Текст книги "Развод в 44. Я отомщу (СИ)"
Автор книги: Юля Шеффер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)
Глава 52. Пазл
Я подъезжаю к дому уже в темноте, уставшая и будто опустошенная. В машине тихо играет радио, но я почти не слышу слов – голова гудит от накопившегося напряжения, а мысли глушат все посторонние звуки.
Встреча с адвокатом, на которую я поехала сразу после тошнотворного разговора с Невоструевым, прошла не так, как я рассчитывала. Я хотела услышать какой-то совет, хоть что-то конкретное в этом болоте неопределенности. Но беседа с Петром Валерьевичем не дала мне ни успокоения, ни четкого ответа – все будет зависеть от судьи.
От Алисы.
От того, насколько сильны мои аргументы, чтобы доказать, что со мной ребенку будет лучше. Доказать, не открывая всей правды о своем противнике.
И от того, хватит ли мне слов, чтобы убедить Алису, что я люблю ее. Что она важна мне, а я все еще, несмотря ни на что, нужна ей.
На вопрос, как высоки мои шансы выиграть завтра, он ответил обтекаемо:
– Шансы есть всегда. У вас, как у матери, есть свои очевидные козыри. Но и мнение девочки, учитывая ее солидный возраст, будет иметь очень серьезный вес при принятии судом решения. При прочих равных оно обеспечит перевес. И если бы мы могли использовать все, что знаем о его незавидном финансовом положении… это бы очень помогло.
И если раньше я была против того, чтобы трясти при всех его грязным бельем, после сегодняшнего «непристойного» предложения моя категоричность резко подсдулась.
Я пообещала подумать над этим до утра и сказать ему ответ до слушания. Нужно все взвесить. Это непростое решение. Если мы растопчем отца на глазах Алисы, она может возненавидеть меня еще больше, а это не то, чего я добиваюсь. Нужно найти баланс…
Погруженная в эти мысли, я паркуюсь недалеко от подъезда. Выключаю фары, выхожу из машины, хлопаю дверцей и только тогда вспоминаю про пакет с едой на переднем пассажирском – заехала по пути в супермаркет, потому что ужина дома нет, а я не ела с завтрака. В середине дня созерцала рожу Невоструева, а она не способствует аппетиту…
Забрав пакет, иду к подъезду. И едва не спотыкаюсь о бордюр, увидев знакомую фигуру на лавочке. Сердце, сделав кульбит, замирает, и я тоже.
Алиса.
Внутри все сжимается. Что она тут делает? Ее отец прислал? Будет просить спасти его, дать ему денег? Или…
Но приглядевшись к ее позе, как-то сразу понимаю, что ее привело сюда что-то другое. Что-то… непонятное. Дочь выглядит не как обычно, в ней нет ни привычной дерзости, ни вызова всему миру и мне в первую очередь. Она без наушников, в руках нет телефона и вообще, она кажется какой-то… смиренной. Или испуганной – сидит, руки на коленях, вся съежилась, будто в ожидании приговора или наказания... И даже взгляд, который она поднимает на меня, кажется затравленным. Мне даже видятся в нем слезы…
У меня сразу тянет в районе левой груди.
– Ты… – я делаю шаг к ней. – Ты меня ждешь?
Она кивает, и мне становится по-настоящему страшно за нее. Что бы ни случилось, что бы она ни хотела сказать, это должно быть очень важно. Настолько важно, что она как-то узнала, где я живу, пришла сюда и ждала меня. Хотя могла просто позвонить…
– Идем, – говорю я, сглатывая панику, – идем домой.
Алиса встает с лавочки медленно, как будто силы ее на исходе, и идет рядом, молча. Ничего не говорит и не смотрит на меня ни в лифтовом холле, ни в лифте, ни когда мы заходим в квартиру. Я ощущаю напряжение в каждом ее движении, в каждом вдохе и смыкании век – она вся как натянутая струна. И я «натягиваюсь» тоже.
– Алиса, что случилось? – спрашиваю, когда она проходит и садится на край дивана.
– Я слышала твой разговор с папой, – говорит она после длинной паузы, когда я почти была готова задать свой вопрос повторно. – Сегодня. Я была в кафе, мы с Лизкой ели пасту на втором этаже. Она первая увидела вас. Случайно.
Я стою напротив, замерев. Даже не дышу. То, что я чувствую сейчас, – не страх, не паника, не удивление. Это... все сразу. И сильнее всего – боль. Потому что она слышала.
– Что… ты слышала?
– Все, – ее губы плотно сжаты, а взгляд устремлен в окно.
Плечи высоко подняты, как у человека, который попал под ледяной дождь и никак не может согреться.
У меня перехватывает дыхание. Говорить тяжело, но я заставляю себя.
– Алиса… девочка моя… Я… мне жаль, что ты это услышала. Но…
– Нет, не надо, – она резко поднимает глаза на меня, голос срывается. – Не оправдывай его! Он предал меня! Он…
Она вдруг сдувается. Гаснет так же резко, как только что вспыхнула. Как будто держалась из последних сил, и все же сломалась.
– Я захотела отомстить ему, – говорит уже тише, почти шепотом. – Чтобы он ответил. Чтобы пожалел. Чтобы ему было так же больно, как и мне.
Ее слова выбивают у меня воздух из легких. Я вдохнула, а выдохнуть нечем. Совсем. Видеть ее такой невыносимо. Я должна что-то сказать, должна утешить ее. Как-то…
– Алиса… – запинаюсь, но все же заставляю себя продолжить: – Месть – это не выход…
Она не слушает. Продолжает рассказывать, глядя куда-то на ножку стола.
– Несколько дней назад… я рылась в бумагах в его кабинете, искала код от сейфа, – без тени стеснения признается она. – Мне нужны были деньги, а он не давал. Сказал, что я слишком много прошу. И я нашла бумагу. Копия показаний какой-то тетки…
Она не успевает договорить, как я уже понимаю, что это за бумага. Первая реакция – удивление. Откуда у Андрея показания Ирэны? Я не давала их ему, даже не показывала, только упоминала, что они существуют… Но догадка приходит быстро – вот как, скорее всего, адвокат добился подписания им отказа от фирмы. Наверняка Яшкин поделился с ним информацией и копией. Они же вместе работают…
А еще через секунду меня прошибает потом. В голове вдруг складывается пазл – Алиса хотела отомстить отцу, у нее был на него компромат, а теперь она сидит на моей лавочке, испуганная и… виноватая. Значит, она...
– Алиса, – спрашиваю я медленно, едва слышно – горло сдавило в страхе. – Что ты сделала с этой копией?
Она отвечает не сразу. Пауза кажется такой долгой, а напряжение таким сильным, что еще чуть-чуть, и я потеряю сознание.
Она заговаривает внезапно и поразительно спокойно. Что пугает еще сильнее.
– Я решила отнести ее в полицию.
Земля под ногами покачивается, как будто только что сошла с орбиты. Я хватаюсь за край стола. В голове за одно мгновение проносится, чем это может грозить мне – не Андрею, а мне, учитывая, что украденные деньги теперь у меня. И если полиция заинтересуется показаниями и возбудит уголовное дело…
Я, что, сяду вместе с ним?..
Глава 53. Слезы
Замерев в ужасе, я стою, будто приросла к полу, и не могу пошевелиться. Даже моргнуть. Только гляжу на нее – мою дочь, мою маленькую и такую сломанную подлым предательством отца, что сердце заходится от боли за нее.
И за себя, ведь ее мстительный порыв, ударив по Невоструеву, отрикошетит в меня. Отрикошетит так, что мало мне не покажется.
В голове белый шум, в котором глухо бьется всепропальщицкая мысль – это конец. Мне конец.
Если Алиса действительно отнесла компромат на отца в полицию, страшно представить, что начнется.
Уголовное дело? Допросы, проверки, очные ставки?..
В показаниях мое имя никак не фигурирует, но это отнюдь не гарантирует, что оно не всплывает позже. Одними показаниями Салтыковой в полиции не ограничатся, будут раскручивать историю и, конечно, выйдут на меня.
Ни Ирэна, ни – тем более – Невоструев не станут меня покрывать. Зачем им это?
Наоборот, они с радостью укажут на меня, если не как зачинщицу, то как того, кто получил выгоду от их грязных махинаций. И что я таким образом лишь не хотела позволить бывшему воплотить в жизнь свои планы по оставлению меня дочерей «без трусов», никто во внимание не примет. И слушать меня не станет. Разве что соседки по камере… Там, наверное, котируются подобные истории…
Столько всего успевает пронестись в мозгах, я уже вижу себя в тюремной одежде, почему-то оранжевой – всему виной американские фильмы, – пока сознание вдруг не переключается на более подходящую мысль – что с этим делать. Можно ли это остановить? Исправить?..
Ответ приходит быстро – надо звонить Алексею. Даже если он не может помочь, он должен знать, ведь тоже участвовал в этом, а значит, тоже под угрозой. В отличие от меня от встречался с Ирэной лично.
И Петру Валерьевичу. Адвокат мне нужен сейчас даже сильнее, чем при разводе. Если уголовка, конечно, его профиль…
Я настолько увлекаюсь своими душеспасительными мыслями, что даже не сразу замечаю, что Алиса вновь говорит. Паника в моей голове полностью глушит внешние звуки, но я вижу, что губы дочери двигаются, и заставляю себя прислушаться к ней. Она пережила ужасное предательство, я нужна ей сейчас. Со своей проблемой разберусь позже. Сначала Алиса.
– … сидела там, ждала, когда меня вызовут. А потом мимо меня проволокли какого-то дядьку с заломленными назад руками. Он кричал и матерился, и я… испугалась. И как будто очнулась.
Мое тело будто обмякает. Я не сразу осознаю, что снова дышу. Только когда ощущаю, как воздух обжигает горло. Я выдыхаю медленно, с дрожью, будто сбросив с плеч паллет кирпичей – отпустило.
– Вдруг подумала, что мало что понимаю в таких делах и могу сделать только хуже. Решила, что сначала должна рассказать все тебе. И пришла, – заканчивает она, глядя в пол у своих ног.
Отлепившись от стола, я обхожу его, присаживаюсь рядом и прижимаю дочь к себе. Шепчу, пряча лицо в ее волосы.:
– Ты все правильно сделала. Ты молодец, Алис…
Она не отвечает, но и не отталкивает меня. Более того – кажется, впервые за много месяцев обнимает меня в ответ и прижимается сама, еще крепче. Сжимает мои плечи и утыкается лицом в мой джемпер. Всхлипывает. Тихо, сдержанно, будто не хочет расплакаться, но и держать все в себе больше не может.
– Прости, мам… – выдыхает она между всхлипами, и голос ее дрожит. – Прости, что была такой… глупой. Грубой и слепой. Несправедливой. Я так часто говорила тебе гадости, постоянно злилась на тебя. А ты… ты все равно…
– Тсс, тише, – успокаивающе глажу ее по спине, по голове. – Это все уже неважно. Все уже прошло, Алис.
– Я просто… я… – не замолкает она, хоть и не может говорить, не может подобрать слова, но они и не нужны.
Мне и так все ясно.
Кто из нас не ошибается в свои четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать – кто?..
– Я думала, что ты любишь меня меньше, что твоя любимица Аня, а я… А папа… Мне казалось, он любит меня, действительно любит. И понимает. А оказывается… Почему я ничего не видела?! – она, отстранившись, смотрит на меня заплаканными глазами и лицо уже покраснело от слез.
Тушь размазалась, черные струйки стекают на подбородок и по шее скатываются в ворот белоснежного свитера. Я беру свою девочку за руку и веду к раковине, где умываю, как раньше, когда она была маленькой. Только так можно было успокоить ее и остановить слезы.
Это работает и сейчас. Вытеревшись полотенцем, она, судорожно вздохнув, смотрит на меня уже без всхлипов.
Видя, что ее истерика прошла и теперь она услышит то, что я скажу, я беру ее за плечи с двух сторон и, глядя в глаза, твердо произношу:
– Я люблю тебя, Алиса. Очень-очень люблю, слышишь? Не меньше, чем Аню. И всегда любила. Ты поняла?
Она кивает.
– Я тоже тебя люблю, мам, – ее голос снова срывается и я, качая головой, тшикаю. Она делает паузу, медленно вдыхает. – Я просто не умела этого говорить. И все делала наоборот…
Я снова обнимаю ее. Молчу, давая ей выговориться. Пусть выпустит все: боль, злость, стыд – пусть все уходит. Я приму их в себя, в свои руки, в сердце. Я справлюсь. Главное, что она здесь.
Моя девочка снова со мной.
И теперь уже навсегда.
– Хочешь, позвоним Ане? – спрашиваю, заглядывая ей в лицо. – Обрадуем ее?
Алиса вскидывает глаза, и на лице появляется почти детская улыбка – робкая, радостная.
– Да, давай.
И сама включает воду, чтобы смыть остатки своей грусти.
Я пока беру телефон и пытаюсь дозвониться до старшей дочери.
– Привет, мам! Ты как чувствуешь. Я как раз о тебе думала… – она осекается, потому что в этот момент в кадре появляется улыбающаяся Алиса. – Ну слава Богу! – восклицает Аня.
– Ты, что, знала, что она придет ко мне? – удивляюсь я, глядя в камеру.
– А как, ты думаешь, она узнала, где ты живешь? От меня, конечно! – важничает старшая.
Алиса поддакивает:
– Да, я звонила Нюрке.
Только сестре Аня разрешает называть ее Нюркой. Для остальных эта форма ее имени – табу.
– В общем, мы помирились, – сообщает Алиса и смотрит на меня, ожидая подтверждения.
– Помирились, – гордо отвечаю я, чувствуя, как срывается голос.
– Люблю вас, дурочки, – бурчит Аня, глаза которой тоже на мокром месте. – Вы даже не представляете, как я рада, что вы вместе.
– Мы тоже, – говорим мы с Алисой в один голос.
Экран слегка дрожит, потому что руки мои трясутся от эмоций. Но это хорошие эмоции. Правильные.
Надеюсь, дальше нас ждут только такие.
Глава 54. Поддержка
– Ну что, готова? Не нервничаешь? – спрашиваю у сидящей рядом Алисы.
– Нет, – отвечает уверенно, даже немного резко. – Пойдем и сделаем это. Хочу поскорее все закончить.
Я киваю с ободряющей улыбкой, хотя внутри меня что-то дрожит. Мы одновременно открываем двери машины, выходим и направляемся к зданию суда. Она чуть опережает меня, я иду на шаг сзади. Гляжу, как напряжена ее спина, как решительно расправлены плечи и сжаты губы. В моей девочке сейчас больше зрелости, чем во многих взрослых – в ее отце, например.
Мы почти подходим к ступеням, когда я невольно замедляюсь. Сердце сбивается с ритма. Перед входом стоит Яшкин.
В длинном пальто, с руками в карманах, спокойный и уверенный, как обычно. Взгляд его падает сначала на меня, и сразу на Алису. Он явно не ожидал увидеть нас вдвоем, вместе, но удивление никак не отпечатывается на его лице, оно все так же непроницаемо.
– Доброе утро, Ксения, – кивает он, потом чуть склоняет голову в сторону Алисы.
Я чуть напрягаюсь, ожидая грубости от своей своенравной дочери, но она спокойно встречает его взгляд и, к моему удивлению, кивает в ответ. Без ухмылки, без колкостей – как взрослая. И, не говоря ни слова, проходит внутрь.
Я же остаюсь на крыльце, чувствуя, как напряжение приобретает совсем иной окрас. Менее тревожный, но не менее волнующий.
– Поздравляю, – говорит Яшкин, обозначив улыбку. – Вы, я вижу, помирились с дочерью.
– Да, – кивок получается скованным – слишком много эмоций. – Моя дочь снова со мной.
– То есть исход суда уже предрешен? – это звучит не как вопрос, а как констатация факта, но я не спешу соглашаться – кто знает, что приготовил для нас Невоструев…
– Надеюсь. Дождемся официального объявления. А вы… почему здесь?
Этот вопрос мучает с той секунды, когда я его увидела – зачем он пришел?
Алексей отвечает не сразу. Но взгляд не отводит, даже наоборот – будто смотрит в самую суть. Я чувствую, как этот пронзительный взгляд проникает мне под кожу.
– Потому что подумал, что вам может понадобиться поддержка, – наконец говорит он.
Меня сносит этим ответом. В нем вроде ничего такого и одновременно так много всего. Он подумал обо мне. Обо МНЕ. О том, что мне будет тяжело смотреть, как дочь выбирает отца, отказываясь от меня. И он пришел поддержать. Просто и так громко.
Я чувствую себя так, будто падаю с высоты. Нет, не физически, а где-то внутри. Что-то резко срывается вниз, в живот, и там разливается чем-то теплым и тревожным, как первый глоток крепкого вина натощак.
Мне хочется отвернуться, отвести глаза, не подать виду, как повлияли на меня эти слова. Но не получается. Щеки вспыхивают, будто я снова девочка, которая нашла на своей парте записку с признанием.
– То есть все же есть что-то, чего ты не знаешь? – усмехаюсь, стремясь свести все к шутке.
Глупо, но надо как-то спрятать румянец.
– Есть. Но узнать очень бы хотел, – отвечает он быстро и очень серьезно.
И взгляд его, устремленный на меня, такой многозначительный, что я снова падаю.
Сердце замирает. Потом начинает стучать громче. В его фразе есть что-то... большее. Я чувствую, что он сказал совсем не то, что я услышала. Или наоборот – именно то…
И именно поэтому я не знаю, что ответить. Кажется, я просто краснею еще сильнее и... молчу. А он, конечно, считывает, что я уловила его скрытый смысл. Или исказила его.
Молчание затягивается, нужно что-то говорить или уходить. Но я не могу решиться ни на то, ни на другое, и тут из-за угла здания появляется Андрей.
Он идет быстро, почти злобно. Хмурый, напряженный. Его взгляд скользит по мне, перескакивает на Алексея и застывает на нем с явной неприязнью. Но тот отвечает таким взглядом, что Невоструев сразу отводит глаза.
Трусливо и униженно.
– Если ты опоздаешь на слушание, мы начнем без тебя, – бурчит он мне и, не дожидаясь ответа, проходит внутрь.
Я все еще чувствую взгляд Яшкина на себе.
– Мне пора, – говорю, не глядя на него.
– Удачи вам, Ксения, – желает он и открывает мне дверь.
Я благодарю кивком и прохожу в здание суда. Он идет за мной, но не со мной. В груди все еще горячо от его слов. Но я смотрю вперед, на дочь, которая ждет меня.
Она разглядывает его с интересом, а потом хмыкает себе под нос, будто поймала нас на чем-то. Я понимаю, что снова заливаюсь краской смущения. Черт!
– Это частный детектив, он мне помогал, – тороплюсь объяснить ей, кто он и почему здесь.
– А я ничего не спрашивала, – говорит она с такой хитрой ухмылкой, что мне хочется одновременно смеяться и сквозь землю провалиться.
Улыбаюсь, качая головой. Но на сердце тепло. От того, что мы снова можем шутить друг с другом.
Наконец нас приглашают в зал. Я выдыхаю и, входя в дверь, которую вновь придерживает для нас Алексей, останавливаюсь, вспомнив:
– Алексей, мне нужно кое-что вам сказать. Не уходите, пожалуйста, после слушания.
– Конечно, – кивает он.
Иду к своему месту следом за Алисой, продолжая ощущать его взгляд на себе.
Машинально обвожу взглядом зал, переглядываюсь с Алисой. На Андрея не смотрю – мне хватило его убийственных взглядов.
Судья зачитывает требования моего иска и того, что встречно подал Невоструев. Соглашается, что условия для проживания несовершеннолетнего у обеих сторон примерно равны – никаких преимуществ в бытовом или материальном плане.
И тогда звучит вопрос, которого еще вчера я боялась больше всего, но и сейчас сердце почему-то екает:
– Алиса Андреевна, с кем из родителей вы предпочли бы остаться?
Секунды превращаются в вечность. Я слышу, как в груди стучит сердце. Алиса встает и смотрит прямо на судью.
– Я хочу жить с мамой. Только с ней. С отцом у нас очень плохие отношения с недавних пор. И если меня оставят с ним, я просто сбегу.
Я едва не подпрыгиваю на скамейке. Оборачиваюсь на Петра Валерьевича, опасаясь, что ее заявление может повредить благополучному исходу. Но решение судьи закономерно:
– С учетом выраженного желания несовершеннолетней, ее возраста и достаточной степени осознанности, суд постановляет определить место жительства Алисы Андреевны с матерью. Встречи с отцом – по предварительной договоренности и исключительно по желанию несовершеннолетней. В случае несогласия – только в присутствии матери, до наступления совершеннолетия.
Дальше я почти ничего не слышу. Мозг, оглушенный, фиксирует только самое главное. Все. Это конец. Нет, не конец – начало. Новое, но такое правильное.
Когда все закончено, тянусь к дочери, и она сама кидается мне на шею. Мы обнимаемся, и я даже не вижу, как выходит из зала Невоструев.
Бог с ним…
Когда мы выходим на улицу, я выпускаю ее руку.
– Иди в машину, хорошо? Я догоню через минуту.
А подойдя к ожидающему на том же месте Алексею, говорю взволнованно:
– Мне нужно рассказать вам, почему Алиса вернулась ко мне. Это важно.
Глава 55. Настоящее
– Согрелись? Так лучше? – голос Алексея звучит тихо, ниже обычного, словно в этом уютном, слегка парном пространстве кофейни он бережно регулирует громкость, чтобы не спугнуть эту новорожденную, хрупкую теплоту между нами.
Я киваю, прижимая ладони к горячей чашке. Они все еще чуть дрожат, но уже не от холода, а от накативших эмоций. От серьезных решений, непростых откровений, от чувства опустошенности и одновременно какого-то нового, странного покоя внутри.
– Да. Лучше, – отвечаю. – Спасибо, что затащили меня сюда.
Он лишь слегка улыбается, но мне кажется – нет, я уверена, успев кое-что понять об этом человеке, – что понимает он больше, чем я озвучиваю. Как понял сразу, что я замерзла, несмотря на то что на все его вопросы и предложения зайти куда-нибудь, чтобы согреться, я энергично отнекивалась, уверяя, что мне не холодно, и я готова и дальше бродить по улицам.
Глупо, конечно.
Уже через полчаса нашей неспешной прогулки по набережной я едва ощущала пальцы на руках, и сколько ни прятала их в рукава – перчаток на мне, конечно же, нет, ведь я приехала на машине, – это не спасало. Щеки пылали от ветра, губы онемели и наверняка посинели... Но признаться в этом я почему-то не могла. Мне казалось это проявлением слабости, а я хотела казаться сильной. Несгибаемой. Потому что признать слабость – значит признать, что мне нужна забота. А я так привыкла держаться.
И он больше не спрашивал. Но когда мы поравнялись с очередным кафе, просто завел меня внутрь. Без лишних слов и споров. Решительно. По-мужски.
Он улыбается уголком губ, не отводя взгляда. Я чувствую, как тепло от кружки постепенно растекается по ладоням, но от его взгляда мне становится куда горячее.
– Вот почему я все это вам рассказала, – говорю я, отводя глаза. – Решила, что вы должны знать и на всякий случай были готовы. Алиса теперь вряд ли кому-то расскажет, – торопливо добавляю, чтобы он не думал, что подвоха стоит ждать от нас. – Но... нет ли угрозы от Невоструева или от Салтыковой?
Я замолкаю. Говорить это вслух страшно. Признаваться в своих опасениях – еще страшнее. Но этот страх не должен помешать мне защитить тех, кого мне хочется защищать.
– Угрозы кому? – уточняет он негромко.
Почему-то смутившись, отвечаю быстро:
– Мне и… вам, – заканчиваю почти шепотом.
И сама же проклинаю себя за этот интонационный сбой. Так это прозвучало даже хуже. Еще более неоднозначно, более лично…
Алексей наклоняется ко мне. Его движения неторопливы, осознанны. Кладет ладонь поверх моей – я вздрагиваю, но не отнимаю руки. Только, хлопнув веками, поднимаю взгляд на него.
– За меня вам бояться не нужно, Ксения. Никогда, – произносит он тихо.
Он не улыбается и говорит это так, будто клянется.
– А вот переживать о вас… и заботиться – это уже, простите, моя привилегия.
Я смотрю на его пальцы, лежащие поверх моих, и чувствую, как кровь стучит в висках. Краснею, конечно. Опять…
Ну почему это стало моим постоянным состоянием в его присутствии? И как он это делает – всего парой слов, одним прямым взглядом?
Но в этот раз не избегаю контакта. Потому что это… очень по-настоящему. И я давно не ощущала себя настолько в безопасности. Даже с близкими, даже в семье такого не чувствовала, а сейчас да.
И я тоже не хочу спугнуть это почти забытое чувство.
– Я… я просто не могу допустить, чтобы вы пострадали из-за меня. Из-за того, что помогали мне.
– Посмотрите на меня, – просит Алексей.
Я поднимаю глаза. Медленно. Вдох замирает в горле, как всегда в такие моменты – когда он смотрит на меня вот так, будто видит не мое лицо, а что-то гораздо глубже.
– Я не пострадаю. И вы тоже. Забудьте обо всем, что случилось. Это никогда не повторится и никогда не напомнит о себе. Ни господину Невоструеву, ни госпоже Салтыковой невыгодно угрожать нам – это они в наших руках, а не мы в их.
– Но если бы Алиса написала заявление, им бы нечего было терять и…
– Они бы никогда не вышли на меня, и у них точно нет ничего против вас. Эта история больше не должна вас беспокоить. Обещайте мне, Ксения.
– Обещаю.
Алексей убирает руку – не сразу, не резко, а будто продлевая прикосновение на пару лишних секунд. И в этот момент мне ужасно хочется не отпускать его пальцы. Я бы предпочла, чтобы он оставил свою ладонь, чтобы я просто чувствовала ее, держала ее и держалась за нее. Потому что я вдруг понимаю – я давно ни за кого не держалась. Только за себя.
– Спасибо, – шепчу.
И отворачиваюсь к окну, потому что глаза предательски щиплет. Не от слез – я же держусь. Просто внезапно накатывает усталость. Эмоциональное выгорание, как любят называть это психологи. Когда ты все еще дышишь, ходишь, говоришь, но внутри все покрыто пеплом.
Я пытаюсь сосредоточиться, пытаюсь не позволить себе потеряться в его глазах, в его голосе… в том тепле, которое он без спроса принес в мою жизнь. Спокойно, словно так и должно быть. Словно всегда был где-то рядом – просто ждал, пока я позволю.
– Я сегодня смотрел на вас возле суда и в зале, и не мог поверить, что это та же женщина, которая пришла ко мне – отчаявшаяся и отчаянная. Сейчас вы… совсем другая.
– Я та же, – вздыхаю. – Просто… тогда мои близкие были против меня. И я чувствовала, что проигрываю по всем фронтам. Сейчас… – сглатываю, – я больше так не чувствую.
– Нет, Ксения, вы другая. Но в вас есть то, что не изменилось: вы – настоящая.
Вновь сглатываю.
Сердце глухо грохочет в груди – слишком много всего уже сказано вслух и показано без слов. Я не уверена, что готова все это принять. Но не уверена и в обратном – что смогу отпустить или оттолкнуть.
– И что это значит? – спрашиваю, затаив дыхание.
– Что вы умеете любить. Что боретесь за своих. Что не предадите. А если любите, то всерьез. И наотмашь. И что боитесь любить.
Он прав – я боюсь. До судорог, до головокружения. Потому что знаю, что могу отдаться чувствам полностью. А если меня предадут, не переживу. Не в этот раз.
Я не успеваю ничего ответить – официант подходит с десертом. Два ванильных чизкейка, заказанных «на автомате».
Мы не притрагиваемся к ним. Сидим, и время будто застывает.
– Не бойтесь, Ксения, – хрипло говорит он, вновь накрывая мою ладонь своей. – Позвольте себе быть счастливой. Для разнообразия, – он улыбается.
– Может, когда-нибудь, – отвечаю ему тем же. – Пока мне трудно снова доверять.
Он смотрит на меня в упор, долго, пристально, невыносимо.
– Я подожду, – произносит серьезно.
И это вновь звучит как обещание.
– Просто позволь мне быть рядом, – добавляет, сцепив наши пальцы в замок. – И не только сегодня.
Я киваю медленно, будто загипнотизированная его взглядом. А когда наваждение проходит, улыбаюсь, крепче сжимая его пальцы:
– С вами опасно, Алексей Яшкин.
Он отвечает шепотом:
– Зато интересно.




























