Текст книги "Дивные воды (СИ)"

Автор книги: Юля Тихая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Глава 5. Тень от свечи

В единственной школе Дивноводного в связи с небольшим количеством местных жителей обучение всё ещё строилось по старой системе: здесь был общий начальный класс с единственной учительницей, который посещали дети с пяти до девяти лет, и лишь затем школьников делили по годам обучения, и тогда предметы читали разные люди.

В моё распоряжение поступили ученики классов с четвёртого по восьмой, то есть подростки начиная с тринадцати-четырнадцати лет; всего их было около сорока человек. В Дивноводном давно не было посвящённых достаточно высокой ступени, поэтому никому из этой разношёрстной толпы раньше не давали начал Тайного знания – мне предстояло теперь работать и с по-детски круглолицыми ребятами в первых рядах, и с вон тем мрачным прыщавым дылдой, которого невесть как проглядел осенний призыв.

В маленькой местной школе нашлось только одно помещение, в котором мы могли относительно удобно уместиться все вместе, и это была столовая. Повара поглядывали на меня через раздаточное окно с тщательно скрываемым интересом. Пётр Васильевич угрожающей статуей стоял в дверях и делал отметки в журнале: наверное, кто-то до урока со мной всё-таки не дошёл, и этому кому-то предстояли теперь неприятные минуты в директорском кабинете.

Все расселись по лавкам, я кашлянула и поправила инквизиторские браслеты на руках.

– Здравствуйте, – сказала я. – Меня зовут Наталья Алексеевна Вишнякова, я служительница Ордена, посвящённая одиннадцатой ступени. Когда-то мой путь к Тайному знанию начался с похожего школьного собрания, как, возможно, сегодня начнётся ваш.

Я оглядела столовую и отметила для себя несколько заинтересованных лиц – было их не слишком много. Впрочем, это не более чем естественно. В Орден приходит не более процента от всего населения страны. Это значит, что во всей этой столовой в самом лучшем случае трое начнут более глубокое обучение, а из них один – или же вовсе никто – будет посвящён в первую ступень.

– Кто из вас может рассказать мне о ваших уроках Богословия?

Дети затихли, как кошка Арсу, когда я ночью посветила на неё фонариком.

– Кгхм, – подсказал Пётр Васильевич.

И одна из девочек – высокая, в очках, с двумя косицами, – подняла руку и вскочила раньше, чем я велела ей встать.

– Богословие, – звонко затараторила она, – учат в начальном и первом классах! По два урока в неделю! Сперва мы изучили Листки о Словах, чтобы знать, что и как называется! Потом разбирали Первые дни! И потом читали Лекционарий!

– Ранние дни, – поправила я. Девочка побледнела, а гордая улыбка на её лице притухла. – Этот текст правильно называется «Беседа о ранних днях». Кто-нибудь может пояснить разницу?

Глаза застигнутой врасплох кошки стали ещё больше. Если бы сейчас дети с шипением кинулись по углам, я бы почти не удивилась.

– Когда мы говорим о «первых днях», наши слова звучат так, будто до них вовсе ничего не было, – я облокотилась на полку раздачи. – Иначе дни не были бы первыми, не так ли?

Я не очень любила преподавать и плохо понимала, что делать со стаей подростков, пытающихся сделать вид, что их всех здесь нет. Зато разговаривать об Учении я могла бесконечно, и даже в юности мне было не так уж важно, слушают меня или нет.

– Называть те дни первыми неверно в той же степени, в которой неверно говорить, что ныне четыре тысячи восемьсот пятьдесят второй год от сотворения мира. Потому что мир не был сотворён тогда, а ранние дни, о которых рассказывается в Беседе, не были началом января первого года. К сожалению, я пока не знаю ваших имён… вот вы, молодой человек в синем свитере.

Он выглядел старше остальных, высокий, кучерявый, с наметившейся полоской усов. А взгляд совсем детский – будто ждёт, что я стану его ругать.

– Д-да?..

– Напомните нам, пожалуйста, когда жили динозавры?

– Д-динозавры?..

– Динозавры, – ровно повторила я. – Их кости находят в земле, скелеты выставляют в музеях, а клыкастые пасти показывают в кино. Уверена, вы знаете. Когда они жили?

– Эм-м… сколько-то миллионов лет назад?

– Всё верно. Динозавры появились около двухсот сорока миллионов лет назад. Как вы можете заметить, двести сорок миллионов лет – это гораздо больше, чем четыре тысячи восемьсот пятьдесят два года. Может ли быть такое, что динозавры были сотворены раньше, чем мир?

Оглушающая тишина была мне ответом.

– Современная наука находит это маловероятным, – вздохнула я. – Мы ведём летоисчисление от осознания творимого мира, в Лекционарии есть Урок о жизни мыслителя Павла Строгого, который первым почувствовал в эфире огонь творения. Я попрошу вас повторить его к следующей неделе. Хорошо?

– Запишите, – вставил от двери Пётр Васильевич, и вся столовая зашуршала тетрадками.

Я дождалась, пока установится тишина.

– «Сотворение мира» – это такая же привычная словесная ошибка, как и «первые дни». Кто может вспомнить самое начало «Беседы»? Первые строчки?

Мне казалось, ещё немного, и я услышу, как на улице поют сверчки. Даром что окна были закрыты, и на дворе стоял ноябрь.

– Может быть, у кого-то из вас есть хрестоматия?

Мне повезло: хрестоматия нашлась. Её принесла та самая активная девочка с косичками, и она же, задыхаясь от ответственности, зачитала:

– «Тогда здесь были только туман и мрак, но они не могли быть преградой для взгляда Бога. От его внимания зажглась искра, и всё вокруг той искры кружилось, пока не стало миром, который мы…»

– Достаточно. Сейчас нас интересует самая первая фраза: «тогда здесь были только туман и мрак». «Тогда здесь были». Видите? Здесь уже что-то было, мы возникли из этого древнего космического тумана и Божественной искры, но что-то существовало и до этого. Поэтому мы говорим об этих днях, как о «ранних», но не как о «первых».

Девочка с косицами хмурилась. Её соседка, темноволосая тихоня с испуганным лицом, что-то записывала в смятой на коленке тетради. Кучерявый мальчик в синем свитере сгорбился так, что я с трудом могла его различить за спинами соседей.

– Вам может показаться, что разница невелика, – спокойно продолжала я. – Однако Тайное знание в первую очередь учит нас ответственности перед сказанным словом. В каждом слове, в каждом знаке, в каждом жесте есть внутренняя суть. В них есть смысл. Постигая их, мы постигаем мир вокруг и самих себя. Это ясно? Тогда – к организационным моментам.

🜛🜛🜛

Из школы в тот день я вышла порядком утомлённой – но не детьми, а их директором, который всё никак не хотел от меня отвязаться и так и ковылял следом, бойко стуча тростью. Пётр Васильевич был одновременно очень рад, что я приехала, и ужасно этим напуган. На его месте я испугалась бы тоже: кто бы ни учил этих школьников Богословию, это было сделано без большого понимания предмета.

– Дети очень волнуются, – нервно пояснял он. – Это большая честь для нас, большая неожиданность.

– У вас в школе есть машинистка?

Пётр Васильевич крякнул и бодрее заработал тростью, из чего я сделала вывод, что машинистки в школе нет.

– Можно попросить Светочку. Это дочка моя, старшая, она недурно умеет. Что вам нужно набрать?

– Я составлю список вопросов, которые ребятам нужно будет освежить в памяти. Нужно будет раздать хотя бы шесть-восемь копий на перепись, чтобы уже к понедельнику они понимали, что требуется.

– Вы имеете в виду, как экзаменационные билеты?

– Нет-нет, исключительно для самостоятельного повторения.

Пётр Васильевич выдохнул и заверил меня, что Светочка подготовит и восемь копий, и восемнадцать, если мне только того захочется.

Перед приездом в Дивноводное я, разумеется, нашла время познакомиться и со школьной программой, и с Орденским наставлением. Оттуда я знала, что слова девочки с косицами уже могли бы подвести Петра Васильевича под проверку: изучать Богословие полагалось и во втором классе тоже.

Младшим школьникам полагается освоить «Листки о словах». Они во многом похожи на букварь с картинками, с помощью которого детей учат трём основным церковным жестам, словам «алтарь» и «служение», а ещё отличать чтеца от свечника по узорам на поясах. Изучать «Листки» нужно в первую очередь для того, чтобы не заблудиться в церкви, когда впервые появишься на взрослой службе – обычно детей допускают к ней в восемь-девять лет, до этого они только слушают рассказы взрослых и праздничные чтения. Для любого мало-мальски разумного ребёнка «Листки» не представляют никакой сложности.

В первом классе полагалось разбирать историю творения мира, а во втором – читать Уроки из Лекционария. Та же «Беседа» в школе должна заучиваться наизусть; это одна из самых суровых повинностей, возложенных на учеников Богословием. В «Беседе» всего-то несколько страниц, но это страницы сложной символики, которую даже посвящённым высоких ступеней сложно постичь во всей её полноте.

Дети Дивноводного, судя по пустоте в глазах, не читали Урока о Павле Строгом, и даже местная бойкая отличница не смогла вспомнить первых строк «Беседы». В общем, я догадывалась, что вопросы для «самостоятельного повторения» скорее станут вопросами для изучения с нуля.

Впрочем, большой вины Петра Васильевича в этом не было. Учитель географии не должен преподавать литературу, а Богословию должен учить человек Ордена. То, что в Дивноводном не было посвящённых нужной ступени, – вина Ордена, а не Петра Васильевича.

И отвечать за это тоже Ордену – в моём лице.

Обычных людей, не выбравших для себя путь посвящения, церковь учит отличать хорошее от плохого и не совершать больших грехов. Это духовное наставление, прививающее понимание морали, чистоту помыслов и богобоязненность. Ни церковь, ни школа не ставит цели научить простого человека слышать эфир, исцелять прикосновением или изгонять гостей.

Такие тонкие практики в Ордене называют магикой, магической наукой. Именно в её имя создан Орден, к овладению ею мы идём по ступеням посвящения.

Моя задача – помочь этим детям усвоить всё то, что им не далось на школьном Богословии, а после – позволить познакомиться с Тайным знанием или хотя бы подглядеть за ним одним глазком. Всё начало учебного года пропущено, поэтому до самых зимних праздников мы будем заниматься четырежды в неделю. Закрыв самые вопиющие пробелы в образовании, я стану рассказывать о том, как можно изменить мир вокруг силой своего разума.

С теми, кто проявит себя способными, я буду потом заниматься дополнительно – уже лично, наедине, по тому расписанию, которое я сама сочту уместным. Я могу привести ученика и к первой ступени, и ко второй, а вот для посвящения в третью придётся приехать в одну из Лож Ордена.

До этого, впрочем, вряд ли дойдёт. К следующей осени Орден даст мне новое назначение, в новую школу, которой не хватает учителя. И так снова, и снова, и снова – год за годом, пока немощность не заберёт все мои умения.

Когда-то, когда я была мелкой соплёй и сидела на таком же школьном собрании, я мечтала совсем не об этом. Но План всегда бывает твёрже человеческих мечт.

🜛🜛🜛

Назавтра я попросила Петра Васильевича плотно зашторить окна, а потом самолично подоткнула ткань и кое-где приклеила её скотчем к откосам, создавая в зале насколько возможно плотную темноту. Включила свет. Повариха с кухни украдкой осенила себя знамением.

Сильно пахло тушёной капустой. К ней подавали ёжики в помидорах, и Пётр Васильевич уже с большим облегчением согласился, когда я напросилась сегодня обедать в школе. Дома у меня всё ещё были кошачьи подношения из мышиных трупиков и суп, закисший в волшебном Димином ящике: погода была пока недостаточно холодной, а пользовать его холодильник я всё-таки сочла неприемлемым.

Ученики сегодня стремились на задние ряды и выглядели порядком шокированными моим списком, но истязать их вопросами я пока не планировала.

Вместо этого я показывала ученикам свечу. Это была самая обычная свеча, не церковная, довольно толстая, порядком оплавленная, с потёками на боках.

– Кто хочет потрогать? – предложила я.

И, не дожидаясь энтузиазма – шансов его встретить было не очень много, – пустила свечу по рядам, а потом принялась спрашивать, кто и что может сказать о моей свече.

Она была тяжёлая. Белая. Из пчелиного вроде бы воска? С травами какими-то внутри. Формовая! – сообразил парень в растянутой горчичной кофте. «Примерно половина уже сгорела», – робко заметила картавая девочка.

Я ободрительно кивала.

– То, что вы сейчас сказали о моей свече, вы сказали о свече как о физическом предмете, – объясняла я, выставляя свечу на столе перед раздачей так, чтобы всем было хорошо видно. – Она материальна, её можно потрогать, подержать в руках, взвесить, кинуть в воду, разломать, забыть в дальнем углу шкафа на десять лет, чтобы паук свил вокруг свою паутину…

Я выключила свет, и ученики заморгали, зашуршали чем-то. Из-под штор всё-таки немного пробивалось солнце, и полной темноты не вышло, но для моих целей этого было достаточно.

Я поставила перед свечой фонарь и включила его. На щите закрытого раздаточного окошка появилась жирная тень и ещё несколько бледных, поменьше – от света из окна.

– Как и всякий предмет в мире, свеча существует одновременно в материальном мире и в мире духовном. Мы говорим, что реальность и эфир отражаются друг в друге. Вы пока не можете увидеть эфир, но сейчас вы видите свечу и тень от неё. Тень невозможно потрогать, её нельзя взвесить, её нельзя сломать. Примерно таково же и отражение предмета в эфире. Тень и отражения существуют вместе со свечой и меняются одновременно с ней. Теперь представьте, что я хочу, чтобы тень выглядела иначе. Что мне для этого нужно сделать?

– Погнуть свечу? – брякнул кто-то из самого дальнего угла.

Слава Богу, они всё-таки не все деревянные и инертные!

– Именно. Я могу, например, отрезать кусок свечи, – я чикнула ножиком, – и тень отразит это. Когда что-то меняется в материальном мире, эфир меняется тоже. Изменить тень довольно легко. Но что, если я хочу изменить свечу?

На этот раз все промолчали.

– Я могу просто взять свечу и сделать с ней что-нибудь. Снова чикнуть ножиком… но могу и изменить тень. Тень и предмет связаны неразрывно. Если изменится тень, предмет не сможет остаться таким же, каким он был. К сожалению, мы не очень-то умеем менять тени… но мы не бессильны в эфире. Работая над своей волей, мы можем научиться воздействовать на эфир. Тогда я могу изменить свечу на тонком, высшем плане, и она изменится в материальном мире. Например, вот так.

Мгновение сосредоточения – и моя свеча вытянулась вверх, завилась спиралью, согнулась и выпрямилась снова, а затем зажглась.

Кто-то ахнул, кто-то зааплодировал, поднялась волна любопытных носов, вытянулись шеи, а младшие ребята едва не полезли на столы в попытках разглядеть больше. В Дивноводном была всего одна служительница, и едва ли Вера Павловна показывала местным пустые фокусы.

– Так же, меняя тонкий план, мы можем лечить людей, или изгонять гостей, или менять погоду. Или, скажем…

Я завернула свечу в вопросительный знак. Разбила её трещиной, заставила ветвиться и сделаться похожей на раскидистое дерево, потом – собраться обратно в спираль, будто ничего и не было. Свеча подпрыгнула, повисла в воздухе. Я нырнула глубже в свою силу и позволила себе небольшую вольность: превратила свечу в маленькую хорошенькую птичку, пушистую и желтогрудую.

Птичка панически заорала. Я вздохнула и щелчком вернула её обратно в витую свечу.

– А можно так превратить человека?!

– А камни в золото?!

– А реку повернуть?!

Галдели младшие, конечно. Они ещё не умели бояться достаточно долго.

– Возможно, это умеет кто-то из магистров, – примирительно сказала я.

– А…

– Почти всё что угодно, – я произнесла это с нажимом, и поток вопросов прервался. – Почти всё что угодно можно сделать через эфир. Вопрос лишь в том, хватит ли на это твоей воли и твоей силы. А знаете ли вы, что определяет, будет ли то или иное изменение сложным или простым?

На этот раз они промолчали, только одна девочка что-то говорила себе под нос одними губами.

Я вздохнула, и покачала фонарём туда-сюда.

– Тень зависит не только от предмета, но и от источника света. Я могу сдвинуть фонарь и сделать тень короче… длиннее… больше… и если я посвечу вот так, сверху, от тени останется один только пенёчек. Теперь мне будет гораздо труднее сделать так, чтобы тень выглядела иначе.

Я поставила фонарь на место, и спираль свечи снова отразилась на стене.

– В эфире наш фонарь – это Божественный План. То, каким предмет был задуман, то, как должно быть. Некоторые изменения так противоречат Плану, что становятся почти невыполнимыми. Некоторые тени очень подвижны, и менять их легко. Тайное знание учит нас отличать одни от других, но, что ещё важнее, понимание того, как работают тени, помогает нам понимать и фонарь.

Тень снова заплясала на стене.

– Вы смотрите на тень, она слева от свечи. Значит, то, что на неё светит, справа, верно?

Столовая казалась заворожённой. Кто-то нарисовал защитный знак – интересно даже, что за гость привиделся ему в темноте.

– В эфире много огней, – продолжала тем временем я. Я снова поставила фонарь и зажгла свечу. – Каждый из нас излучает свет, в каждом из нас живёт своя искра. Когда на предмет светит так много всего, разобраться в тенях может быть совсем не просто. Божественный План не всегда легко постичь… А ещё есть тени, которые мы не умеем видеть.

– Огонь, – выдохнул кто-то.

Я улыбнулась. Свеча была зажжена, все могли видеть её пламя, я специально выбрала ту, что горит ярко. Но тень осталась просто тенью свечи – пламени в ней не было видно.

– Свет становится источником теней, но сам не имеет тени. Поэтому людям бывает так сложно почувствовать, кто они сами такие, – мы можем заметить лишь тени, которые отбрасываем сами. Потому через эфир невозможно повлиять на человеческую душу. Зато сама эта душа меняет эфир, и через это меняет весь мир вокруг.

Я накрыла свечу колпачком, погасила фонарь и щёлкнула выключателями. Электрический треск, гудение; зажглись лампы на потолке. Кто-то из школьников моргал по-совиному, кто-то смотрел на меня, не отрываясь.

– А вы покажете… ещё?

– Что именно?

– Как вы меняете!

Какие дети. Какая дыра это Дивноводное, если они не видели раньше такой ерунды. К своим четырнадцати, когда у нас в школе начались такие уроки, я не раз и не два видела работу служителей. Меня саму однажды исцелили эфиром: ко мне подошёл в травмпункте молодой парень в медицинском халате, взял меня за руку, а минуту спустя сказал, что она больше не сломана.

– Покажу, – милостиво согласилась я. – Что именно вы хотите увидеть?

Глава 6. Кедровый край

– Окна вам законопатить нужно.

– Думаете?

– Всё тепло выдует с такими щелями.

Вообще-то я его не приглашала. Это не в моих правилах – так уж навязываться соседям, к тому же с печью я более-менее освоилась, а кошка распугала всех мышей и теперь таскала мне то птичку, то крота. С утра, ещё до школы, я поставила томиться картошку, а по дороге обратно заглянула к Татьяне, которая добродушно отдала мне последнюю палку колбасы. Открыть банку с маринованными помидорами – вот и весь царский ужин, после которого можно без зазрения совести утопиться в книге.

Как легко догадаться, этому моему плану не суждено было сбыться. Потому что Дима постучал в мою калитку, когда я только успела снять сапоги; затем он с помощью взяточничества (мздой выступал кусок пирога с капустой) напросился на чай, и вот теперь объявил, что в доме нужно законопатить окна.

– Дому лет шестьдесят, как всей Солёной, он не перестраивался, – Дима будто не заметил моего скепсиса и невозмутимо прихлёбывал чай. – Окна рассохлись все. Их давно менять надо, но Быкова упрямилась, дом предков, дом предков… каждый год тут одеялами окна занавешивала.

– Как гостеприимно, – с иронией заметила я.

– А?

– Очень гостеприимно со стороны Дивноводного предложить мне вымерзающий дом.

– Да ну, вы не обижайтесь, Наташа. Можно же вас так – Наташей? Вы не обижайтесь. Это хороший дом, лучший из свободных в Дивноводном. На летнюю дачу вас не поселить ведь, а в гостинице… ну не дело это, месяцами жить в гостинице. Если попросите, мигом всё организуют, но поверьте на слово, в доме вам будет лучше. А окна законопатить – не проблема, это хоть сейчас можно начать, хотите?

Бородатый и улыбчивый Дима всё так же расслабленно хлебал мой чай. А я его, может быть, и не приглашала. Но в окна действительно дуло, пирог был вкусный, а ещё оказалось неожиданно приятно вот так просто разговаривать с человеком, который не косился бы на мои браслеты и не прятал бы в кармане кукиш – даром что этот жест не помогает ни от гостей, ни от инквизиторов.

Поэтому я, чуть помявшись, согласилась:

– Можно.

Я не смогла бы сказать однозначно, был ли это ответ на первый вопрос или на второй. Но Дима явно обладал чисто мужским умением понимать слова собеседника так, как ему это нравилось; возможно даже, в его голове я согласилась не только на окна и короткое имя, но и на что-нибудь ещё.

Это было неприятно… ну, скажем… примерно на три из десяти. Или, может быть, даже на два с половиной. И примерно на три с половиной из десяти – приятно. Возможно, эти шкалы нуждались в дополнительной калибровке.

Именно этим – уточнением оценки своих эмоциональных реакций – я и занималась, пока Дима мыл чашки и тёр в таз хозяйственное мыло. Потом он притащил из своего дома целую перевязанную бечёвкой пачку газет, я освободила стол от книг и фарфорового тигра, и мы принялись рвать листы на ошмётки и топить их в мыльном растворе. В полученное безобразие Дима иногда с важным лицом тыкал вилкой.

– «Новости Кедрового края», – зачитала я.

И развернула выпуск. В газете – под названием было указано, что она выходит еженедельно по субботам – был всего один лист, причём немалую его часть занимали обведённые жирной линией рекламные объявления. Между рекламой кое-как теснились заметки: на первой полосе была объёмная статья про туристический налог, ниже шёл список предельных сроков охоты и перечень животных, запрещённых к добыче, а на обороте – четыре некролога.

– Это местная, – с готовностью пояснил Дима, методично расчленяя многостраничную «Объясняем на пальцах» за август. – Её издают в Водопойном, это дальше по трассе, за здравницей.

Я слышала про Водопойное – это был городок к северу, больше всего известный лимонадной фабрикой.

– Почему «Кедровый край»?

– Потому что у нас здесь кедры, – Дима сказал это так, будто я спросила что-то очень глупое. – Весь север области, от реки Поперечной и до Шонь-Цы – это Вейтари, Кедровый край.

Я поймала себя на том, что прикусила свёрнутый в трубочку обрывок газеты, и поспешила порвать его помельче и скинуть в таз.

Забавно, как Дима мешал названия – наши с совсем непривычными. «Шонь-Цы» – это был, наверное, Хвойный хребет. Местность «Вейтари» никак особенно не называлась: Силинская область не могла похвастаться населением и не делилась на более мелкие куски.

У реки Поперечной наверняка тоже было какое-нибудь такое имя. Чужое.

Я спросила – и ожидаемо услышала новый странный набор звуков:

– Чашанька. То есть, Чашань. Чашанька – это уже немного по-нашему, вроде как нежно.

– А Чашань – это по-вейски?

– Угу.

– Они живут здесь?

– В Дивноводном? В Дивноводном живёт шаман, его зовут Уэмо. Но он безобидный.

– А кроме него? Другие вейцы?

– Не в Дивноводном, – Дима пожал плечами, закатал рукава и принялся руками мять газетно-мыльную жижу в тазу. – В лесах есть поселение, это неблизко. Они приезжают, продают пушнину, дичь и костяные фигурки, покупают лекарства, инструменты, тапочки резиновые… нечасто. Раньше к ним летом студентов таскали, что-то там они изучали.

Студенты были, наверное, историками или культурологами, что-нибудь в этом роде. Малых народов, всё ещё не влившихся в современную жизнь, оставалось немного. Скоро и вейцы совсем смешаются с местными, сломленные притяжением резиновых тапок.

– А ваш шаман, – медленно произнесла я, будто только что придумала этот вопрос, – что он умеет?

Дима удивился:

– Я-то откуда знаю? Что-то, говорят, умеет… погоду вроде предсказывает. Наташа, а у вас ножницы есть? Вы достаньте, пожалуйста. И порежьте пока во-о-от такими полосами… поклеим поверх щелей потом. Хорошо?

🜛🜛🜛

С окнами мы возились до глубокого вечера, и назавтра Дима грозился продолжить: заделывать щели нужно было ещё и снаружи, сами рамы промазать парафином, а в особенно возмутительные щели влить его шприцом. Ещё Дима пообещал найти замазку, чтобы пройтись по стыку рамы и стекла.

– У вас же пациенты, – укоризненно сказала я. – А это всё совсем не к спеху…

– Да какие пациенты? Не каждый день же у нас болеют, тьфу-тьфу!

Тогда я наконец сообразила, что Диме – как и многим другим местным – просто нечем было заняться в несезон. Это летом здесь приезжие, воды, ванны, назначения – хватает работы не то что для фельдшера, наверняка ещё из города приезжает какой-нибудь клиницист. А зимой, когда во всём Дивноводном полторы с чем-то сотни человек, лечить кого-то нужно далеко не каждый день.

Поэтому, видимо, вместо людей Дима временно лечил мои окна. Впрочем, мне определённо не на что было жаловаться.

Интересно всё-таки, сколько ему лет. Он закончил училище, наверняка практиковался в городе, уверенно работал здесь – ему никак не может быть меньше двадцати четырёх… но выглядел Дима, пожалуй, старше, ближе к тридцати.

– Спокойной ночи? – сказал он, как-то неуверенно обернувшись в дверях.

– Доброго вечера, – чинно ответила я. – Спасибо вам большое за помощь, Дима! Мне очень повезло, что вы оказались моим соседом.

Он хмыкнул в бороду, усмехнулся и ушёл в тёмную ноябрьскую ночь.

Я ещё постояла на веранде, чувствуя через эфир, как светлое пятно выходит за калитку, проходит несколько метров до соседних ворот и поднимается в дом.

У Димы было улыбчивое, мягкое лицо. С хозяйством он помогал как-то очень естественно, будто это совершенно ничего не стоило и моими окнами он занимался от большой скуки. Конечно, он был куда приятнее Зои Игнатьевны; вместе с тем, меня начинало немного тревожить такое внимание.

Может ли быть, что он преследует какие-то свои цели? Старается вызвать мои симпатию и доверие, чтобы получить от этого какие-то выгоды? Может быть, ему нужно отвлечь моё внимание от каких-то своих дел, неодобряемых Учением, или же он надеется на мою помощь? Пока что, правда, он упоминал только знаки в павильоне с ваннами – а этим я занялась бы и так, по просьбе любого жителя Дивноводного, даже совершенно незнакомого.

Может быть, было что-то ещё, что он планировал попросить «по-дружески».

Я пообещала себе быть осторожнее и внимательнее вслушиваться в досужую Димину болтовню. Потому на следующий день мои подозрения только усилились: около одиннадцати утра Дима появился за моей калиткой в одном только пушистом свитере – день был неожиданно тёплым, – опёрся на забор и наблюдал с улыбкой, как я натягиваю сапоги и запихиваю косу под шарф.

– Доброе утро, Наташа. Ловите!

Я не поймала. Даже не пробовала ловить: такие глупые рефлексы из будущих инквизиторов выбивают не позже шестой ступени. Мало ли какой дрянью может кинуть в тебя одержимый! Наставники подлавливали нас на вполне невинных, хоть и неприятных вещах, вроде разваливающихся в ладонях навозных комьев. А вот гость мог швырнуть нечто гораздо, гораздо худшее.

Дима посмотрел на меня с удивлением – даже брови поднялись. Я хмуро пихнула брошенный предмет носком сапога. Он не взорвался, конечно, просто покатился по дорожке.

Это была шишка. Самая обычная шишка, хоть и очень крупная – я не видела таких больших раньше. На всякий случай сверившись с эфиром и увидев в слоях только тусклую светлую искру, я взяла её в руки и покрутила.

Шишка с трудом помещалась в ладони и казалась почему-то тёплой, словно напиталась летним солнцем и всё ещё хранила его в себе.

– Это кедровая, – сказал Дима, так и не отклеившись от забора. – Идёте на службу?

– Конечно, – я снова поправила шарф и сунула шишку в глубокий карман шерстяного платья. – Вы тоже?

– Конечно, – в тон мне ответил Дима и приглашающе подал руку.

Его глаза смеялись, как будто я чем-то очень его развеселила. От этого моя выпестованная годами службы паранойя топала ногами и звонила в самый главный колокол здания нашей Ложи. Я кое-как утрамбовала её в желудке – это было нисколько не проще моей борьбы с капризной косой, – и вышла за калитку.

– По-правильному наш кедр называется сосной, – рассказывал Дима по пути к церкви.

И, откровенно выпедриваясь, назвал этот самый местный-кедр-который-на-самом-деле-сосна тремя словами на латыни.

В остальном в кедре не было ничего такого уж примечательного. В глубине леса есть кедры, которым несколько сотен лет, но вблизи к Дивноводному таких никто не знал. Орехи местным разрешалось собирать без ограничений, только делать это нужно было не раньше осени, чтобы не ранить деревья срывом незрелой шишки; правда, этим и занимались разве что пара упрямых старух, которым больше нечем были заняться. Они говорили, будто отвар хвои помогает при простудах, слабостях и сердечных болезнях, а ядра кедровых орешков толкли в пыль и смешивали с травами и мёдом, чтобы получить терпко-сладкие конфетки, от которых дети болели реже и лучше учились.

А шишка была тяжёлая. Я всё крутила её в кармане, перебирая чешуйки. Интересно, хватило бы этой шишки, чтобы накормить всех моих школьников? Может, так они поняли бы из Беседы хотя бы четверть.

🜛🜛🜛

На службе читали Урок о святителе Максиме Говорящем, служившем исцелением. Около тысячи лет назад он вынес Тайное знание за пределы своего братства, чтобы лечить простых людей без оглядки даже на их веру; за это его исключили из числа посвящённых и пытали калёным железом, а потом – замуровали в крепостной стене, где он скончался от жажды несколько суток спустя.

Урок этот читали часто, я слышала его много десятков раз и помнила все его символические обороты, даром что неопытный чтец не всегда умел правильно их озвучить. Обсуждение Вера Павловна провела достойно, не запнувшись ни разу и не смешавшись даже в ответ на весьма каверзный вопрос о том, почему же Максим, могущественный целитель, не мог поддерживать в себе жизнь дольше.

Откровенно говоря, слушала я вполуха. Меня немного оправдывало то, что я старалась следить за слушающими. Их было много – по головам я насчитала сто двадцать четыре человека, что примерно соответствовало числу жителей от десяти лет и старше. Были здесь и Андрей Андреевич, и Татьяна, и Светочка, и многие другие, знакомые мне только на лицо люди. Предсказуемо не обнаружилось вейского шамана Уэмо – но если помимо него и были люди, пропустившие еженедельную службу, то их не было много.

– Хочу вас кое-куда пригласить, – хитро сказал Дима, когда я только поднялась со стула. – Вы ведь едите мясо?