфир, – твёрдо сказала я. – Это гость, я его слышу, и сейчас я расскажу, что мы будем делать.
Мы собрались в свечной; кроме меня и Веры Павловны были Дима, Зоя Игнатьевна, Андрей Андреевич, Пётр Васильевич – весь совет посёлка, кроме его председателя. Ещё присутствовал вездесущий Лыткин, которого вообще-то никто не звал.
– Вы уверены? – робко переспросил Пётр Васильевич.
Я смерила его таким взглядом, что он побледнел и принялся извиняться.
– Гость старый и сильный, – продолжала я. – Я не смогу справиться с ним сама. Зыковы уже занимаются телефоном?
– Да, – с небольшой заминкой сказала Вера Павловна. – Уже выехали.
– Отлично. Андрей Андреевич, вы сейчас же отправитесь в Ёрш.
– Я?..
– Вы же водитель?
– Но зачем в Ёрш?..
– Вы поедете в местную Ложу, – твёрдо сказала я, надеясь, что его там хоть кто-нибудь станет слушать. – Вы расскажете про гостя, наведёте панику, отвезёте мои бумаги… чем быстрее вы там окажетесь, тем лучше. Если нам повезёт, инквизиторы приедут раньше, чем что-то случится.
Он беспомощно озирался и, кажется, хотел возразить, но я не дала ему такой возможности: пихнула в руки документы и вытолкнула в двери.
Мрачно оглядела оставшихся.
– Илья.
Лыткин встрепенулся и разулыбался. Вот уж кто совершенно не выглядел взволнованным, так это он: скорее он казался человеком, предвкушающим нечто необычайно увлекательное.
– Вы журналист, – я покатала эту мысль в голове. Протокол не предусматривал таких мер, но протокол канул в бездну, когда эта сука из Ерша отказалась принять меня всерьёз. – И умеете влезть в любую дыру без мыла, так?
Он картинно поводил носком туфли по полу, делая вид, будто смутился. Было видно, что он очень польщён.
– Зоя Игнатьевна. В Афанасьевской здравнице ведь есть телефон?
– К-конечно.
– Есть шанс, что он работает?
– Н-наверное. У них отдельно…
– Прекрасно. Илья, вы поедете в Афанасьевскую здравницу и позвоните оттуда в Ёрш, Силинск, региональное управление Ордена, столицу, телевидение, спортлото и самолично Дьяволу, если потребуется. И сделаете так, чтобы местные инквизиторы оторвали себя от стульев и приехали сюда.
Лыткин деловито потёр ладонями друг о друга, а потом протянул руки к моим бумагам. Основную пачку я отдала Андрею Андреевичу, а Лыткину выдала копию своих схем и быстро дописала наверху панических слов, начиная от «стадия "м"».
– Могу ссылаться на вас? – деловито уточнил он.
– Ни в чём себе не отказывайте.
Лыткин сложил листы вдвое, пихнул их во внутренний карман и вышел вон.
– Дальше, – я тяжело обвела взглядом оставшихся. – Пётр Васильевич, сколько у школы автобусов?
– Один! Но он, э-э-э, немного сломан.
– На ходу?
– Увы, – директор виновато развёл руками. – Только начали чинить…
– Есть другие автобусы?
– Так в несезон не ходят…
– Грузовики? Другой крупный транспорт?
– Есть трактор, – подсказала Зоя Игнатьевна.
Я представила себе эвакуацию посёлка на тракторе, и от этого мне стало легко-легко, спокойно-спокойно.
– Очень. Смешно, – медленно сказала я. А потом зашипела: – Вы думаете, это шутка какая-то?! Вы видели, что гости делают с людьми? О, я многое могу рассказать вам об этом. К сожалению, у меня нет при себе фотографий, я буду вынуждена апеллировать к вашему воображению. Представьте себе двухэтажный деревянный дом на четыре подъезда, в каждом по шесть квартир, и в торце дома галантерейный магазин. Город Вежск, набережная реки Синички, дом восемь. Хороший район, добродетельные соседи. И вот один из них перестал выходить из квартиры. Одинокий старичок, схоронил жену, дети приезжали только на праздники. К нему постучали, он ответил. Ну, не умер так не умер. И так он просидел в одиночестве почти два года, и гость вытеснил его сознание целиком.
Зоя Игнатьевна меленько кивала, как заворожённая. Дима невозмутимо пересчитывал что-то в своём медицинском чемодане – когда только успел его притащить.
– Первой он убил девочку восьми лет, она как раз возвращалась из школы, – бесстрастно продолжила я. – Вспорол ей живот кухонным ножом, внутренности развесил по подъезду, как гирлянду. На крик выскочил сосед, ему гость размозжил череп. Потом он вошёл в квартиру, убил шесть человек, хозяйку разделал на котлеты. В другой квартире забаррикадировали дверь, но гость гораздо сильнее человека, вы знаете? Он проломил стену железной опорой перил… Из двадцати четырёх жителей подъезда в живых остались трое. Их всех не было дома. Ещё Вежский Мясник убил одного из служителей. Я работала с телами и видела, что со всеми ними стало. Вот тогда я решила пойти в инквизицию. Как думаете, кого вдохновит на это служение полторы сотни трупов в Дивноводном?
– Но неужели же…
Зоя Игнатьевна жалобно посмотрела на Веру Павловну, как будто надеялась, что она немедленно заверит её: эта приезжая служительница просто сошла с ума, а в гостях нет совершенно ничего опасного. Но Вера Павловна молчала, а потом, опомнившись и извинившись, принялась суетиться, разоряя шкафы свечной.
Я заставила себя смотреть только на Петра Васильевича. Тяжело, в упор.
– Нужно вывезти хотя бы к шоссе всех, кого мы успеем. Начать с детей. Организовать жителей, у кого есть машины… Это ваши ученики. Дальше. Где полиция? Где председатель? Почему их всё ещё нет?
– Глава в отъезде…
– Он уже два месяца в отъезде! Так и не приехал?
– Так несезон… он и уехал.
– Вы хотите сказать, что предсетель поселковой администрации может отсутствовать семь месяцев в году?!
Зоя Игнатьевна неуверенно пожала плечами.
– А Сергей Владимирович, э-э-э… – она снова выкручила пальцы. – Он приболел немножко.
– Это участковый?
– Да.
– И другого никого нет?
– Нет…
– Дима! Нужно сделать, чтобы Сергей Владимирович очень быстро выздоровел. В участке должны быть списки всех, у кого есть разрешение на оружие. Мне нужны каждое ружьё, каждый пистолет и все люди, которые умеют держать их в руках, чтобы…
– Так это ведь только Зыков! Ну, Борис Евгеньевич, – Зоя Игнатьевна говорила нервно и быстрее нужного. – Он охотник! И у участкового табельный. А больше ни у кого ничего и нет, у нас не принято, чтобы…
– У вас на весь посёлок два огнестрела?!
– Так места у нас очень тихие…
Одно ружьё, один пистолет, бессильная служительница четвёртой ступени и я. Старый могущественный гость. И эвакуация на тракторе. Даже холодное сознание не помогало мне уложить в голове эту математику.
Боже, пусть хотя бы Лыткину удастся поднять панику. Потому что если этот гость доберётся до Ерша…
– Дима. Здесь может быть… плохо. В здравнице будет нужно…
– Ты дура?
Я дура, да. Потому что, конечно, на самом деле единственный человек, профессионально умеющий оказать первую помощь, должен быть здесь, а не в здравнице в часе езды от Дивноводного.
– Ладно, – я прикрыла глаза. – Придумай тут… что-нибудь. Вера Павловна, вы готовы?
Она не очень сильная, конечно. Скажем прямо, силы в ней – капля. Зато она уже собрала целый ящик свечей и выпотрошила все церковные запасы серебра.
И взгляд у неё был светлый, ясный.
Я начертила над ней благословение и опрокинула в себя целую колбу ляписа.
🜛🜛🜛
– Вы уверены? – негромко спросила Вера Павловна. – Про гостя…
Мы брели по нетронутому снегу в мягкой тишине спящего кладбища. Растворяющиеся в слоях души мерцали едва видимыми огоньками, эфир сиял мирным спокойствием, и дышалось легко, как дышится в по-настоящему светлых местах.
Только вдали ощущались шаги, неостановимые шаги существа, бесконечно чуждого всему человеческому. Гость приближался; он двигался чуть быстрее того, как ходят люди, но отчётливо медленнее машины. Иногда он петлял, будто сбиваясь с дороги, но потом возвращался.
Он шёл сюда, в Дивноводное. До его появления оставалось не больше полутора часов.
Даже если на мгновение понадеяться, что сестра Людмила и другие инквизиторы из Ложи Песка и Солнца выехали сразу после моего звонка – успеют ли они добраться до Дивноводного по заснеженным дорогам?
– Понимаете, у нас здесь не бывает таких гостей, – негромко сказала Вера Павловна. – У нас тихий край… и ещё, знаете… я не могла говорить об этом при прихожанах, но теперь мы вдвоём с вами. Наталья Алексеевна, здесь хорошие места, намоленные. Здесь эфир ощущается яснее, и с непривычки в нём могут казаться… извините, Наталья Алексеевна. Даже мне казалось разное, когда я только сошла со ступеней. А в вас было много силы, вы чувствовали дальше, и, может быть…
– Лучше помолчите, – резковато сказала я.
Вера Павловна поджала губы.
Мы работали молча. Сильные гости пробуждают вокруг себя энергии, которые беспокоят спящих мёртвых. На второй ступени обязательно читают Урок об Анастасии Покойной, которая первой столкнулась со вставшим из-за гостя кладбищем и сумела вернуть мертвецов в могилы, хоть и ценой собственной жизни. К таким жертвам не хотелось бы прибегать – я предполагала, что жертв здесь и так может быть больше чем достаточно; потому мы только усилили знаки, окружающие кладбище, а потом поклонились Елисеевым Марии Николаевне и Тихону. Самое старое погребение было якорем для всех других.
– Удержите? – серьёзно спросила я.
– Если потребуется, – Вера Павловна пожала плечами. – Но мне всё-таки кажется, что…
Её сила ощущалась совсем мягкой. И было её немного, так, что колебания в эфире были едва ощутимы. Но Вера Павловна была неплохо обучена, владела жестами, умела успокаивать собственную мысль, а ещё…
А ещё больше всё равно никого не было.
Я постаралась вложить больше своего намерения и повторила благословение трижды. Мы кивнули друг другу – и я заторопилась прочь.
🜛🜛🜛
Ничего удивительного, что Дивноводное захватили тревога, упрямство и бесчинство – отличная приманка для голодного гостя, но простые люди так или иначе не умели успокаиваться достаточно, чтобы стать в эфире невидимыми.
За первым же поворотом – крик и плач: пятилетка отчаянно жалась к матери, а водитель, матерясь, отрывал её от подола, чтобы впихнуть в перегруженную машину. Женщина была такая бледная, будто собиралась вот-вот грохнуться в обморок. Её муж, наоборот, красный от гнева и пытался броситься на кого-нибудь с кулаками, но его удерживали соседи.
– Это всё враньё, – громогласно вещала бабка со скамейки. – Она чужачка и дура, только и знает, что молоть языком! Развела паники, всех кур мне перепугала! Я на неё жалобу напишу, попомните мои слова, её оштрафуют так, что…
– Ружьё? А разрешение?
– Но ружьё-то в доме есть, все знают.
– А разрешения – нет! Вот и идите теперь в…
– Пусти! Я в пожарные записывался, а не в это мракобесие!!
– А-а-а…
– Тварина, тварина, пустым уехал…
– А-ха-ха-ха!
– Да пусть Димка её кольнёт чем и всё.
– А мы чего – и правда будем этой бабы слушаться? Да ну и что, что инквизитор! Что бы она понимала! Всем ведь ясно, что…
– Ш-ш-ш…
– Не бывает у нас никаких гостей, все же знают…
– Ш-ш-ш!
– Принесло ж её, твою ты…
– Только паники и развели. И гля-ка, забегали. А раньше чего-то не бегали, раньше всё устраивало.
– Так потому и забегали, что это другое совсем…
Лаяла собака, хлопали двери. Люди запирались внутри, жалобно скрипела сдвигаемая ко входу мебель, как будто это могло бы остановить гостя; кто-то уговаривал кого-то завести машину, кто-то говорил, что переждать лучше в церкви, кто-то пророчил конец света, кто-то по-лошадиному ржал. По дороге метались куры, снег взмесили в грязную кашу, а он всё падал, падал сверху мелкой крупкой – красивый серебряный снег, белый-белый; на белом всегда так ярко видно кровь…
На Четверговой улице со двора – крики: краснолицый участковый, визжа, требовал выдать ему ружьё, раз уж сам Зыков уехал.
– Так в сейфе же!
– Сейфе?! Каком ещё сейфе?!
– Оружейном! Как положено!
– Ах ты ж…
– Ключи у мужа только!
Я распихала их локтями и прошла в комнату, на ходу вытягивать из серебряного браслета иглу и заставляя её течь и меняться, принимая нужную форму.
Ружей у Зыкова было два, длинное и обрезное. Два – это лучше, чем одно; но два – это всё ещё слишком мало.
Участковый грозно размахивал пистолетом, который очень хотелось теперь у него отобрать. Я оставила этих людей разбираться самостоятельно. Должны же они делать хоть что-то!
Вокруг – гомон. Голоса спорили друг с другом, накладывались, превращались в какофонию, звенели в ушах. Гость приближался, я уже могла ощутить его очертания в эфире.
– Я не поеду, – говорила Соня. – У меня тоже есть сила.
– И во мне, может, сила! Я читала, что можно поделиться, и…
Тогда я рухнула на скамью перед фонтанчиком и расхохоталась.
Сила! О, у Сони была сила, такая, что её дурацкая поделка слегка светилась в темноте! И лет через десять она, может быть, смогла бы ударить по гостю куда лучше меня! И эта девчонка, вторая – я не узнала её голос, – кто бы она ни была, она тоже смогла бы многое, для этого необязательно быть отмеченной даром. Они могли бы встать рядом со мной, разделить со мной эту ношу.
Только они – всего лишь люди!
И они – ничего – не умеют!
А я умею. Я, может быть, что-то смогла бы и одна, если бы не провалила это дурацкое посвящение, если бы осталась на ступенях, если бы умела сейчас, как раньше… если сила плескалась бы во мне, как тогда… если бы…
Я невидящим взглядом смотрела в заснеженную чашу фонтана.
Вода не текла. Солёная, неприятная на вкус дивная вода, мерцающая в эфире светом и серебром. Она не текла, потому что была зима, потому что перекрыли все трубы, и всё же она была, и всё же Дивноводное…
Намоленные места…
Напророченные…
И та рыба…
И эти воды…
«Это большой грех, – напомнила себе я. – Нет блага большего, чем покорность Божественному Плану и воплощение его в каждом своём действии; и ты знаешь, что придумано для тебя; и ты не имеешь права…»
Затверженные слова крутились в моей голове, не задевая собой ни единой ниточки чувств. Пустые, потерявшие смысл слова, белый шум, меркнущий на фоне приближающегося гостя и идущей с ним рядом смерти. Мужчины громко спорили над ружьями, говорили о вранье и фантазиях тупой служительницы, выла собака, орал петух.
А меня ноги сами несли к Никитинскому павильону.
Глава 22. Есть только магия
– Наталья Алексеевна! А вы здесь? Давайте полотенечко вам найду, махровенькое, да?
– Марфа Валерьевна, в посёлке эвакуация.
– Ай, – она махнула рукой. – Да ну какая эвакуация!
– Вам не сообщали?
– Забегал пацан, участкового средненький, верещал чего-то. Придумают же!..
– Это не выдумка.
– Скажете тоже! Наталья Алексеевна! Вы не знаете разве? У нас места тихие, благие, и воды дивные. Никаких чудищ у нас тут отродясь не было, только чудеса! Так вам полотенечко, да? Мы зимой так-то не выдаём, но я держу парочку для своих, оно так-то куда приятнее, когда сухое, горяченькое…
Она подмигнула мне, засуетилась, бочком протиснулась в узкую дверцу подсобки, захлопала там чем-то.
«Места тихие», – мысленно передразнила её я.
«Воды дивные!»
О Боже, Боже…
Я перегнулась через полукруглую стойку, даже не сбросив шубы. Как и раньше, изнутри в ней торчали десятки гвоздиков и шурупов с ключами, подписанные бледными карандашными буквами со множеством сокращений. Я выцепила крупный тяжёлый ключ с синей биркой и пошарила рукой по остальным, пытаясь вспомнить, как выглядели ключи в Диминых руках.
– Наталья Алексеевна?..
– Мне нужны княжеские ванны. Прямо сейчас.
– А я вам полотенечко…
– Ключи, – рявкнула я. – Где?!
Марфа Валерьевна глянула укоризненно и осенила себя знамением, но ключи нашла и сама открыла для меня первую, самую тяжёлую дверь с капризным замком.
По коридорам гуляли сквозняки. Нелепые, слишком современные для убранства павильона лампы горели через одну; в иссиня-белом свете фанерные листы на полу казались грязными пятнами. Гулкое эхо путалось в углах.
У тигра на мозаичном пейзаже недоставало части морды. Это выглядело так, будто из-под тигриного оскала выглянуло гниющее нутро.
– А я ведь к доктору съездила, – неуверенно сказала Марфа Валерьевна, отпирая следующую дверь и пропуская меня внутрь. – Как вы сказали, Наталья Алексеевна. В город. Так мне таблеток выписали – целый список… от них то сердце колет, то в глазах мутится!
– Всё равно пейте.
– Да уж пью, они там ещё слов страшных написали и стращали, что помру.
Я кивнула. Тогда, осенью, в сердце Марфы Валерьевны лежали глубокие багровые тени. Сейчас я берегла силы и не стала смотреть.
– Тут вода есть? В несезон?
– Кое-где перекрываем…
– В княжеских ваннах?
– Не помню, Наталья Алексеевна, это слесаря надо спрашивать. Послать за ним?
Я прикрыла глаза и прислушалась к току воды. Любой служитель умеет чувствовать воду…
– А далеко слесарь?
– Сейчас-то? Не знаю.
У меня оставался, может быть, час. Время утекало сквозь пальцы песком, путалось в ветре и становилось пылью. Всего лишь час – на то, чтобы…
Всякий инквизитор ходит по краю. Ты никогда не знаешь, насколько сильный гость тебе встретится и успеешь ли ты ударить по нему первой. Но страшно обычно бывало потом, после, когда до тела запоздало добиралась дрожь; до того в крови жило понимание, что всё здесь зависит от тебя, и что ты можешь…
Я и сейчас могу. Я всё ещё могу. Даже если Орден не дарит мне больше своей силы, я всё ещё могу – просто – её – взять!
Марфа Валерьевна открыла комнату с ваннами, неуверенно прошла внутрь, зачем-то поправила брошенную швабру, потёрла носком туфли линии на полу. Я рванула бронзовые ручки кранов, трубы закашляли, зашкворчали, плюнули в пожелтевшее мраморное дно ржавчиной.
Серебро на моих запястьях нагрелось, кольца жгли пальцы. Я вцепилась сознанием в серый комок, которым стало в эфире хитросплетение местных труб, и потянула нужную мне нить.
Она шла тяжело, туго. Из носа потекло горячее, но я не потрудилась даже стереть рукавом кровь: пальцы болели так, словно я ломала их о настоящие трубы, а не обращалась к метафизическому. Горячая игла в виске, пока совсем тонкая, но ввинчивающаяся всё глубже и глубже. Воздух застрял в лёгких, в ушах звенело, а нить всё тянулась, тянулась, тянулась.
Да твою ж мать!
Я дёрнула – и она лопнула.
Бронзовый кран сорвало, он подлетел на добрый метр и звонко ударился о закрашенную фреску на стене. Под ванной заворчало чудовище, в потолок плюнуло рыже-чёрной дрянью, тошнотворный запах бросился в нос, а потом из трубы вверх ударил фонтан воды.
Она разбилась об узорчатый карниз, расплескалась, потекла по стенам. Треснула и шлёпнулась вниз штукатурка. Вода барабанила в мраморное дно ванны и с рычанием убегала в сток, лилась по стенам уродливыми тёмными потёками, собиралась в лужи на полу, мешалась с грязью и пылью, чавкала, беспокоилась.
Вода текла у меня по лицу, смешиваясь с кровью. Шуба набрякло и скатилась с плеч, свитер – вымаран, штаны – в воде по колено, коса прилипла к шее.
Игла в виске всё ещё жгла.
– …Наташенька! Наташа! Наталья Алексе-евна! А что же?.. А как же?! Я слесаря позову, позову же?! Или…
– Уезжайте из посёлка, – безразлично сказала я, прикрывая глаза. – Возьмите родню, найдите машину, уезжайте. Зоя Игнатьевна обещала трактор…
– Трактор?..
– Такая глупость – трактор…
– Наталья Алексеевна, какой трактор, вы что такое говорите, здесь же всё под мою ответственность, я в журнале расписывалась, нужно же сле…
– Уезжайте, – повторила я. – И дверь за собой закройте.
Я не услышала, что она ответила. Я отметила только то, что хлопнула дверь, и эхо от воды заполнило собой всё моё сознание.
Она была чудовищно грязная, эта вода. Застоявшаяся, неприятная, мутная, с ржавыми хлопьями, с кусками штукарки и смытой с пола сажей.
Я стянула с себя валенки. Вода мгновенно пропитала носки. В эфире линии ритуального рисунка едва заметно мерцали, и я легко нашла его центр, опустилась на колени, зачерпнула воду ладонями.
– Возвращайся…
🜛🜛🜛
– Воля превыше человеческих чувств. Превыше боли… превыше телесных привычек… превыше животных страхов… низшие люди не покидают пределов своей механической природы, потому что скованы ею, подчинены ей, но тот, кто желает искать истины…
– Жжётся…
– Не бывает учения без боли. Не бывает открытия без отчаяния, не бывает приобретения без потери. Это всего лишь ляпис, Наташа. А переход к новой форме бытия есть символическая смерть. Разрушая границы видимого плана, мы пишем завещание и ложимся в могилу, чтобы подняться из неё обновлёнными.
– Так разве не дурная примета?..
– Воля превыше примет…
Я пробуждала линии одну за другой. Вода лилась – ледяная; от неё немели руки, а по ногам растеклось противоестественное вялое тепло, и тело казалось мягким, желейным, податливым. Я сама была частью этого холода, частью этой воды, частью этого рисунка.
Благословение. Воля. Первичные символы и композитный глиф. Пронизывающая Верх и Низ ртуть. Мунданные знаки, и прежде всего амальгамма. Седьмой градус и его отражение в восьмом. Всё красное…
Кровь с кончика носа капала в воду. В эфире я видела её чёрными каплями, размываемыми в едва ощутимую дымку.
Материальный предел. Вещественность. Корни. Источник.
Для меня знаки сияли. Звук бьющего из трубы потока был для меня песней дождя. А сама вода для меня перестала быть, стала прозрачной и чистой, будто слеза; она лилась лишь для того, чтобы смыть собой всю грязь, всё наносное, всю пыль времени, все тени чужих сомнений.
Она обнажала узор, придуманный сотни лет назад и запрещённый из пустого страха перед неведомым. Из страха перед силой, которая перевесит человеческую волю, которая превратит человека в свою марионетку и заразит его одержимостью.
Но разве не должна быть воля превыше всего иного?
– Воля превыше привязанностей. Превыше человеческих связей… превыше низменных чувств… превыше привычки к знакомому очагу… простые люди не умеют подняться выше простых эмоций, их головы спят, но тот, кто ступил на путь поиска истины…
«Это простое посвящение», – сказал мне Костя.
Его слова звенят в голове.
– Одно лишь служение становится нашим космосом, оно одно владеет нашими душами. Мы очищаем себя от слабостей, мы посвящаем себя Порядку. В чёрной темноте мы разводим пламя из всего, что было нам дорого, и предаём ему всякую связь, что привязывает к земле.
Как можно служить – без сердца?
– Воля превыше желаний…
Последняя из линий зажглась, и ритуальный круг вспыхнул. Если бы мои глаза были открыты, я могла бы ослепнуть от этого огня; но если бы мои глаза были открыты, я никогда не смогла бы увидеть света, потому что не могла бы резать волей эфир.
Я стояла на коленях. Глупое человеческое тело, слишком хрупкое для высоких энергий, не слушалось и болело. Каждое движение – огненная резь в ногах, каждый жест – оглушающий скрип в дрожащих пальцах, и по позвонкам растекался яд, а сердце колотилось так, словно желало пробить клетку рёбер.
Даже для служителя, поднявшегося на многие ступени, бывает опасно касаться таких сил. Как бы ни была сильна душа, пока мы живы, мы скованы своей природой, а чистый эфир низводит её к смыслам и размывает в ничто. Нужно уметь подчинить себе тело, подчинить себе разум, стать самой остриём мысли и не потерять себя в космосе, уйти в него – и вернуться.
Я умею. Меня учили.
И когда слепящий свет рассеялся и стал молочным сиянием, я медленно открыла глаза – и выдохнула в воду каждое чувство, что пьянило моё сердце.
– Воля превыше соблазнов. Превыше желания невозможного… превыше стремлений и гордыни… превыше жажды власти… грешные люди не могут примирить то, чего они хотят, с тем, что назначено им Планом, они ослеплены своими страстями, они не знают своих границ и смеют ставить себя вровень с Богом, не понимая цены. Но тот, кто желает искать истины…
– Я читала этот Урок, магистр Андрей.
– Принято думать, будто тот, кто не прошёл посвящение, провалил последнее своё испытание. Это великая ложь, Наташа. Настоящее испытание, единственное подлинное испытание, начинается тогда, когда кончается сила. Оно продолжается всю жизнь… Хороший целитель знает цену каждому своему лечению, хороший инквизитор знает цену каждому чужому греху. Но только тот, кто сошёл со ступеней, знает цену себе. Сегодня ты поднимешься в башню, Наташа.
Я киваю. В северную башню не допускаются служители младше десятой ступени.
– Ложа Белого Пера знает силу ветра. Ты войдёшь в ритуальный круг, ты пробудишь знаки, ты нырнёшь в силу, которой тебе не дозволено владеть. И вернёшься.
– Воля превыше.
Не для того ли знание, чтобы им пользоваться? Не для того ли истина, чтобы однажды её постичь? Не для того ли сила – чтобы зачерпнуть её, выпить её до дна, стать её частью?
