Текст книги "Вейская империя (Том 1-5)"

Автор книги: Юлия Латынина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 101 страниц)

– Брат хотел заманить вас в ловушку, в ущелье – засада.

– Видно, эта сволочь и в самом деле торговала зерном! – воскликнул тысячник Шемад.

Даттам кинулся в Анхель, но было уже поздно: на пути столкнулся с бегущими повстанцами. Баршарг, увы, спрятал иглу в вате! Заманил Нейена в свой город, перерезал его людей, переодел солдат в их одежду и в ту же ночь на рассвете с безумной дерзостью проник в Анхель.

И надо же было такому случиться, что именно в эту ночь в Анхель пришли храмовые баржи с рисом.

Некоторые потом говорили, что Рехетта заранее через своих маленьких человечков знал, что Баршарг – изменник, и хотел погубить Нейена и Даттама. Достоверно известно только одно: как войска Даттама ушли от катальпы в зеленом ущелье, мертвец сорвался с ветки, хлопнулся оземь и предстал перед Парчовым Старцем Бужвой:

– Даттам избег воли Неба. А почему? Потому что не верит не только в богов, но и в людей... Разве это может быть терпимо?

Через неделю Даттам нарядился в зеленый плащ монаха-шакуника и отправился в столицу провинции выяснять у храма Шакуника судьбу купленного им риса. Была середина лета, сушь, в каналах и канавках сухой гной: это Бажар разрушил дамбы левого Орха, и еще под самым городом гусеницы перекрошили землю. Во рту у Даттама тоже стало сухо: он почувствовал, что болен.

Даттам прошел по городу: объявлений новой власти никто не срывал и не ел. В одном из объявлений за его голову давали две тысячи и говорили, что это его огненные забавы спалили год назад рисовые склады. Вдруг раздались радостные клики, загустела толпа. Даттам подошел: посереди ликующего народа стоял человек в небесно-голубом кафтане и читал такой указ:

– Отчего случилось восстание? Оттого, что чиновники прежней власти угнетали народ. Души их почернели от жадности, зубы народа – от гнилых корней. Увы! Мы, император Великого Света, небрежно исполняли веления богов! Почему же коварные царедворцы не укоряли нас за это? Если бы народ не угнетали и не обманывали – неужели бы взялись за оружие!

Что это? – стал расспрашивать Даттам, – и что же услышал! Как раз в это время государь узнал о размерах бедствия и ужаснулся. Сместил виновников с должностей, а иные умерли от огорчения. Господин Падашна, мучимый раскаянием, отказался от должности наследника и удалился в монастырь, а наследником государь по совету людей благоразумных избрал своего троюродного племянника Харсому. Тот немедленно отправился в Варнарайн во главе войск.

В списке чиновников, сопровождавших нового экзарха, значился и Арфарра – не стал-таки монахом... У Даттама в голове все как-то смеялось, он подумал: Харсома – мой друг, с Харсомой я договорюсь о сдаче. Как Баршарг... Баршарг, стало быть, действовал тоже по приказу Харсомы...

Даттам отправился в храм Шакуника.

У входа в храм людей было больше, чем травы в поле, – храм раздавал голодающим рис. Главное здание храма стояло на площади, по витой лесенке на колокольню бежал монах, и колокольня была такая высокая, что, казалось, вместо колокола на ней повешено солнце. А сам храм – как колесница: на восьми стенах – восемь колес, восемь колес о восьми спицах, в каждой спице восемь шагов. Воры побоялись, власти остереглись – хватать колесо за спицы...

Вдруг рядом – женский голос:

– Слышь, монашек, – а у входа в храм с утра чегой-то обыскивают...

Даттам вздрогнул и понял, чей рис храм раздает голодающим... Пошел бочком из толпы. Глядь – в переулке конный патруль:

– Что-то этот монах больно похож на мятежника.

Тут же его схватили четверо за руки и поставили перед начальником. Тот сидел на коне и держал меч в левой руке, а щит в правой. А начальник, надо сказать, и не думал, что перед ним повстанец, а просто накануне проигрался в кости и хотел получить с прохожего на отыгрыш.

– Ты кто таков?

Даттам промолчал, а в народе стали кричать:

– Совести у вас нет! Государь амнистию объявил, а вам – на аресте нажиться...

Рядом со стражниками стоял мальчишка-разносчик, державший на голове плоскую корзину с салатовыми кочанами и жареным гусем. Один из стражников вытащил гуся из корзинки и начал есть. Тут разносчик обиделся, – шварк корзинкой о голову стражника. Кочны так запрыгали по мостовой. А Даттам вырвался из рук стражников, подскочил к начальнику и ударил по щиту ногой. Щит прыгнул и своротил тому всю челюсть. Другого стражника Даттам заколол ножом и бросился бежать.

– Вот это молодец! – кричали в толпе.

А Даттаму совсем стало плохо. Он добежал до городских ворот, принял степенный вид и даже понять не может – это желтые куртки или желтые пятна у ворот. Разобрался, наконец, что куртки. Потихоньку прошел колоннадой синего храма и вылез из города по старому водопроводу, разрушенному его машинами.

Даттам побежал по дороге прочь от столицы: солнце палило над самой головой, все деревья покорежились и увяли, вдоль дороги – только столбы с предписаниями и без тени. И у самого седьмого столба прямо под иршахчановым оком – кучка всадников, и свернуть некуда. Поравнялись; на переднем всаднике бирюзовый кафтан, трехцветный шнур по оплечью, и глаза золотые, как яшмовая печать – секретарь экзарха, Арфарра.

Арфарра оглядел бродячего монаха, побледнел и ткнул коня носком сапога. Всадники поскакали дальше. Вдруг один из них обернулся и говорит:

– Слушай, божья птичка, где это ты по такой жаре промок по пояс? Неужто теперь из города выпускают только по водопроводу?

Тут, однако, иршахчаново око со столба подмигнуло Даттаму, и дорога вспучилась, и Даттам вместо ответа упал ничком прямо в пыль...

А дух дорожного столба задернул око и доложил:

– Преступник схвачен. Обидно, однако, что обязанности за чиновников земных выполняет лихорадка, да еще из варварской страны...

Даттаму чудились всякие ужасы, мертвецы на золотых ветвях, приходил Мереник и хохотал: "Ну, так кто из нас неудачник...", было видно, что у секретарей в управе Бужвы – сероводород вместо крови.

Через неделю Даттам очнулся: каменный мешок, стены сочатся слезой, как соевый сыр, руки склеены веревкой, а волосы и платье – кровью и тухлым яйцом. Каждый день, пока он был без сознания, стражники обкладывали его бычьими потрохами и били над ним гусиные яйца, – лучшее средство против колдовства...

Вечером на Даттама надели белый плащ и снесли в судебную залу, где по семи углам курились треножники и на письменном коврике прилежный секретарь растирал тушь. Однако, надо сказать, от Даттама так мерзко несло гусиной кровью, что даже аромат "мира и спокойствия" не помогал. А в восьмом углу сидит человек – в простом платье без знаков различия, брови – оправа, глаза – жемчужины, так и чувствуют собеседника. Исхудавший, озабоченный Харсома!

Стали оглашать обвинение. Читали долго, однако, о покупке риса у храма не сказали ни слова, не сказали даже, что Даттама первый раз взяли у храма и в монашеском плаще, а написали, что колдун проник в город, чтоб навести порчу на цистерны с водой.

– Ты согласен с этим? – спросил Харсома.

Даттам вспомнил: не хватай колесо за спицы...

– Да, господин экзарх.

Стали опрашивать свидетелей. Мальчишка-разносчик показал:

– У меня в корзинке лежал салат витлуф и жареный гусь. Колдун выхватил корзинку, закричал: "Оживи!" Гусь перевернулся и ожил, колдун ухватил за хвост и полетел.

Тут, однако, у Даттама от казенных благовоний закружилась голова, он потерял сознание и смертного приговора не слышал.

Меж тем дела у мятежников снова пошли на лад: Бажар и Рехетта ссору свою, что называется, прикрыли шапкой. Бажар захватил половину Иниссы, а Рехетта обложил столицу провинции и грозился, что превратит в лягушку всякого, кто обидит племянника. Наследник Харсома приказал не торопить с казнью и беречь Даттама, как золотую денежку. А тюремщики боялись пророка и жалели его племянника.

Тюремщики кормили Даттам с ложечки и вздыхали:

– Вот ведь какая глупая доля у колдуна! Летает человек на облаках и на треножниках, может обернуться уткой и барсуком, а окропишь его гусиной кровью – и пропало все его умение. А любому мужику эта кровь нипочем, лей, не лей, глупей не станет.

– А у меня сыну было бы столько же, совсем был молоденький парнишечка: покойный наместник затравил его собаками.

Как-то раз Даттам проснулся чистенький, как луна в колодце. Тюремщики собрались вокруг и рассказывали друг другу про него басни.

– Не думай, – сказал один. – Никто про порченные цистерны не верит, это господин Баршарг сочинил из мести за брата. Всем известно, что ты знал о приезде экзарха и пришел с ним поговорить. Вы же, говорят, с ним старые друзья... А злые люди тебя до наследника не допустили.

– А милостив ли наследник? – спросил Даттам.

Тюремщики вздохнули:

– Сад счастья, источник изобилия... Говорят, однако: будто бы назначили его, чтоб сгубить в государевых глазах... Войска не дали... Каждый шаг стерегут... Попробуй он тебя помиловать или с тобой поговорить, тут же и его голова полетит...

Даттам смотрит: седоусый охранник утирает рукавом слезы. Утер и говорит:

– Если тебе чего надо, ты скажи.

Даттам подумал:

– Плитку туши, да монаха-шакуника, исповедаться.

Тюремщик удивился:

– Я думал, лягушиных лапок или ногтей от покойника. Ты не думай, их сейчас не трудно достать, ногти-то.

Даттам улыбнулся суеверию тюремщика и сказал:

– Я сейчас не могу колдовать, из-за этой гусиной крови, и еще долго не смогу...

Следующей ночью охранник пронес в тюрьму набивной кафтан казенного курьера, завернул Даттама в плащ и вывел через сад на улицу.

– Иди, – сказал стражник.

– Безоружным? – удивился Даттам, – ты мне хоть кинжал какой-нибудь дай.

Стражник отдал ему свой кинжал, и Даттам в ту же секунду приставил его к горлу стражника:

– А ну, рассказывай, кто тебе заплатил за мое бегство?

Стражник захныкал:

– Секретарь экзарха, господин Арфарра.

Даттам подумал: "Чтобы спасти меня, Арфарра рискует жизнью! А что, если этот глупый стражник проговорится? Арфарра займет мое место на дыбе!"

И перерезал шею своему спасителю.

"Теперь-то он точно не выдаст Арфарру", – подумал молодой мятежник, утопив труп в казенном озерце, том самом, в которое когда-то старый судья швырнул взятку Бужве.

Ночевал Даттам у казенной гадалки: поел пряженных в масле лепешек и велел разбудить его в час Росы, чтоб выйти из городу вместе с народом, ходившим на строительство укреплений; стражники должны были заявить о бегстве лишь в полдень.

И вот сосед по шестидворке отогнул занавеску и видит: гадалка принимает то ли любовника, то ли вовсе клиента в неурочный час. А он сам имел на женщину виды... Разве может такое быть терпимо?

Даттам очнулся оттого, что что-то мокрое капало ему за шиворот. Дернулся: трое стражников справа, двое слева, а шестой бьет над ним гусиное яйцо.

– Эй, – кричит один, который слева, – трех яиц хватит, из остальных яичницу сделаем...

Потом привязали Даттама к лошадиному хвосту и проволокли через весь город.

На допросе Даттам показал, что свел в камере знакомство с крысой, обменялся с ней одеждой, а сам утек через нору.

– А крысу, – говорит, – чтобы стража не заметила, проклял до полудня, – велел носить человечью личину...

Секретарь экзарха, Арфарра, сидел с закоченевшим лицом в углу и вел протоколы допроса.

Вечером Даттам смотрел через оконце вверху: небо улыбается, цветет фейерверками, за стенами ликует народ. Даттам понял, что войска мятежников отходят от столицы и подумал: завтра меня казнят... Стало одиноко и страшно. В конце концов, двадцать два года...

А потом вдруг пошел дождь: это искренние молитвы экзарха развеяли злые чары...

Наутро пришли стражники, остригли арестанта, переодели, пряча глаза... Понесли в паланкине с решетками к площади назиданий. Даттам глядит: солнце сверкает на мокрой черепице, пахнет свежими лепешками, и зелень так и лезет, так и тянется, хватает за душу пальчиками. Стоит Верхний Город, – здания как жемчужины, стены как оправа... осунулся, погрустнел.

Даттама, однако, пронесли мимо площади для назиданий под самыми иршахчановыми очами, мимо управ, мимо цехов, через семь ворот, через пять арок – вниз, вглубь, – крытой дорогой внутрь Шакуникова храма.

Развязали, повели... Сюда мятежники не ходили: лес колонн, кущи столбов, старая катальпа меж золотых столбиков, нефритовая галерея... Ввели в павильон: стены – в узорочье, узорочье – в зеркалах, от зеркал павильон как человечья душа: снаружи – замкнут, изнутри – безграничен.

В зеркальной комнате сидели трое, настоятель храма Шакуника, секретарь экзарха Арфарра, и сам экзарх. Экзарх обмахивался веером, а Арфарра прямо на коленях держал обнаженный меч.

Экзарх махнул веером, стражники ушли и затворили за собой дверь, но рук Даттаму так и не развязали. Экзарх кивнул Даттаму, чтобы тот сел, и проговорил:

– Великий Вей, как ты бледен! Как спаржа, отлежавшаяся в земле.

Даттам пожал плечами:

– Я так понимаю, – сказал он, – что мой дядя вчера отступил от города, и меня завезли сюда попрощаться перед казнью.

– Ваш дядя, – сказал экзарх, – вчера был назначен моим указом наместником Варнарайна, а сегодня утром его войска вместе с моими войсками выступили против разбойника Бажара. Только злодеяния прежних властей толкнули народ на мятеж: почему бы не помириться с теми бунтовщиками, которые, по мере сил, выказывали свою преданность династии?

Даттам помолчал, а потом сказал:

– Я знаю Рехетту. Он отпустит войска, а сам покончит с собой.

Экзарх засмеялся:

– Ты, Даттам, знаешь своего дядю еще хуже, чем черную магию, – и протянул Даттаму зеленый треугольник.

Даттам развернул письмо: а это был ежемесячный отчет соглядатая. Адресован он был лично Харсоме, а подписан пророком, и число на нем стояло за две недели до начала восстания.

Тут-то Даттам понял, и отчего пророк отказался от императорского титула, и отчего не хотел звать варваров, и отчего поверил Баршаргу.

– Это что ж, – спросил Даттам нового наследника империи, – мы подняли восстание по твоей указке?

– Разумеется, да, – сказал справа Арфарра. – Истинные причины вещей скрыты от людских глаз, однако же нет вещей, у которых не было бы истинных причин.

– Разумеется, нет, – сказал настоятель храма Шакуника. – Провокация опасная вещь. Если государство играет с огнем, как ребенок, оно, как ребенок, и обожжется.

Тогда Даттам повернулся к монаху.

– И вы обо всем знали, – спросил он, – еще до того, как продали нам зерно, содрав за опасность впятеро против обыкновенного?

Настоятель удивился:

– Никакого мы зерна не продавали... В благодарственном манифесте экзарха как раз отмечено, что монастырь прислал в Анхель рис даром, в дни народного бедствия...

Помолчал и прибавил:

– Между прочим, наш дар окупился сторицей – господин экзарх пожаловал нам земли по Левому Орху.

Даттам уронил голову в скованные руки и прошептал:

– Значит, мы даже не могли выиграть. Великий Вей – вождь повстанцев провокатор правительства!

И расхохотался. Потом умолк и спросил:

– Ну а мне-то вы зачем все это рассказываете? Перед виселицей? Я-то милости недостоин, я провокатором не был...

Арфарра молчал.

– Не скрою, – сказал Харсома, – ваши преступления велики, господин Даттам. Пролиты реки крови, пепел от рисовых хранилищ достигает локтя толщиной, матери варят младшего брата на ужин старшему... Кто-то же должен за все это отвечать?

– Тот, кто нанимал провокаторов, – заорал Даттам, вскакивая на ноги.

– Сядь, – негромко сказал Харсома.

– Нет не сяду! Мы сожгли половину провинции и продавали варварам другую, – и все затем только, чтобы ты сел на место этого мерзавца Падашны?

Но тут Даттама, от слабости, зашатало на ногах, и он действительно сел в кресло, чтобы не упасть в ноги Харсоме. Потом он повернулся к настоятелю храма Шакуника и спросил:

– А что вы сделали с теми сорока тысячами золотых, которые я заплатил вам за зерно?

– Я уже ответил вам, – сказал настоятель, – что никакого зерна храм бунтовщикам не продавал, но если вы так настаиваете, я могу сказать, что эти деньги мы ссудили правительству на определенном условии.

– Каком?

– На условии, что вас отдадут нам.

Даттам поднял брови.

– Вы слишком хороший делец и изобретатель, господин Даттам, чтобы скормить вам речным угрям. Мы хотим, чтоб вы трудились на благо храма Шакуника.

– Но я вовсе не собираюсь становиться монахом! – запротестовал молодой бунтовщик.

– Вам придется выбирать между рясой и плахой, Даттам, – вмешался Харсома, – никто, кроме храма Шакуника, не может защитить вас. Баршарг требует отдать тебя ему, за то, что ты повесил его брата. Твой дядя, наместник провинции, тоже не хотел бы оставлять тебя в живых, а если собрать имена всех, кто казнен тобой и выпустить из тебя всю кровь, то на каждое из имен не придется и по половинки капли...

– Говорило сито иголке – у тебя на спине дырка, – презрительно пробормотал Даттам.

Но, конечно, ему ничего не оставалось, как принять предложение.

Вскоре в столицу доложили: наместник Харсома вынул стрелу беды из тела государства, провел народ по мосту милосердия в сад изобилия. Бывший первый министр от досады помер.

Мятежник Бажар, правда, еще бесчинствовал: нашел где-то золотоглазого оборванца и обул его в государевы сандалии. Наконец, сдался Даттаму и Арфарре. Наследник и ему обещал жизнь. Господин Арфарра, однако, обманул доверие экзарха, молвил: "Когда тушат пожар, не смотрят, чиста-ли вода", и приказал зарубить вора.

Через четыре месяца в провинции отмечали Государев День. Расцвели на улицах золотые гранаты, реки наполнились молоком и медом; и бродили по улицам боги, которые есть не что иное, как слова мудрых указов.

Было, однако, невиданное: по всей провинции ходил корабль на деревянных гусеницах – золотые борта, серебряные весла. Слова при корабле были такие: Государь – корабль, народ – море. Хочет – несет, хочет опрокинет... А секретарь Арфарра ухитрился даже небо раскрасить надписями: это тогда в Варнарайне впервые стали пускать шутихи и ракеты.

Экзарху же доложили: "В древности Золотой Государь взошел на Голубую Гору, обозрел мир, и от этого государство процвело".

Экзарх Харсома отправился к горам. Отказался от казенного паланкина, проделал весь путь на лошади, как простой чиновник, чтобы народ всегда имел к нему доступ.

Накануне молебна наследник изволил спуститься в заброшенные шахты. Долго стоял, будто ждал Золотого Государя, потом со слезами на глазах молвил:

– Увы! Народ Великого Света после мятежа – как неоперившийся жаворонок. Надобно его жалеть, – ибо, бывает, и жаворонок в неразумии клюет кречета... Разве стал бы государь Амар преемником Золотых Государей, если бы не помощь рудознатца Шехеда.

Помолчал и спросил у Даттама:

– А правда ли, что в стране варваров еще много легкого железа?

На следующий день взошли на гору, исполнили обряды. Наследник сказал:

– Нынче все наши мысли – о достижении мира и спокойствия. Когда в государстве царит мир и спокойствие, человек думает о том, как преумножить собственное добро. Когда же в государстве царим смута и бунт, человек думает о том, как завладеть добром ближнего. Поистине цель государя добиться, чтобы простые люди сохраняли нажитое и старались приумножить его. Ибо чем больше в государстве богатых людей, тем богаче само государство.

Секретарь Арфарра молвил, указывая по ту сторону Голубых Гор:

– Некогда ойкумена доходила до самого океана, а ныне океаном называют маленькое озеро в государевом дворце! Государство расколото, и трещина проходит через сердце наследника! Пока не восстановим целостность государства, в нем будут непременно случаться беды, бунты и неурожаи!

Вечером, наедине, экзарх спросил Даттама:

– А вы что скажете о целостности государства?

Тот поклонился, оправил шелковый монаший паллий и ответил:

– Увы! Варвары кормятся с копья, мочатся с седла... Прежде надо научить их жить не для войны, а для мира... Разрешите храму торговать с королевством, – мы научим их уважать мирную выгоду, и они сами отдадут нам земли.

Надобно сказать, что храм и раньше нарушал торговую монополию, но тайком.

– А потом, – прибавил, поколебавшись, Даттам, – не все у варваров достойно осуждения. Например, крестьяне их пребывают в бедности, немыслимой для жителя ойкумены, однако ж не жалуются и не бунтуют.

– Почему? – быстро спросил экзарх.

– Потому что над ними – не чиновник с печатью, а сеньор с мечом. Потому что нет, увы, государя, которому подают жалобы, и потому что нет людей мудрых, учащих народ стоять за свои права... И поэтому, – сказал Даттам, – хотя железо в стране варваров спрятано так же глубоко, как и здесь, добыть его легче.

Долго смотрел наследник на далекие горы, еще пребывающие во мраке, и, вздохнув, молвил:

– День сменяет ночь, и ночь сменяет день, и изо лжи рождается истина... День, однако, сменяет ночь – чтобы на полях росли колосья. Что-то же растет и в истории?

Вздохнул и вынул из рукава золотого государя.

– Говорят, – сказал наследник, – деньги – те же знаки собранного урожая. Почему же тогда не размножаются они, как зерна? Говорят: в древности государев лик рисовали на монетах, и деньги размножались сами собой. Говорят: золото ближе по свойствам к зерну, чем бумага.

Засмеялся и добавил:

– Что ж, – пусть храм торгует с королевством.

В этот год случилось чудо: у подошвы Голубой горы стала оживать мертвая половина старого ясеня, пустила клейкий листок. А одному ярыжке было видение: зашкворчали яшмовые вереи, расскочились засовы, камни Золотой Горы перекинулись Золотым Городом...

Гадальщики и прочие чародеи остались только те, что приписаны к цехам.

13

Минуло три недели с тех пор, как в Ламассу пришло первое письмо от Бредшо, и неделя с тех пор, как явился он сам.

Ранним утром накануне Весеннего Совета королевский советник Клайд Ванвейлен навестил свой городской дом.

Ванвейлен никогда теперь не носил передатчика, а дни и ночи проводил во дворце. Земляне узнали о том, что советник проехал через городские ворота, от толпы просителей, внезапно заполонивших двор. По распоряжению советника ворота всегда держали открытыми, а на кухне двое поварят варили каши и похлебки.

Ванвейлен соскочил с лошади, собрал прошения, положил их в переметную суму, каждого посетителя утешил, суму отнес в свою горницу. Потом спустился в залу, где собрались остальные шестеро землян, швырнул на лавку шитый плащ королевского советника и попросил какой-нибудь еды:

– А то с вечера было недосуг поесть. Арфарра, – прибавил он со смешком, – по-моему, только медузий отвар пьет. Здоровому человеку рядом с ним невозможно.

Бредшо спросил:

– Ты где был вчера?

– На дамбе, – ответил Ванвейлен.

– Неправда, – ответил Бредшо. – Я там был с Даттамом, тебя на дамбе не было.

Ванвейлен молча уминал молочного поросенка с серебряной тарелки о трех ножках. Поросенка вчера прислали с королевского стола. Серебро поднесла депутация из Семиречья.

Бредшо внимательно оглядел одежду Ванвейлена, особенно юфтяные сапожки, и решил, что одежда слишком чистая для человека с таким утренним аппетитом. Он покинул залу, прошел в горницу, развернул переметную суму. Там лежало шерстяное платье и грубые кожаные сапоги, перепачканные зеленоватой, в каолиновых прожилках глиной. Бредшо давно исходил окрестности Ламассы и знал, что возле дамбы такой глины нет: есть ближе к городу, там, где обнажилось старое русло. Бредшо решил не скандалить, спустился вниз.

Ванвейлен внизу объел поросенка, съел целую тарелку лапши, запил красным чаем, вытер губы и сказал:

– После Весеннего Совета я еду королевским посланцем в Кадум, а оттуда – на Север.

Все потеряли дар речи, а Бредшо спросил:

– А корабль?

Надо сказать, что земляне, не считая Ванвейлена, потратили три недели не зря. Из погребов бывшей бакалейной лавки вынесли бочки и крюки, навесили замки с секретом. Достали все необходимое, – вернее, треть необходимого, и кое-как Стависски и Шенфельд ухитрились запеленговать аварийные позывные корабля, наложить их на карту, вычислить место, и вычислили: выходило, что корабль лежит где-то возле столицы провинции. Слишком уж точно свалился: куда как вероятней, что был притащен...

– А что – корабль? – сказал Ванвейлен. – Пилоты – и без меня есть, если вам дадут улететь. Связь теперь будет, по крайней мере до тех пор, пока шпионов с неба не подвесят на стенке вверх ногами. И это очень отрезвляюще подействует на чиновников империи, что они не обладают монополией на шпионов с неба...

– А почему вы, собственно, думаете, что нас сразу зачислят в шпионы?

Ванвейлен пожал плечами:

– В империи две тысячи лет как небо населено исключительно чиновниками, судьями и шпионами. Под первые два разряда вы не подходите.

Доел кусок лепешки, вымыл руки в бронзовой лохани и сказал:

– Никогда в жизни я не приносил и не принесу столько пользы, сколько сейчас. И, заметьте, я не загоняю ручей в гору сообразно собственному разумению, я делаю то, что делает Арфарра.

– Так, – осведомился Бредшо. – Может, господин королевский советник хоть скажет своим недостойным соплеменникам, что будет на Весеннем Совете? Говорят, чудеса будут.

– Это не мои тайны, – спокойно возразил Ванвейлен. – К тому же тут кое-кто слишком дружен с Даттамом.

– А то будет, – ответил вкрадчиво Стависски, – что после Весеннего Совета королевские посланцы поедут наводить порядок по всей стране. Срывать незаконнорожденные замки...

– Если порядок, – сказал Ванвейлен, – это когда бедняк не дрожит за жизнь, а богач – за имущество, то да – наведем порядок.

Бредшо посмотрел на него и сказал:

– Даттам мне вчера говорит: "Товарищ ваш теперь даже головку держит, как Арфарра-советник. Только вот глаза все равно не яшмовые..."

– Сволочь твой Даттам, – сказал Ванвейлен. – Если бы Небесные Кузнецы победили, он бы в империи завел порядки хуже иршахчановых.

– Что, – спросил Стависски, – не жалеешь, что Марбод Кукушонок жив?

На щеках Ванвейлена вспыхнуло два красных пятна, он помолчал и ответил сквозь зубы:

– Он еще сам об этом пожалеет.

На прощание королевский советник встал, спустился вниз, разыскал в сенях плоскогубцы, поднялся вверх, снял с гвоздя тяжелый подвесной светильник из белой бронзы, со свисающими кистями дымчатых топазов, вытащил из бревна гвоздь, на котором светильник висел, вручил светильник старшему Хатчинсону, а гвоздь – младшему Хатчинсону, и сказал:

– Железных гвоздей рядом с порогом не вбивают. Придут люди и скажут: "В доме советника Ванвейлена скоро будет несчастье".

Подхватил шитый плащ и был таков.

Когда он выезжал за ворота, в окно высунулся разъяренный Бредшо и проорал:

– Эй! Клайд! Не берите взяток подвесными светильниками, которые надо вешать на железные гвозди!

Клайд Ванвейлен весьма изменился: он почувствовал вкус того, чего доселе не знал: власти. В глубине души он дивился необыкновенной быстроте, с которой можно было достичь вершин в обществе, гордящемся родом и кланом... Это все равно, если б его отец в первый же месяц после эмиграции попал в сенат. Ванвейлен, конечно, не обманывался насчет своего статуса и понимал, что возвышение его – не от избытка, а от недостатка демократии: королю и Арфарре выгодно иметь при себе людей, зависящих от самого короля, а не от обычаев и людей страны.

Впрочем, из земельных грамот было видно, что истинно древних родов в королевстве всего три-четыре. А большинство было таких, чей дед или отец сообщал предыдущему владельцу поместья: "Мой род начинается с меня, а твой – оканчивается тобой..." В империи власть имущие величали себя представителями народа, в королевстве – представителями знати, но кто из них лгал больше – неизвестно.

Большая часть времени королевского советника была занята, как водится, судебными исками. Люди уверились, что король и в самом деле призывает показывать "неправды и утеснения собственников в принадлежащем им имуществе" – и показывали. По первому разу Ванвейлен спросил у Арфарры совета. Тот усмехнулся и ответил, что хороший судья судит не по закону, а по справедливости. Ванвейлен вскипел. Вскоре он понял, к своему ужасу, что Арфарра был прав. Через неделю он забыл многое, непригодное для этого мира, и понял, что Марбода Кукушонка надо было повесить в назидание иным.

Иски ограбленных крестьян были однообразны, как симптомы одной болезни, и началась эта болезнь, действительно, задолго до завоевания. Еще тогда люди богатые и влиятельные обманом или насилием заставляли переписывать на себя землю, принадлежащую среднему классу, а потом отдавали эту землю обратно бывшему собственнику – но уже в обработку. Средний класс исчезал: земли пустели. Тогда-то Золотой Государь учредил общины, стал снижать налоги и прощать недоимки. Но все было напрасно, самый механизм прощения недоимок обратился против фермеров: человек маленький вынужден был платить аккуратно, а человек влиятельный хитрил, крутился – пока не выходило прощения всех недоимок...

Все это происходило до завоевания (а в империи это происходило сейчас), а после завоевания обман уступил место насилию. Человек с мечом явился на землю человека без меча и удивился: "Разве справедливо, чтобы побежденные пользовались роскошью и довольством, а я скитался без крова и одежды? Ладно! Либо ты отдашь мне часть урожая, либо я каждый год буду жечь твой урожай и дом."

Теперь люди собиралась со всего королевства и просили вернуть ворованное. От рассказанных ими историй Ванвейлен перестал спать, как Арфарра.

Иногда на землю составлялись купчие и дарственные. Иногда ничего не составлялось. Иногда сеньор клялся, что купчая была, да сгинула, а холоп клялся, что купчей не было.

В последних двух случаях землю можно было вернуть подлинному собственнику по закону. В первом случае ее можно было вернуть лишь по справедливости. Ванвейлен, сначала с помощью стряпчих, а потом и сам, быстро выучился находить изъяны в купчих... Составленные неграмотными юристами, заверенные недолжным образом, без необходимых свидетелей, зачастую задним числом, – купчие легко можно было пересмотреть и отменить.

Ванвейлен утешался тем, что, когда сеньор предъявляет законную купчую на крестьянскую землю – это как если бы шантажист предъявлял права собственности на деньги, полученные от шантажа.

Беда была в другом.

Бывшие частные земли сеньоры отнимали, а бывшие государственные получали в пожалование. И вот, когда дело касалось отношений сеньора и вассала, надо было блюсти – Справедливость. А когда дело касалось отношений сеньора и государства, надо было блюсти – Закон.

Как крестьянин держал из милости землю, принадлежащую сеньору, так же и сеньор держал из милости землю, принадлежавшую государству.

Когда-то эти земли давались чиновникам за службу: в сущности, казенная квартира и служебное довольствие. У государства не было денег, и оно платило за службу натуральными продуктами. Потом государство стало слабеть – а держатели поместий и земель жирели.