Текст книги "Дивные воды (СИ)"
Автор книги: Юля Тихая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)
Глава 17. Чувства лгут
– Это правда?
– Что именно?
– Что я умерла.
Дима нахмурился, потом вытаращил глаза, а потом заржал.
– Ну коне-ечно, – брякнул он, рассмеявшись, – а я Марина Влюблённая!
Было бы приятно подумать о том, что Дима влюблён и потерял от меня голову. Именно об этом и должна была подумать женщина в ответ на его смех.
Вместо этого я спросила:
– У тебя есть племянники?
– Э? С чего бы это?
– Братья? Сёстры? Болтливые школьники среди пациентов?
– Это допрос? – Димины глаза лучились теплом.
– Люди редко знают этот Урок, – уже мягче пояснила я, почувствовав укол совести. – Но я давала его детям, и я подумала…
– Я в тринадцать сломал ногу, – небрежно сообщил он, и я нахмурилась, не понимая, при чём тут нога. – Пока валялся, перечитал всё, что было в доме.
Я кивнула, а когда он привлёк меня к себе, охотно откинулась на крепкое плечо. Дима хорошо пах, и борода его оказалась мягкая-мягкая, пушистая, и в неё приятно было зарываться руками. Но лицо от поцелуев всё равно горело, и первые несколько дней я подозрительно искала в зеркале красные следы на подбородке. А теперь ничего, привыкла, и теперь сама нашла его губы и позволила себе утонуть в ощущениях.
Мнительные люди могли бы подумать дурное. Мы проводили наедине много времени; Дима пунктуально следовал своей привычке встречать меня у ворот школы и то поправлять шарф, то помогать в войне с капризной косой – иногда, правда, казалось, что он выступал на стороне косы. Он бывал у меня в гостях почти каждый день, мы целовались, не задёргивая штор. Я позволяла ему немного распускать руки, но ничего большего не происходило.
«Пока», – добавил скептичный голосок внутри.
И я склонна была с ним согласиться. Мы очевидно симпатичны друг другу и свободны – почему бы и нет? Всё может быть, что и сейчас между нами стоят только мои сломанные рёбра.
– Так, – я с трудом разорвала поцелуй и приложила палец к мужским губам, препятствуя новым поползновениям. – Ты не ответил! Это правда или нет?
Дима закатил глаза.
– Вот тебе правда нужна сейчас лекция по медицине?
– Стремление к познанию – одна из важнейших добродетелей для любого ищущего смысл.
Я старалась сказать это серьёзно: в моих словах не было лжи, а никому ещё не повредило погружение в Учение, пусть и не в самый подходящий момент. Но, должна признать честно, из меня вряд ли получился бы хороший наставник. Губы предательски расползались в улыбке, да и в глазах наверняка плясало что-нибудь эдакое.
Дима снова заржал, и это вышло у него так заразительно, что я тоже расхихикалась ему в подмышку. Но потом он, смирившись, всё-таки принялся объяснять – но, увы, не сообщил ничего особенно нового.
Вот уж в чём разбирается любой инквизитор, так это в мертвецах: наше обучение включает в себя уход за терминальными больными, что позволяет им должным образом облегчить душу, а нам – во всех подробностях увидеть уход человека. Я наблюдала и тихий сон, при котором больной будто бы просто медленно опускался глубже в черноту, и мучительную агонию, и поразительную ясность сознания, предшествующую смерти.
Учение полагало благословение и исповедь ритуалами, готовящими умирающего к последнему и главнейшему из таинств – окончательному единению с Богом в полноте, недоступной живым. Сильный служитель может проводить дух к высшим слоям эфира и помочь ему найти покой без страха и сомнений, но обычно достаточно лишь напутствия. Так или иначе, мы никогда не можем сказать в точности, как далеко ушёл дух – и доподлинно знаем, что даже спустя десять лет после смерти на месте погребения можно различить след души, всё ещё стремящейся к свету.
Врачам чужды тонкие материи; врачи служат Богу иначе. Как фельдшер, работавший на скорой помощи, Дима воспринимал смерть как то, с чем следовало бороться в меру человеческих возможностей. Поэтому он ничего не говорил про путешествия духа. Вместо этого Дима сказал: если человек не дышит, а его сердце остановилось, с этим иногда ещё можно что-нибудь сделать.
– Мозг, – он постучал себя пальцем по виску, – умирает от гипоксии. Но не сразу. При своевременно начатой сердечно-лёгочной реанимации…
Я наблюдала за пациентами, которых не следовало реанимировать, но это не значило, что я не понимала основ. Без медицинского вмешательства клиническая смерть длится не дольше пяти минут, а затем наступает и полная смерть, безвозвратная.
Дима качал меня долго. Пока прибежала Елизавета Александровна, пока она позвала на помощь. Потом меня должны были доставить к шаману, потом шаман должен был сделать свои шаманские вещи. Если всё это время я была в состоянии клинической смерти, пусть даже Дима очень старался, очень странно, что я не получила необратимых неврологических повреждений.
До этого я как-то естественно полагала, что Диме удалось запустить сердце. Но он не сказал ничего такого – а я отделалась всего-то треснутыми рёбрами и слабостью.
– Мозг чрезвычайно пластичен, – сухо сказал Дима.
Я медленно кивнула.
– А Елизавета Александровна? Ты же её наблюдал. Она умирала?
– Елизавета Александровна болела, – он пожал плечами. – Люди болеют, люди выздоравливают.
– Но ты знаешь о Марине Влюблённой.
– При чём здесь это?
Я сама не взялась бы объяснить, при чём здесь это, и зачем я портила игривое настроение человеку, с которым мне нравилось целоваться.
В память снова ткнулось что-то – про мыльные пузыри, куриц и голоса. И снова я не успела поймать эту мысль за хвост.
🜛🜛🜛
Тем вечером, проводив Диму, я решительно раскрыла тетрадь на чистом развороте, наточила карандаш и выписала аккуратную хвостатую единицу в начале строки.
Во-первых… хм, что из этого во-первых… ну, пусть будет: во-первых, в лесах Дивноводного слышался рык.
Я слышала его не ушами, конечно же: этот рык звучал в эфире; это было, если угодно, дрожание тонких слоёв, похожее на расходящиеся от брошенного камня круги на воде. К сожалению, даже в самом начале, когда силы во мне было больше, я не сумела как следует рассмотреть это возмущение. Я записала отдельные черты, которые могли бы помочь другим служителям узнать этот отпечаток, но не заметила с их стороны никакой заинтересованности.
Я предполагала, что источником был гость. Возможно, подселенец – и тогда это должна была быть старая, нажравшаяся силы тварь. Возможно, дикий дух, безразличный к людям. Я малодушно надеялась на второе, потому что первое не сулило долгой жизни ни мне, ни окрестностям.
Чуть подумав, я дописала строчкой ниже: «? инквизиторы». В ложе Ерша к моим предупреждениям отнеслись с безразличием, граничащим с преступной халатностью. Это наводило меня на мысль о том, что они, возможно, знали об этом госте больше, чем готовы были мне рассказать.
«? ЕА», – добавила я к своим записям. Елизавета Александровна сказала, что в момент своей предполагаемой смерти и чудесного исцеления слышала рык. Это нельзя было причислить к достойным однозначного доверия свидетельствам, но можно было учесть в числе прочего.
Я посидела над этими тремя словами немного, бездумно обводя карандашом единицу. Потом заставила себя нарисовать ниже двойку.
Во-вторых, были духи – что бы местный шаман ни называл этим словом.
Учение знает лишь тот «дух», что есть в каждом живом существе и наполняет его смыслом и стремлением к Богу. Заключённый в смертном теле, однажды он освобождается и находит свой путь в верхние слои эфира. Местные шаманы – и даже обученные ими девочки, – умеют проводить ввысь дух умершего. Ещё местные шаманы умеют позвать обратно дух излишне самонадеянной служительницы, едва не скончавшейся от перенапряжения и истощения мистической силы.
Вместе с тем у шаманов были, кажется, и какие-то другие духи – по крайней мере, из рассказов Елизаветы Александровны выходило, что шаман говорит с ними. А мне он сказал, будто бы духи поведали ему о тёмной комнате. Хотя откуда бы шаману знать хоть что-то о тёмных комнатах?
Я могла бы предположить, что шаманы называют духами отражения в эфире. В конце концов, мир един, и мы – в зависимости от своей веры, – разными способами постигаем непостижимое. Служителей в первую очередь учат видеть в эфире; умение слышать приходит позже, спустя годы обучения, и далеко не ко всем. Только самые опытные из служителей могут потрогать эфир или почуять в нём что-то.
Это не об эфире, конечно же. Эфир невидим и молчалив. Но мы, люди, ограничены нашим человеческим восприятием; когда мы поднимаемся на тонкие слои, когда наши души касаются высокого, мы вынуждены придать своему пониманию ту форму, которую может выдержать физическое тело. Оттого все служители видят эфир немного по-разному.
Мы выбираем способы, с которыми больше знакомы, которым умеем доверять, в которых лучше отличаем настоящее и придуманное. Не так сложно услышать эфир, как сложно отличить услышанное от показавшегося. Может быть, шаманы слушают эфир и принимают это за разговоры с духами.
Кто знает, какую часть тех разговоров следует считать галлюцинацией.
Я записала это соображение, снабдив его очередным вопросительным знаком.
Следующим мне следовало спросить, смогла бы я, как служительница и посвящённая высокой ступени, вернуть саму себя так, как это сделал Уэмо. Ответ на этот вопрос во многом зависел от того, насколько я была мертва, и уклончивые Димины объяснения заставляли меня хмуриться. В момент клинической смерти, когда связи духа и тела только надорвались, – возможно, я могла бы. Спустя полчаса… я бы скорее доверила пострадавшего поселковому фельдшеру без медицинской укладки, чем себе самой.
И вылечить Елизавету Александровну я не взялась бы тоже. То я; но она была княжной – и её за щедрые пожертвования наверняка смотрели лучшие служители исцелением, которые тоже не смогли ничего сделать. Не смогли сделать то, что сделал шаман.
Шаман, которого я не могла увидеть в эфире. Шаман, который спрашивал, стану ли я его сжигать… хм.
Я выписала ещё пару вещей о шамане, которые показались мне потенциально имеющими значение, а потом отвлеклась на заточку карандаша. И точила так усердно, что укоротила бедный карандаш наполовину, прежде чем заставила себя вернуться к тетради.
В-третьих. Никитинский зал, ритуальный рисунок. Я могла поручиться, что как минимум пару последних месяцев его не использовали, но едва ли все десятилетия своего существования он служил исключительно украшением павильона. Кто-то черпал природные силы и использовал их для своей магии. Вряд ли шаман – но кто сказал, что шаман не делал того же?
Наконец, в-четвёртых, в Дивноводное приехал журналист-расследователь с дурацкими россказнями о пропавшем трупе.
Сперва я думала, что Евгений Рябов, возможно, был закопан где-то в глубине кедрового леса и стал вместилищем для гостя. Это был бы очень плохой сценарий, но теперь я видела новый – и он нравился мне ничуть не больше.
Может ли быть, что погибшего Евгения Рябова оживили – спустя неделю после смерти? И теперь он… Боже, милости Твоей мы воплощение. Чем вообще может стать труп, если поехавший от собственного могущества шаман вернёт в него давно ушедший в верхние слои дух?
🜛🜛🜛
Неудивительно, что после таких размышлений я не смогла уснуть.
Сперва я пыталась сидеть над книгой, но то ли книга была тяжеловата – я взяла с собой в основном справочники достаточно высоких ступеней, пару философских работ, свои личные Малый и Большой Лекционарии, и, конечно, Постулат, – то ли моё сознание было недостаточно спокойно, но слова о тонких материях не задерживались в голове и не превращались в смыслы. Вместо этого я то и дело отвлекалась на чай и на то, чтобы заглянуть в эфир и проверить, что белый маячок в соседнем доме занят своими делами и хорошо себя чувствует.
Потом я ни с того ни с сего затеяла опару для теста, хотя не собиралась ничего лепить, а ещё поставила в остывающую печь горшочек с молоком. Помыла посуду, помылась сама, усмирила желание чистить полы щёткой. Заставила себя лечь в постель.
Одеяло оказалось колким, а подушка – твёрдой. Я представила себе тишину, разливающуюся внутри головы и обнимающую собой мысли, но тишина подавилась и схлынула, уязвлённая. Я попробовала потянуться к эфиру одним из простых упражнений и дышала под ритм, но не нашла в этом привычного успокоения.
И всё-таки уснула. Всё равно что утонула в черноте.
🜛🜛🜛
Я проснулась от странного звука и какое-то время лежала, пытаясь осознать, где я нахожусь и точно ли что-то слышала. Потолок был едва различим в робком свете от окна – вечером я неплотно задвинула шторы, утро ещё не наступило, и за мной одним глазом приглядывала луна. Печь дышала теплом, на кухне спало тесто, в горшочке рыжело топлёное молоко, и мне было совершенно не о чем беспокоиться – но я лежала, глядя в потолок, и с трудом могла успокоить бьющуюся в сердце тревогу.
Эфир был спокоен и тих; белые огоньки людских душ пульсировали в такт дыханию, тонкие слои плыли и накладывались друг на друга. Я не могла ощутить ни дрожания, ни странных сдвигов в отражениях; я не слышала рыка и не видела чудовищ; я не заметила ничего, что могло бы быть неправильным, что было бы угрозой. Но…
Звук раздался снова. Я не могла определить, что он такое: это был глухой, странный звук, ни на что толком не похожий. Он прервался, и я повторила его в своём сознании, запоминая во всех деталях и пытаясь найти ему объяснение.
Может быть, это кошка? Но в эфире я не заметила кошки. Кошка гуляла сама по себе.
Я заставила себя сесть. Пошарила ногами по холодному полу, но не смогла найти тапки. Звук повторился снова, и теперь я смогла определить: он шёл снизу, из погреба.
«Мыши!» – возмущённо воскликнул во мне мамин голос.
Но это не звучало как мышиная возня.
Я встала, накинула на плечи рубашку, поправила серебряные браслеты, зябко повела плечами. Было уже довольно холодно, хотя печь ещё не догорела. В погребе не было электричества, и мне пришлось нащупать на столе ручной фонарик – свет ударил белым потоком, и я заморгала, привыкая к нему после темноты.
Крышка погреба была тяжёлой, а лестница – крутой. Сверху я не заметила ничего подозрительного и теперь убеждала себя, что одна нервная инквизиторша от провинциальной тоски завела себе паранойю. Третья ступенька скрипела. На полу погреба лежал фанерный щит, кое-как покрытый олифой и оскаленный шляпками гвоздей. Даже в тёплых носках стоять на нём было не очень приятно.
Я огляделась. Луч света мазнул по полкам, пересчитал вязанки чеснока, рассеялся в квадрате открытой крышки люка, уткнулся в жестяную банку с растительным маслом. Я посмотрела вниз…
Я стояла по колено в воде.
Теперь, когда я поняла это, я почувствовала и то, как лёгкое волнение то заставляет воду подняться выше и лизнуть бедро, то обнажает колено. Вода была тёплая и совершенно совпадала с температурой тела, что делало её почти неощутимой для кожи, а влажный след кололо холодом, и этот холод отравлял мою кровь и взбирался всё выше.
Я зябко обняла себя руками. Подол ночной рубашки набряк, сделался тяжёлым и тёмным и будто пытался утянуть меня на дно. Вокруг плавали, игриво покачивая круглыми боками, тыквы, с полок на меня глазели банки с соленьями, оглушительно пахло квашеной капустой. На полу затопленного погреба гибла картошка, но я даже не могла разглядеть её в воде.
Эта вода… она не была прозрачной. Она казалась сияющей, светящейся будто слои эфира, мерцающей мыльными пузырями. По полкам плескались металлические блики.
Я стиснула зубы и щёлкнула фонариком, погружая погреб во тьму.
Вода сияла. Вода сияла так, как не может сиять ничто в реальном мире. Она всё равно что разгоралась изнутри, она дышала волшебством, она обнимала меня с материнским теплом, и по телу, давно забывшему, как это бывает, лилась чистая, ни с чем не сравнимая сила.
Я вдохнула – и магия наполнила лёгкие. Я взлетела над собой – и весь Кедровый край раскрылся на ладони. Я чувствовала каждую веточку хвои, стремящуюся к горам; я слышала биение каждого из многих тысяч сердец; я видела, как светлые нити тянутся и тянутся, соединяясь в прекрасную сеть высшего Плана.
Сила лилась из меня, но не иссякала. Силы было так много, что я могла бы сейчас превратить весь Шонь-Цы в золото. Я стала могущественнее любого магистра, и сияющая вода текла по моим венам.
Что-то тронуло мою ногу, и ощущение схлынуло. Я покачнулась и схватилась за полку, чтобы не упасть, торопливо подобрала подол ночной рубашки.
У моих коленей плавала рыба. Сверкающая рыба с серебряной чешуёй.
У рыбы были длинные усы и белые глаза. Она была частью странного свечения дивной воды, и я почему-то думала: это рыба сияет, и её свет расходится по воде, или вода полна магией и наполняет ею рыбу?
Мне казалось, что это очень важный вопрос, и я никак не могла найти на него ответ.
А рыба кружила вокруг меня, кружила, кружила. Медленными совершенными движениями, полными иномирной грации. Рыба кружила, а я смотрела на неё. Смотрела… смотрела… смотрела…
Глава 18. Стучите громче
Следующий раз я проснулась рывком и выпрямилась так резко, что заныли рёбра и закружилась голова.
Было темно, только сверху на меня падал рассеянный свет. Спиной я опиралась на лестницу, на коленях лежал фонарик, у ног валялась картошка.
Картошка была сухой. Полы – тоже. Тыквы ровным пузатым рядочком стояли под полкой с закатками, репа горделиво дремала в ящике с песком и золой.
И, конечно, в погребе не было никаких рыб. Решительно ни одной.
Чушь какая-то.
Я потёрла виски, окончательно прогоняя сон, и сообразила, от чего проснулась: в мою дверь определённо стучали, настойчиво и громко. Кое-как встала, болезненно поморщившись на звук разрываемой ткани – кажется, я зацепилась ночной рубашкой за один из многочисленных гвоздей, – подхватила случайную банку с помидорами и вылезла наружу.
День уже вступил в свои права, бросил на пол длинные линии света и повис в комнате серебром пылинок. Ночью кошка притащила новую придушенную мышь и разместила её прямо на аккуратно стоящих у кровати тапках; пришлось брезгливо спихнуть её пока на пол. Ещё я накинула платок – и всё-таки успела открыть дверь раньше, чем Дима принял решение её выламывать.
Вид у него был слегка дурной, хотя у меня, наверное, не лучше: я ведь даже не причесалась. На веранду щедро нанесло снега, и сейчас в ней Димой-бульдозером была пропахана траншея, а по краям шли точки кошкиных следов и галочки, оставленные птицами.
– Ты в порядке?
Я неопределённо пожала плечами. Я пока сама не понимала, в порядке ли я.
– Меня остановили у школы, – Дима решительно взял меня за плечи и переставил глубже в прихожую, зашёл внутрь сам и закрыл дверь. – Попросили проверить по-соседски… Пётр Васильевич был очень обеспокоен.
– Пётр Васильевич?..
В моей голове всё ещё кружила сияющая рыба, и смысл его слов доходил до меня с большим опозданием.
– Ты не пришла на урок, – Дима потрогал лоб и, оттянув веко, посветил мне в глаз фонариком.
У него были сухие руки, а от света хотелось часто-часто моргать, и…
Тут я наконец спохватилась и, вывернувшись, бросилась в комнату к часам.
– Твою мать!.. Прости своей дочери момент слабости… твою мать, твою мать, твою мать!
Я заметалась по комнате, наскоро расплетая то чудовище, в которое превратилась моя коса после сна, и на ходу выпрыгивая из носков. Свитера полетели из шкафа всей стопкой разом, колготки я сдёрнула с батареи, рубашка… рубашка…
– Я никогда не опаздываю на работу, – я натягивала колготки, не особенно заботясь о том, что на меня смотрит мужчина. В конце концов, я собиралась с этим мужчиной спать, и вообще, он врач, он меня откачивал, что он там не видел. – Никогда! Не понимаю, почему не сработали будильники. У меня два будильника. В Дивноводном есть часовой мастер? Мне будет очень нужен часовой мастер!
Дима молча сгрёб все свитера в охапку и уже собрался плюхнуть их на письменный стол, когда вдруг замер:
– Наташа?
– А? – я замерла в позе цапли, на одной ноге и с гармошкой колготок где-то на уровне колена.
– Это… что?
– Где? – я вытянула шею, но чуть не навернулась.
– Это… хм. Да не мельтеши ты!
– У меня там дети!
– Не переживай, их пристроили дорожки чистить, во имя Плана.
– Не богохульствуй.
Дима махнул на меня рукой, я наконец победила колготки, подошла к столу…
Я хорошо помнила, чем была занята весь вчерашний вечер. Я пыталась убедить себя, что противоестественная дичь, которая творилась в Дивноводном, всё ещё поддаётся хоть какому-то контролю и осознанию. Кажется, тетрадь я оставила на столе – но я со всей определённостью не посыпала её чешуёй.
В первый момент чешуя показалась мне серебряной, сверкающей; крупные блестящие чешуинки – одна к другой, как большие пайетки с праздничного платья. Потом, проморгавшись, я сообразила, что всё это было игрой света; чешуя как чешуя, крупная, рассыпанная по всему столу и поверх моей тетради с каракулями.
Чешуя была совершенно сухой. Я с трудом представляла, что нужно сделать, чтобы получить такую картину. Почистить рыбину, промыть отходы в сите и разложить на газете сушиться?.. Это было совсем не похоже на остатки вчерашнего ужина с сушёной воблой или чего-нибудь в этом роде. Скорее… на что-то ритуальное.
Я мысленно отвесила себе леща. Тьфу, и здесь тоже рыбы! Остановись, Наташа, одумайся. Ты инквизитор, тебе везде мерещатся ритуалы. Это не значит, что ритуал существует на самом деле! Разве ты слышала когда-нибудь хоть что-то о ритуалах, требующих рыбьей чешуи?
С другой стороны, о ритуалах, требующих крови слепых куриц, я тоже раньше ничего не слышала.
– М-м-м, – весомо сказала я Диме, захлопывая тетрадь. – Так что с часовым мастером? Здесь есть часовой мастер?
И всунула ему в руки тяжёлый механический будильник, а сама закопалась в шкаф в поисках подштанников.
– Кажется, ты просто забыла его завести.
– Я никогда не забываю завести будильник, – отмахнулась я.
– Н-да? Ну, загляни к Зыковым, у них средний летом подрабатывает ремонтом. Так-то он больше с фотоаппаратами… Второй у тебя электронный?
– Будильник?.. А. Да. И оба не сработали. Ну что за утро!
Я нырнула в свитер, побросала в сумку свои записи и футляр с карандашами, запихнула косу под шарф.
– Ты идёшь?
– Да. Наташа. У тебя точно всё в порядке?
– Лучше некуда, – мрачно подтвердила я, обуваясь. – Мне бы успеть хотя бы ко второй группе. Если ребята из первой не разбежались, можно посадить их вместе… хотя у них не совсем совпадают темы… и мне дали кабинет на четыре стола, но я могу попроситься к Анне Дмитриевне, у неё обычно пусто в это время…
– Тебе бы позавтракать, – Дима пустил меня в дверях вперёд и оглянулся с каким-то растерянным лицом. – Ты чуть не умерла, и восстановление…
«Чуть не умерла», – так он сказал.
«Чуть».
– Всё в порядке, – соврала я, постаравшись придать голосу вес. – Спасибо, что зашёл.
🜛🜛🜛
Служение знанием означает непрестанный поиск истины, главенство правды над ложью любой красоты, первичность вопроса перед ответом. Каждый, кто избрал этот путь, обещает не повторять из раза в раз затверженные слова, но уметь поставить их под сомнение; обещает будить в своих слушателях искру интереса и раздувать из неё пламень; обещает вдохновлять и поддерживать, не прекращая и собственного искания.
Я – негодная служительница знанием. Тот день окончательно убедил меня в этом.
Уроки я отвела, пребывая в том душевном состоянии, когда из трёх сказанных слов сознания достигают два, но одно из них – не то, что произнёс собеседник. Стыдно признаться, но я допустила ошибку в цитате из Постулата, перепутала Андрея Незваного и Андрея Названного, а в обсуждении отражений в эфире очевидно запутала учеников только больше. Если бы я была Петром Васильевичем, я сочла бы уместными беседу дисциплинарного плана и лишение привилегии обедов в школьной столовой, благо лишить меня какой-нибудь премии он никак не мог бы, потому что платит служителям Орден.
Пётр Васильевич, однако, за обедом лебезил, лично доливал мне чай и нервно извинялся за всё сразу: низкую успеваемость учащихся, маленькие классы и даже то, что для моих уроков не был закуплен «демонстрационный материал», что бы это ни было. Я вяло кивала, думая о своём. И только минут через десять сообразила, что такой пугающий эффект на директора оказало вовсе не моё опоздание, а то, что школьники при уборке двора воздвигли над кошачьим захоронением снежный монумент, и именно так Пётр Васильевич узнал о стихийно организованном на его территории кладбище.
– Это совершенно безопасно, – уверила его я.
И понадеялась, что Соня Чернова, наученная своим дядей невесть чему, не решит сотворить над почившей кошкой каких-нибудь своих ритуалов.
Последней группой в тот день у меня были ребята, которых я внутри себя называла «отстающими» (чего, опять же, не следует делать хорошей служительнице знанием, ведь в душе каждого ищущего скрыты сила и способность к росту). Ребята маялись и затруднялись в ответ на все мои вопросы, а я маялась и затруднялась в ответ на их громогласное молчание. Разошлись мы, взаимно недовольные друг другом: мне претило жаловаться на результаты собственной профнепригодности директору, но и погружаться в Тайное знание при таких пробелах в Богословии было затруднительно.
Важнейший навык каждого, кто решил прикоснуться к магике, – умение освободить сознание от оков всяких конкретных ощущений и возвести их в чистые идеи. При должном старании это доступно совершенно любому человеку; я не раз и не два проводила упражнения посвящённых разных уровней, а также помогала увидеть сияние эфира неподготовленным людям. Расслабление, должный настрой и душевное стремление – вот и всё, что требуется начинающему; однако, сложно создать настрой, если человек не понимает половины из сказанных тобой слов и даже не пытается их понять.
Свобода сознания. Чистота намерений. Абстракции и идеи. Контроль. Внутренняя тишина. Контроль…
Я в порыве слабости постучалась лбом о доску и принялась с ожесточением смывать с неё свои схемы.
Что уж дети – если в моём собственном сознании творилось то, что в нём творилось!
Рыба. Плавающие тыквы. Чешуя на столе. Рыба, которой не было. Тыквы, которые не плавали. Чешуя, которая взялась из ниоткуда. Я умею отличать видения от жизни, и ничего из этого не было видением, но и правдой это быть никак не могло.
А ещё Евгений Рябов, тело которого исчезло из морга на земле, где шаманы умеют возвращать мёртвых. И «воскрешённая» княжна, которая считала нас с ней похожими.
Я по-прежнему не чувствовала в себе ничего нового – кроме привычки нырять в эфир едва ли не каждые десять минут и пристально вглядываться в собственную тень.
Всё это решительно никуда не годилось. Переворачивающим стулья школьникам я грозно пообещала контрольную работу и перевыставление по её итогам оценок по Богословию в аттестате. Потом я столь же безжалостно велела дежурным лично отчитаться об уборке в классе техничке Марии Игоревне и сочла, что на сегодня мои способности к служению окончательно исчерпаны.
К счастью, Дима меня не встречал. Вышло бы до крайности неловко. Я завязала шарф плотнее, подняла воротник пальто, сунула руки в варежки и зашагала к дому вейского шамана Уэмо.
Я должна быть ему благодарна, и я благодарна. Но ему придётся ответить на мои вопросы. Он расскажет мне всё в подробностях, даже если ради этого мне придётся напомнить ему о гневе Ордена, который может обрушиться на иноверца, практикующего дурные ритуалы.
Снег был белый-белый, только на крышах здесь и там темнели круги и полосы, оставленные дымом от печных труб. Белые шапки пухли на заборах и свешивали бока в разные стороны. Снег налип на почтовые ящики и примёрз – в одном месте жители счистили его скребком, обнажив выписанным чёрным по голубому номер дома, но большинство заборов стали теперь безымянными.
К дому шамана не была почищена дорожка. Снег лежал сплошным белым ковром, сияющий и почти нетронутый – виднелись только редкие кошачьи следы-точки. Синий заяц тоже был весь облеплен снегом; любопытно стригущие уши превратились в сугробы, а зажатая в зубах травинка – в веточку хлопка. Заяц припал к земле, все четыре лапки и хвост замело.
Уэмо говорил, что я для него свечусь, как фонарь, и ему это бьёт в глаза. В этот раз он, однако, не счёл нужным выйти и начать на меня ругаться. Я по-прежнему не могла услышать его в эфире, но дымок над трубой тянулся, а шаман всё-таки не был княжной, и назначать встречу с карточками здесь было не нужно.
Я ступила в снег, ломая галошами наст. Провалилась почти по колено – тьфу, что бы ему не чистить дорожки, как это делают все нормальные люди! – кое-как выбралась к калитке и с силой постучала.
🜛🜛🜛
– Уэмо! Уэмо, откройте. Уэмо!
Я замолотила сильнее. Шапка снега поползла с забора и ухнула вниз. Где-то закричала птица.
– Уэмо!
Я прислушалась. Дверь не скрипела – но я не помнила, скрипучие ли здесь двери. Снег не скрипел тоже. Хотя кто его знает, до чего вейский шаман договорился со своими духами?
– Уэмо!
Где-то забрехала собака. Я дёрнула калитку в одну и в другую сторону – её пришлось бы здорово раскапывать, чтобы открыть, но помимо прочего она была ещё и заперта: в щель виднелся переброшенный крюк.
Я прищурилась. Взлом – нарушение закона, а я – негодная служительница.
Совесть моя спала крепким сном.
Мне понадобился от силы десяток секунд, чтобы найти в эфире тень крюка, выпутать его из кольца и подтолкнуть вверх. Звякнуло.
Я снова дёрнула калитку: её верх поддался легко, а низ безнадёжно увяз в снегу. Я раскидывала его ногами, расчищая хотя бы какой-то просвет и надеясь, что здесь нет каких-нибудь металлических частей, которые наверняка примёрзли бы намертво. У калитки наметённый снег доходил мне до середины бедра и тянулся вверх тонкой вуалью, но сегодня я была глуха к этой девственной красоте и безжалостно разбивала её валенками.
Я как раз подумывала, есть ли у шамана будильник и смогу ли я через эфир заставить его зазвенеть и разбудить всё-таки этого колдунишку, когда сверху вдруг раздалось:
– Натлексевна?..
Я задрала голову и поморгала. Над забором торчали ярко-красные вязаные варежки, а выше виднелись чёрные глаза и шапка с помпоном.
– Здравствуйте, – неловко сказала я, силясь узнать голос, а потом сообразила: – Соня? Как ты туда забралась?
– А я на конуре стою, – бесхитростно сообщила мне девочка, а потом снова закрылась: – Вы к дяде?
Я немного отошла от калитки, чтобы видеть её лучше. Судя по всему, даже с конурой ей не хватало роста, потому что Соня то вытягивалась, и тогда я видела её нос, то исчезала за забором почти полностью.
– Я хотела поговорить с Уэмо.
– У вас не получится, – глухо сообщила Соня из-за забора. Потом раздались шуршание и хлопки: кажется, она раскапывала калитку, и у неё, в отличие от меня, была лопата. – Проходите… Но дяди нет.
