Текст книги "Дивные воды (СИ)"
Автор книги: Юля Тихая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)
Глава 1. Нет никаких тигров
Мама была права.
Когда я озвучила домашним своё решение, она только охнула и спросила:
– В ноябре?
А уже через несколько дней новость облетела всю нашу многочисленную родню, и в квартиру над рестораном началось паломничество неверующих.
– Это хорошее место, – аккуратно говорил Пашка. – Дивноводное. Хорошее место. Особенно летом, Наташа! В сезон! А зимой… ну что ты будешь делать там зимой?
– Работать, – сухо сказала я. – Орден направил меня в помощь местным школе и церкви.
– А жить как?
– Как и всем назначенным, мне полагаются жильё и содержание.
– Клетушка на чердаке и плошка овса?
– Гостеприимство станет мерой уважения к Ордену.
– Это дикость, – возмущалась мама. – Глухая деревня! Там наверняка мыши!
– Это крупный посёлок…
– Крупный?! Зимой одни пустые дома. Местных сколько, человек сто?
– Сто пятьдесят или двести. И приезжие. А в часе езды – здравница, в которой…
– Сто пятьдесят!.. Это же деревня. Удобства на улице, куры, козы. И мыши! Наташа, мыши!
В семейном ресторане папа отвечал за вкусное, а мама – за чистое. Тараканы были для неё вражеской армией, а мыши – чудовищами нижнего мира, которых надлежало уничтожать со всем возможным рвением.
– Ты увянешь там от тоски, – постановила бабушка. – Нам это не нужно. В праздники вся семья…
– Я не буду работать на кухне.
– Кто тебя пустит на кухню?! Возьмёшь заказы по телефону! Поможешь матери с закупками! Девчонкам в зале! За делом и грустить будет некогда.
– Я и не грущу.
– Ну конечно! Сбегаешь от семьи на край земли, лишь бы…
– Ты должна будешь приехать на мою свадьбу, – встряла Оля.
– Свадьбу?..
– Свадьбу?! – папа схватился за сердце. – Какую ещё свадьбу?!
– Мне не нравится этот твой Виталя, – строго сказала мама.
– Выдумки, – бабушка хлопнула ладонью по столу. – Я не дозволяю.
– Оля. Какая свадьба?
– Ну, будет же у меня когда-нибудь свадьба…
– Когда-нибудь! Уж не раньше, чем Наташа вернётся!
– Наташа вообще никуда не поедет!
– Наташенька, ты подумай ещё, пожалуйста. Тебе не обязательно соглашаться. Ты ничего им больше не должна.
– Там мыши…
Ценные советы и уважительные причины сыпались со всех сторон. Игорь Сергеевич откашлялся и заявил важно:
– Тебе заплатят копейки.
– Алчность – один из смертных грехов, – напомнила я.
– Как и уныние. И попробуй только сказать, что не начнёшь там хандрить уже через две недели.
– На воды как раз и приезжают, чтобы поправить здоровье и избавиться от хандры.
– Пятнадцать лет!.. – разорялся папа. – Пятнадцать лет ты отдала Ордену, а теперь…
– Наташа, там ведь будут мыши. Мыши в подполе. Это же деревня.
– Мама, это посёлок.
– Деревня!..
– Праздники скоро. Лучше бы ты подождала весны.
– Служители требуются круглый год.
– Ты же никогда не хотела в церковь.
– Всякое служение угодно Богу.
– Наташенька, ты всё же подумай…
– Там ведь наверняка мыши. Много мы…
– Не мыши! Там водятся тигры, – авторитетно заявила Маруся.
На мгновение над столом повисла тишина, и Маруся, ничуть не смутившись, пояснила:
– Мне мама говорила.
– Нет там никаких тигров!
– А мама говорила, есть!
– Света! Ну какие тигры, ты зачем ребёнка пугаешь? Это крупный дачный посёлок, почти город, тигры если и есть – то глубоко в лесу!
– А она и не испугалась, – меланхолично отозвалась Пашкина жена. – Она просится с тобой, смотреть на тигров.
Я совсем растерялась.
– А как же школа?..
– Так я и не говорю, что разрешила тигров.
Маруся – мелкая актриса – сделала ужасно жалобное лицо, с дрожащей губой и влажными глазами. Света не поднимала глаз от газеты, мама смотрела на меня с осуждением, Маруся картинно шмыгнула носом.
– Никаких тигров, – твёрдо повторила я. – Там нет никаких тигров. И я уезжаю послезавтра.
На самом деле Дивноводное – не такое уж дикое место. Местные воды известны по меньшей мере лет триста, и за это время округа обросла десятком здравниц, одна другой больше. В зиму почти все они не работали, зато летом павильоны и променады были популярнее столичных театров и бульваров.
Ещё здесь строили дачи, из которых и получился посёлок Дивноводное. Вовсе никакая не деревня: он был давным-давно электрифицирован и даже мог похвастаться центральной канализацией – но, увы, не горячим водоснабжением. Некоторые приезжие даже жили здесь круглый год. Говорят, скважинная вода тем полезнее, чем тебе от неё холоднее.
Вообще же до самого октября здесь кипела жизнь, ни в чём не уступающая городской. Потом дачи пустели, окна слепли, местному дядьке с ружьём вручали ключи и немного денег за присмотр. Гас свет, затворялись ворота, исчезали одна машина за другой. Пустели прилавки, в расписании автобусов множились прочерки. Дивноводное засыпало до самого апреля, и даже местные только и ждали, когда снова начнётся сезон, и в посёлок вернётся работа.
Паша пугал, что по зиме Дивноводное будет похоже на могильного мертвеца, и что творится здесь наверняка всякая жуть. Жути я не боялась, мертвецов тоже. Да и Дивноводное оказалось куда краше придуманного Пашкой чудовища: деревья кое-где ещё горели сухой листвой, по бетонной дороге пыхтел жёлтый грузовичок с дровами, во дворе три бабки лузгали семечки и смотрели выставленный на подоконник телевизор. Что показывали, я понять не могла: изображение рябило, а голоса то и дело перебивал треск.
И вот теперь я открыла калитку участка, который мне выделила местная администрация, и поняла: мама была права.
Мыши здесь действительно были.
🜛🜛🜛
К моему приезду готовились, и довольно тщательно. На перроне меня встретил Андрей Андреевич, так-то тракторист, но мне предложили ехать не на тракторе, а во вполне приличном автомобиле, пусть и немолодом. В приоткрытых окнах свистел ветер, дорога от станции занимала больше двух часов, и всё это время Андрей Андреевич болтал, не переставая.
От него я узнала, что землю к северу от Дивноводного выкупили сами Белозёровы, и что по весне они собираются строиться – наверняка отгрохают целый дворец. А в павильоне в посёлке шесть кранов, хотя в самой Государственной Здравнице только четыре, а вода номер три, которой там нет, и вовсе самая полезная из всех и воняет на всю округу. А в ванны по лету нужно записываться ещё с вечера, зато теперь-то – раздолье, купайся – не хочу! Только полотенца нужно приносить свои, казённые Марфа Валерьевна сдала по описи. А вот видите резной дом? Какие наличники, ну чисто птицы! Золотые руки! Егор Борисович, мастер-то, уже лет пять как помер, а эти всё летят, летят…
Шоссе вело к Афанасьевской здравнице, а посёлок касался дороги только самым краешком: здесь как раз стоял дом с резными наличниками, деревянный павильончик со столами, где по лету наверняка торговали ягодами и пирожками, и монументальная остановка. Мозаика на ней изображала оленя, рога которого превращались в рябиновые ветви. Олень был окружён серебристыми рыбами с большими глазами. Красиво.
Здесь надлежало повернуть, и дальше Андрей Андреевич вёз меня по улочкам посёлка, сыпя фамилиями, как овёс высыпается из разрезанного мешка. Никакой городской геометрии в этой части Дивноводного не было и в помине, церковь торчала на площади, в соединении сразу пять дорог, а улица Солёная буквально заканчивалась нигде: отведённый мне дом носил номер восемь, а стоящий слева от него шестой был окружён сплошным лесом.
– Заболтал? – высокая сердитая женщина погрозила водителю пальцем. – Натальюшка Алексеевна! Принимайте хозяйство.
Андрей Андреевич помог мне вытащить из багажника чемоданы, но никуда не уехал – так и устроился у забора, пожёвывая какую-то сухую травину.
– Наташин дом! – торжественно объявила женщина. – Здесь раньше тоже жила Наташа, Наталья Степановна Быкова, прекрасная, прекрасная женщина, золотые руки!
– Умерла? – строго спросила я.
После покойницы пустой дом надлежало почистить, и я не была уверена, что местная служительница хорошо с этим справилась.
– Что вы такое говорите! К сыну уехала, в город. Осенью они приезжали, забрали остаток вещей. Дом под продажу, но то, сами понимаете, не раньше весны… пока он у нас на доверительном управлении.
Я кивнула. Осиротевший дом – это куда лучше, чем мертвячий.
Да и сам дом был хорош, упрекнуть Дивноводное в дурном гостеприимстве не смог бы даже Пашка. Да, дорожку мне перебежала мышь – но была она совсем мелкая, и к тому же не крыса. Забор был крепкий, на дорожке – следы недавней прополки. Под раскидистой яблонью приютилась садовая скамья, безо всяких изысков, но крепкая. Кусты боярышника щебетали голосами непуганых птиц.
Вход был сбоку, перед крыльцом настелили новые доски. Дом начинался с холодной веранды, забранной мелкими квадратными стёклами. Сюда чья-то рука повесила весёлые занавески, вряд ли новые, но довольно приличные; перед дверью постелили коврик, а рядом поставили огромные резиновые сапоги.
Дальше была прихожая с умывальником и слегка покосившимся шкафом и пара дверей к удобствам – я оценила натёртые полы и стянула туфли. В доме властвовала странного вида железная печь с огромным баком для воды над ней, а в спаленке помимо кровати поместились книжные полки, письменный стол и ещё один шифоньер, брат-близнец шкафа из прихожей. На стенах – симпатичные голубоватые обои, большое зеркало. На крашеных досках пола лежал тканый ковёр, из стёганого одеяла на кровати задорно торчала подушка. Занавески на окне приветственно колыхались бахромой.
Встречающая торжественно щёлкнула выключателем, и зажглось сразу всё одновременно: и люстра на два рожка, и настольная лампа, и торшер.
– Здесь погреб, – она отставила в сторону стул и показала мне на кольцо в полу. – Мы уж собрали для вас разного, морковочки, свёколки, картошки пару мешков, грибочков солёных и мочёных… огород тут у Наташи есть, за домом, но в этом году там и не сажали ничего. Но вам если что нужно из такого, хозяйственного, вы мне говорите, всё найдём! Все всех поддерживают. У нас здесь так принято.
– Спасибо, – я кивнула. – А зовут вас?..
Женщина хлопнула себя по лбу:
– Вот ведь! Зоя, Зоя Игнатьевна. Я вхожу в совет посёлка, а живу в пятом доме, это как раз напротив. Вы как что – заглядывайте!
– Спасибо, – повторила я. И напомнила: – Мне бы ключи.
Зоя Игнатьевна принялась торопливо ощупывать карманы:
– Да-да. Конечно. Держите.
🜛🜛🜛
Из комнаты Зоя Игнатьевна отступала спиной вперёд, а в окно веранды я хорошо видела, как она напустилась на водителя. Слов было не слышно, но я могла примерно догадаться об их сути по накалу страстей: наверняка было сказано что-то об уважении к Ордену, силе Тайного Знания и о том, что недовольная экзорцистка вроде меня может напустить на глупого человека болезнь или проклятие спущенного колеса.
Моему доброму имени наверняка не помогло то, что в дороге я спрашивала Андрея Андреевича о местном кладбище. Правда, ничего интересного я не узнала: кладбище и кладбище, Бог его знает, сколько там покоится народу.
Наверное, мне следовало наведаться туда сегодня же. Но в посёлке есть церковь, а при церкви – я наводила справки, – служительница, посвящённая четвёртой ступени. Не стоит ожидать, что на кладбище что-то окажется не в порядке, или уж по крайней мере – что мне удастся обнаружить это сразу.
А вот поговорить со служительницей мне, конечно, стоило. Познакомиться, посмотреть алтарь, предложить свою помощь (вежливо, но без лишнего энтузиазма). Но на дворе всё-таки суббота, а значит – завтра се́дмица[1] и еженедельная служба. Во-первых, не следует сегодня мешаться в церкви. Во-вторых, не далее чем завтра мы в любом случае встретимся.
Наконец, я могла бы посетить школу. Именно ради школы меня и пригласили в Дивноводное: четвёртая ступень посвящения не позволяла местной служительнице выбрать стезю знания, и вот уже третий год в Дивноводном подростки не изучали науки Ордена. Едва ли кто-нибудь из них очень об этом печалился, но закон требовал иного; в школе мне будут рады чрезвычайно, и все эти занавески, картошка и загодя затопленная печь были тому подтверждением.
Но работает ли местная школа по субботам? В моих сопроводительных бумагах об этом ничего не было сказано.
Потому вместо ожидающих моего внимания чрезвычайно полезных и достойных дел я предалась манкому зову сиюминутной выгоды, а именно – отыскала в прихожей таз, мыло и пару изорванных простыней, явно заготовленных на ветошь, и принялась намывать шкафы, а затем и раскладывать вещи. Особенное внимание досталось обёрнутым в газеты книгам: каждую следовало раздеть, обтряхнуть, погладить по корешку, и каждой выбрать на полке место, в котором она станет хорошо себя чувствовать.
Темнело в Дивноводном медленно. Сперва я увидела сквозь два окна, как в доме через дорогу зажёгся фонарь – его жёлтый свет ещё не казался ярким. Потом сгустились молочные сумерки, а на мою освящённую таинствами кровь покусился запозднившийся местный комар. И лишь пятнадцать или двадцать минут спустя небо потемнело настолько, что садик перед домом стал прибежищем теней.
Тогда я накрыла книги платком с вышивкой и ушла на кухню.
Зоя Игнатьевна хорошо постаралась: здесь были и посуда, и кое-какой запас круп, и прихватки, и даже фарфоровая статуэтка тигра. У тигра был длинный хвост – длиннее него самого – и обведённые золотистой краской полоски, а вот морда подкачала. Из распахнутой пасти смешно вываливался язык, глаза казались испуганными, а внутри тигр был пустотелым, и в его глотку при желании можно было запихнуть палец.
На самом деле в тигра надлежало вставить палочку с благовониями. Пепел осыпался бы на поднос, а дым поднимался в потолок. В моей Ложе уже много лет никто не пользовался палочками: пахучий порошок выкладывали в шкатулке тонкими линиями так, чтобы они образовывали фигуры. Для этого не нужны никакие тигры.
Я хмыкнула, что Маруся была почти права: кое-какие тигры в Дивноводном всё-таки были. Ручные, карманные тигры. Таких не стоит бояться, оставшись в темноте.
Я покрутила краны: из левого текла ледяная вода из водопровода, а из правого – почти горячая, нагретая в баке над печью. Набрала полчайника, огляделась в поисках плиты, сама себе усмехнулась. Плиты здесь не было. Готовить предлагалось здесь же, на печи; в её середине виднелись металлические кольца. Наверное, их можно было вынуть, чтобы поставить чайник над огнём, но я не смогла сообразить, как это сделать.
Впрочем, вода вскипела и так. Я уронила в чашку несколько кристаллов ляписа, перемешала, попробовала. Обычным людям не стоит не то что пить – даже касаться без нужды кислого серебра, а мне напиток лишь немного щипал язык.
Сверху я щедро вложила полную ложку застоявшегося мёда – я не удивилась бы, если он остался здесь от прошлой хозяйки. Так и пила, понемногу погружаясь в себя и проникая сознанием в высокие слои.
Я не стала магистром и не сумела постичь Божественный План; мне было достаточно находить его следы. Я видела, как россыпь белых нитей тянется от домов к одному и тому же центру – это достойные жители Дивноводного, прихожане своей церкви. Я чувствовала, как медленно и мерно колеблется эфир – всё равно что дышит. Пальцы кололо отголосками обрядов: с такого расстояния не разобрать подробностей, но я сказала бы, что службы здесь проводятся исправно.
Потом я услышала рёв.
Я распахнула глаза. Нащупала в кармане юбки колбу с ляписом, обвела пальцами пробку. Рёв повторился. Теперь, опустившись на нижние слои, я слышала его иначе – как едва различимый отзвук звериного рыка.
На веранду я вышла, не надев пальто и даже не накинув шали – только и успела, что сунуть ноги в туфли. Сбежала по ступеням, завернула за дом, добралась до гибнущего огорода, по которому к моему приезду кто-то прошёлся косой и решил, будто так и будет красиво. Лес подходил к дальней стороне совсем близко. Он начинался сразу за низкой оградой в одно бревно и стеной покосившегося сарая.
Звука больше не было. Я поднялась чуть выше в слои эфира, но снова ничего не услышала. Зверь ушёл ещё глубже и дальше – или затаился в тишине.
Я нахмурилась. В темноте лес выглядел чёрным. Почти полная луна позволяла мне разглядеть очертания дорожки в огороде и границы участка, но нечего и думать идти сейчас в незнакомый лес.
Справа, в десятом доме, горели все окна. Шестой дом едва заметно теплился огоньком на веранде.
А совсем рядом, у забора, кто-то сидел на корточках. На земле лежал фонарь, и в его свете я видела только сапоги и руку, гладящую зайца.
Кажется, незнакомец говорил ему что-то. Я всмотрелась другим зрением, по-иному, но не нашла ничего, кроме тянущейся от моего соседа белой нити к церкви Дивноводного. Тогда я отступила назад и пошла по дорожке обратно в дом.
Рык не повторялся, холодом кусало плечи, а разговоры с зайцами – это, определённо, очень личное дело.
[1] Здесь и далее: се́дмица – седьмой день недели, по аналогии с пятницей. Не путать с седми́цей.
Глава 2. Служить наставлением
Следующим утром я проснулась от холода.
За ночь печь выгорела, даже вода в баке успела остыть, а в окна откровенно дуло. Нужно было зайти вчера вечером к Зое Игнатьевне, попросить её помочь с печью, потому что сама я с ними никогда толком не имела дела, – но после того странного рыка я долго сидела над бумагой, пытаясь зарисовать возмущения эфира. Увы, нельзя сказать, что у меня хорошо получилось.
Когда я опомнилась, было уже совсем поздно, а от печи шло тепло – и я рассудила, что до утра мне этого хватит. Ошиблась: потребовалось всё моё мужество, чтобы вылезти из-под одеяла, пропрыгать по ледяному полу до шкафа и натянуть на себя штаны, шерстяные носки и длинный вязаный свитер.
Над Дивноводным ещё даже не загорелся рассвет. Печь возвышалась в прихожей не благочестивой белостенной хозяюшкой, а огромным металлическим монстром, местами немножко ржавым. Вода в верхнем баке была ещё немного тёплая, но осталась её едва ли четверть.
Наполнять бак, кстати, надлежало ведром, а под полом кто-то едва слышно скрёбся. Зато кур здесь не было, и унитаз был старенький, но вполне привычный. В этом Дивноводное было милостиво к глупенькой горожанке.
Начертив перед лицом знак благословения, я взялась за кочергу и даже сумела с первого раза открыть дверцу печи. В тёмном нутре печки пряталось широкое и длинное пространство с решёткой, на которой возлежало что-то сизо-чёрное. В раннем детстве летом меня возили к двоюродной родне по маминой стороне, и там в доме готовили на печи – и, хотя там печь была совсем другая на вид, я худо-бедно понимала, что всё отгоревшее следовало стряхнуть вниз.
Выгрести золу и головёшки в совок было делом нехитрым, а в стороне от печи стояло сразу два ведра с дровами. Их, вероятно, следовало положить на решётку и поджечь, но эта задача вызывала у меня робость. Дед всегда колдовал над огнём сам, мне же оставалось только поднести спичку.
Зябко было даже в свитере. А ведь на дворе только ноябрь!..
Я почти набралась смелости сделать уже хоть что-нибудь, когда от дороги раздался спасительный шум.
В этот раз я всё-таки надела пальто, тем более что звук вполне отчётливо оформился в тарахтение автомобильного двигателя, а потом в лязг ворот. Забрехала, а потом сразу затихла собака. Я выскочила на крыльцо, а мой сосед, большой ценитель вдумчивых бесед с зайцами, как раз вылез из машины и пошёл запирать ворота.
Автомобиль у него был забавный, похожий на скруглённый со всех углов кирпич – ярко-красный и с большими круглыми фарами. Вот сосед заглушил двигатель и принялся натягивать поверх машины брезент. В тусклом свете фонаря красная машина превращалась в чёрный силуэт.
– Доброе утро! – крикнула я с крыльца.
Сосед дёрнулся и повернулся ко мне.
Любитель зайцев оказался довольно молод – наверняка моложе меня, я не дала бы ему тридцати. Доброе, светлое лицо улыбчивого человека. Русые волосы были коротко стрижены, а мягкая бородка была темнее, почти каштановая, в тон бровям.
– Доброе, – басовито сказал он. – Не спится?
Судя по движению, он глянул на часы. Я и так уже знала, что он там увидит: было едва ли пять утра.
Откуда этот человек приехал в такое время?
– Печь топить не умею, – честно сказала я. – Думала до утра потерпеть, но услышала машину. Могу попросить вас о помощи?
Мужчина молча потянул на себя брезент, что-то поправил и совсем скрылся за тёмным силуэтом машины. Потом хлопнула его калитка, следом – моя.
– Наталья Алексеевна, – я подала ему руку с крыльца.
Он аккуратно пожал мои пальцы:
– Дима.
– Дмитрий?..
– Дима.
Вообще-то, я давала ему возможность вспомнить собственное отчество. Но его имя – его дело.
На веранде Дима разулся. Из огромных резиновых сапог вынырнули полосатые голубые носки. От яркого света прихожей он заморгался, прищурился, потом стянул с себя стёганку, присел на корточки перед печью, цокнул языком.
Кочергой он орудовал так, как будто был по профессии кочегаром, а не кем-то там по зайцам и ночным разъездам. Вытряхнул из печи всё лишнее, заодно научив меня таким словам, как «топка», «зольник» и «колосник», бодро соорудил из дров что-то вроде избяного сруба, добавил щепы. Похлопал себя по карманам – на фланелевой рубашке их было нашито сразу три, и все на кнопках, – достал коробок спичек.
Сверкнуло.
– Видите? Пламя не тянет.
Огонёк колыхался перед открытой дверцей. Дима затушил его о совок.
– Поддувало у вас почти закрыто.
Он что-то такое дёрнул и снова зажёг спичку – теперь огонёк тянуло внутрь. Дима завёл руку глубже в топку, пламя лизнуло щепу, язычки пламени заплясали по её соседкам.
Это было красиво. Потом Дима закрыл дверцу.
– Через часик можно немного прикрыть. Не до конца только, до середины. Хорошо?
– Да. Спасибо большое… Дима. Может быть, чаю вам? У меня байховый, из города.
– Чаю? – Он широко зевнул; чудо, что не выломал челюсть. – Спасибо, Наталья Алексеевна. Но я всё-таки спать.
– Конечно… конечно. А вы откуда ночью?..
– К Надьвитальне вызвали, это ферма здесь к югу, у дочери температура поднялась. Ничего серьёзного.
У меня на лице, наверное, было написано, что я не очень-то понимаю. Дима вздохнул и сказал:
– Я здешний фельдшер. Если что – заходите.
– О. Спасибо.
– И это… как соберётесь печь топить сами, тоже позовите. И с поддувалом, знаете… вы лучше не трогайте ничего, я к вам перед службой зайду. Хорошо? А то печь – такое дело. Оно и несложное, и угореть можно. Дымоход-то здесь почистили?
– Не знаю.
– Вот и я не знаю. В общем, вы пока не трогайте. Я зайду.
И он снова зевнул, так же широко, как в прошлый раз. Потом снова пожал мне пальцы – да и ушёл.
🜛🜛🜛
Дима не обманул: действительно зашёл около десяти с четвертью. Едва ли он мог успеть как следует выспаться, но вид имел бодрый и свежий, и к тому же нарядился в зелёные вельветовые штаны, свитер домашней вязки и полупальто.
Дневной свет подчеркнул наметившиеся в уголках глаз морщинки-лапки, и я засомневалась: может, тридцать ему всё-таки есть. Так или иначе, мой новый знакомый был воцерковлен, но не посвящён, говорил басом, много смеялся и достойно наставлял меня в деле обращения с печью, а ещё слазил на крышу по каким-то загадочным надобностям и наполнил бак для нагрева воды. От крана до печи было три шага, то мне пришлось бы набирать по полведра, взбираться с ними на табуретку и надеяться, что силёнок хватит перевернуть ведро. А Дима, хотя и не выглядел особым атлетом, тягал воду с лёгкостью.
– Шланг вам нужен, – он недовольно покачал головой. – Накрутить на кран и бросить внутрь, чтобы без вёдер. Тут даже крюк есть, видите? Это шланг придержать, чтобы не вырвался и не залил тут всё.
– Я поищу, – кивнула я.
Дима вызвался помочь, и шланг мы действительно поискали. Но бывшая хозяйка была, по словам моего соседа, той ещё барахольщицей, а перед моим приездом дом как следует вычистили – и вместе с содержимым полок на веранде, ныне совершенно пустых, сгинул и шланг.
– Здесь есть, наверное, магазин?
– Конечно. Татьяна держит, первый дом на Пресной улице. Там и продукты, и хозяйственное. Я вам покажу после службы.
После службы мне следовало поговорить со служительницей, предложить ей свою помощь, попросить показать кладбище. Но все эти дела, откровенно говоря, могли и подождать, а вот таскать вёдра от крана к печи мне совершенно не хотелось. Ещё в списке первоочередных дел значился вопрос пропитания: сегодня я завтракала вчерашним хлебом. В моём распоряжении было два мешка картошки, овёс и даже солёные грузди. Хотелось бы добавить к ним яйца, творог и котлеты, но такой роскоши, как холодильник, в доме не обнаружилось.
Поэтому я кивнула снова:
– Спасибо.
– Да не за что, – он развёл руками и разулыбался. – Идёмте? Как раз к полудню будем в церкви.
– Да, конечно. Конечно.
В отличие от Димы, я наряжаться не стала. Постулат предписывал посвящённым надевать парадные одежды с символическим шитьём, но касалось это в первую очередь тех, кто вёл службы или участвовал в таинствах. Здесь же я была скорее прихожанкой, и потому позволила себе простые тёплые штаны, водолазку и пальто с пушистым шарфом.
– Вам бы валенки, – сказал Дима, галантно подавая мне руку на крылечке. – У вас ведь наверное нет?
– В ноябре?..
– Да и в ноябре тоже, – он пожал плечами. – Как снег ляжет, вы в городских сапогах здесь не находитесь.
– А калоши если поверх?
У Димы было очень говорящее лицо с выразительной мимикой. Сейчас он промолчал, но всё его отношение к калошам зимой в Дивноводном было написано ярче и чётче, чем меню в нашем семейном ресторане.
– Дело ваше, – миролюбиво сказал Дима тем самым тоном, каким церковный наставитель соглашался с тем, что у прихожанина всегда есть возможность совершить грех.
А я сделала себе заметку: валенки стоит купить.
От дома на Солёной улице до церкви было около получаса пути прогулочным шагом. Конечно, дорогу я нашла бы и сама – вот уж куда посвящённая может выйти даже из глухой чащи, так это к церкви, – но идти с провожатым было, конечно, интереснее, тем более что Дима оказался приятным собеседником. Он держался вежливо, но без лишнего подобострастия, какое бывает свойственно людям при общении с представителями Ордена. Ещё он не задавал лишних вопросов, не болтал попусту и охотно рассказывал обо всём, о чём я спрашивала.
– Почему Солёная? Есть Пресная, есть Солёная. Ключи какие-то?
– Не знаю, – он лениво почесал бороду. – Это давно, ещё со времён моей бабки. Может, тогда что-то и было такое, но с тех пор павильоны отстроили. Многое поменялось.
– А вы, получается, местный?
– Ну, конечно.
– Но фельдшер?
– Выучился в городе, вернулся. Смотрите, Солёная упирается в Крайнюю улицу. От Крайней, если видите, отходят улочки, там везде будут тупики вроде нашего. Здесь почти все местные. Если нужно в центр, в гостевое Дивноводное, то это вниз по дороге до самого конца, как раз к церкви, и оттуда к западу.
Я кивнула. Церковь я отсюда чувствовала очень хорошо, гораздо лучше, чем загадочное Димино «вниз». С моей точки зрения улица Крайняя была довольно-таки ровной.
Я оглянулась, чтобы запомнить, как выглядит поворот на Солёную. Место было не самое приметное: заборы как заборы, кусты как кусты, на углу – синее пятно колонки, но мало ли в Дивноводном колонок? Табличками с адресом утруждали себя далеко не все хозяева, кое-где были только номера, да и те написанные мелом на почтовом ящике.
– Вон там, – Дима махнул рукой в противоположную от церкви сторону, – через пару домов будет заяц. Если пройдёте дальше, сразу на него наткнётесь.
Я прищурилась, но отсюда зайца было не разглядеть. Дима, по всей видимости, питал какую-то слабость к зайцам, но если заяц всегда в одном и том же месте – едва ли он живой, верно? Рисунок, может быть. А рисовать зайцев в нашей стране не воспрещается.
– Улица Пресная, – подсказал Дима через несколько минут пути. – Магазин во-он там.
У магазина не было вывески, но и забора перед домом – в отличие от соседних, – не было тоже, а на открытой веранде были развешаны ткани, очевидно на продажу. Во дворе спала большая мохнатая собака.
– Пса не бойтесь. Без хозяев он пустить не пустит, но и кусать не станет. Он здесь уже продавцом может работать.
Я рассмеялась:
– И сдачу считать?
– Так на счётах если, много ли ума…
Дима снова улыбнулся. У него была открытая, тёплая улыбка. А ещё он не был женат: отсутствие кольца на пальце в случае с работником медицины могло ни о чём ещё и не говорить, но женатые мужчины не улыбаются вот так служительницам Ордена.
Я не могла пока решить, нравится мне это или нет.
🜛🜛🜛
С дороги церковь Дивноводного выглядела хорошенькой, как пряник в глазури. На площадь выходил аккуратный белёный фасад, с мозаиками и высокими узкими окнами, увенчанный скруглённым шатром крыши со знаком на вершине: квадрат, вписанный в круг, – всем ясный знак Божественного Плана. Посвящённые использовали более сложные символы, но простым людям довольно этого, как в быту для благословения достаточно начертить двумя раскрытыми ладонями круг по часовой стрелке, левой рукой рукой с шести до двенадцати, правой с двенадцати до шести. За годы в Ордене я почти забыла, как это делается, и в дверях повторила за Димой.
Как посвящённая, я сама даже перед пугающей печью рисовала другие знаки.
Внутри церкви обнаружилось небольшое квадратное помещение, в котором какой-то мальчишка торговал с самой простецкой школьной парты свечами. Стены над ним были любовно расписаны рыбами, серебряными и цветными, весьма изящными – кажется, похожую я видела на флюгере на доме напротив. Наверное, это был какой-то местный символ.
Запас свечей был выложен здесь же, в высоком, до самого потолка, резном шкафу с прозрачными дверцами. Я прищурилась: убранство богатое, на росписи и ручках позолота, и свечи, как полагается, литые, квадратного сечения – но кривоватые, явно не купленные в мастерской Ордена, а сделанные на месте.
Это, впрочем, не возбранялось. Большой ящик для пожертвований – с табличкой «На храм» – тоже ничем не противоречил Учению. А вот то, что внутренние двери открывались не в парадный зал, а во что-то вроде сарая для лошадей, сложно было назвать правильным.
– Старая церковь обрушилась, – вполголоса пояснил мне Дима. – Лет десять назад.
– Обрушилась?
– Прямо во время службы, четыре человека погибло. Врата и свечную восстановили, а это всё временное.
«Временное», очевидно, стояло здесь уже десять лет: на месте зала служения местные возвели деревянное прямоугольное помещение с торчащими здесь и там колоннами-брёвнами. Хотя прихожане постарались придать ему должный вид – стены завесили тканями, над алтарём разместили картины и зеркала, полы начищены до блеску, здесь и там резьба, – потолок был слишком низок для такого большого помещения и давил на плечи. Алтарь выглядел достойно, парадно, а вот вместо скамей в зале стояли разномастные стулья. Те, что я успела тронуть, слегка качались.
