Текст книги "Осиновая корона (СИ)"

Автор книги: Юлия Пушкарева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 63 страниц) [доступный отрывок для чтения: 26 страниц]

Она вслушивалась в скупой железный гул, раскатившийся совсем близко. Волны хлестали о берег уже с остервенелой силой; лорд Ривэн отвёл Уну от скалы, чтобы её меньше обдавало брызгами. Светлые клочья пены, врезаясь в камень, с рёвом бросались назад – точно злились из-за того, что их отвергают.

Месяц, вместе с самыми яркими из созвездий, затянули тучи: от скал, моря и нависших над ним утёсов теперь разило угрозой. Иней летал над Уной, вычерчивая замысловатые спирали и круги, азартно сражаясь с ветром. Порывы то и дело отбрасывали дракончика назад и в сторону, к тёмному и блестящему, будто выдолбленному из базальта боку скалы. Уна, волнуясь, несколько раз мысленно позвала его Даром; сознание дракончика откликнулось сгустком дикого, наполненного отрывочного образами тепла – но на плечо к ней он не вернулся. Неудивительно: летать всегда интереснее.

– Пора? – спросила Уна у Шун-Ди, неотрывно следящего за Лисом. Тот кивнул.

Последними наступление полуночи возвестили колокола на сторожевых башнях и маяке – дальше к западу. Лорд Иггит отошёл к своим людям: те ждали его на пирсе, возле ящиков из-под товара, мотков верёвки и скопившегося за день мусора. Уну так измотала внезапная миссия не то посла, не то несостоявшейся королевы (ну не смешно ли?…), что было уже всё равно: останется Р'тали или уйдёт. Пожалуй, не мешать лишний раз чужой магии – тактично с его стороны.

И хорошо, что он перестал наконец так алчно глазеть на Инея и так преданно – на неё… Уверения в преданности от едва знакомых людей Уну настораживали.

А всё ведь Лис. Снова влез, перекроив её планы – и снова она поступает так, как удобно оборотню. Незаметно, исподволь, будто бы так и нужно. Шун-Ди, может, и привык к подобному отношению – но это совсем не значит, что она, Уна Тоури, тоже обязана привыкать. Это обидно, это обескураживает… Это неправильно. Даже если Лис действительно не желает ей зла.

Даже если не он устроил ту игру, в которой Уна сейчас чувствует себя пешкой. Не он, и не Риарт Каннерти, и не наместник Велдакир. Кто же тогда? В самом деле – судьба или боги?

Лис подошёл к кромке воды и развязал тесьму на кошеле; его явно не тревожили ни волны, ни ветер. Кожаный мешочек цвета травы казался чёрным, а посыпавшиеся из него крупные монеты с неизвестной Уне чеканкой – серебряными. Хотя Лис говорил о золоте боуги…

«Ночь меняет краски, – сказала Индрис, когда уговаривала её вытрясти правду из матери – перед тем безумным сбором ежевики. – Меняет краски, и звуки, и нас. Стекло зеркала проясняется, а магия выходит на свободу».

Как только монеты с плеском упали в воду, Уна ощутила именно это – освободившуюся магию. Что-то невидимое, упорное и тугое толкнуло её в грудь и живот, заставив согнуться пополам; лорд Ривэн обеспокоенно рванулся к ней, но она покачала головой. Тело охватил жар – вопреки ветру, беспокойной громаде воды и влажным камням под подошвами. Знакомая боль в висках с каждым ударом отдавалась колотьём в пальцах; воздух дрожал и звенел от напряжения – так, как если бы звон полуночного колокола ещё не погас в нём.

Тоненько рыкнув, Иней выдохнул – и струя густого, непрозрачного пара вырвалась из его пасти. Несколько секунд ничего не происходило, лишь Сила продолжала растекаться по берегу. Магия захватывала их всех – каждого обнимала с жаром возлюбленной, – и Уна слышала, как древнее золото поёт, опускаясь на дно. Низко и еле слышно – поёт монотонную, скорбную песню о землях за океаном, о зарослях сосен и кипарисов, о пещерах, озёрах и ледниках. О пустыне, которой нет больше места в Обетованном, и о навсегда ушедшем бессмертии. О плясках на лесных полянах – в кругу, до самозабвения – и о драконьих поединках, что закончились пять, или восемь, или двенадцать тысяч лет назад – закончились ничьей победой, ничьим поражением.

О сердце смертного на весах Хаоса и Порядка.

Об узоре ветвей и нитей. О свистящем ветре в стрелах кентавров. О жертвенниках в честь духов, чья плоть прорастает корнями, тёрном и мхом. О стуке бубна, о побеге оборотня в ночь – за добычей; о горько-солёной, горячей крови во рту…

О последнем крике – о песни песней – перед тем, как уйти. О любви и боли без исхода, без завершения. Об утраченно-найденных крыльях.

Уна подняла голову и посмотрела на море. По щекам текли слёзы – в точности как тогда, в день обретения зеркала из огня. Сейчас зеркало полыхало, испуская холодное синее сияние. Свет бил из-под плаща Уны, словно она была прикрытой колпаком свечой.

Там, где стоял Лис, вода теперь бурлила, как кипяток, и закручивалась шумными воронками. Пусть, пожалуйста, часовые на стенах примут это за очередную бурную ночь на море – не более… Пожалуйста. Уна не знала, к кому обращаться с такими глупыми мольбами.

Вода бурлила и пенилась, отпуская своё содержание. Свою серебристо-белую, порождённую чарами суть.

Корабль. Белый корабль – будто во сне.

– Он, – хрипло выговорил лорд Ривэн у Уны за спиной. – Тот же самый.

– Тот же самый?…

– Он увозил на запад нас с Бадвагуром и Вашим отцом. И разрушился в шторме, – по голосу было слышно, что дорелиец улыбается. – Понятия не имею, как такое возможно.

– Возможно всё, милорд, – странным тоном отозвался Лис, отступая. Корабль приближался – плыл прямо к берегу, невозмутимо разрезая волны острым носом и гладкими, по-лебединому выгнутыми боками. Нос украшала резная фигура дракона, раскинувшего крылья; Уна вздрогнула, когда на мачтах с коротким хлопком появились белые паруса. – Смотрите.

– Там нет ни гребцов, ни штурвала, – сказала Уна – сама не представляя, к кому обращается. Синее свечение усилилось, затопив её в рост. – Как же?…

Она осеклась. Корабль обогнуло несколько бледных фигур: над волнами мелькали то руки – тонкие и изящные, но неживые, как мрамор, – то серебристая чешуя. Нечто незримое будто толкнуло Уну в спину, и она пошла к воде, им навстречу, запахивая плащ.

Корабль встал, качаясь на волнах: он сел бы на мель, если бы подплыл ближе. Одна из фигур в три стремительных рывка одолела расстояние между ними. Пальцы, перехваченные полупрозрачными перепонками, царапнули мокрую гальку; на Уну вопросительно взглянули бирюзовые глаза – без всякого выражения, сами в себе, как старое стекло. Пряди волос – зелёные и бурые, точно водоросли – протянулись далеко, почти касаясь раздвоенного конца хвоста. Хвост бил и плескал по воде, вверх-вниз, удерживая лёгкое тело. Уна видела, как звёзды мерцают в глазах русалки – и как синими огоньками в них дробится магия её зеркала.

Нужна плата. Плата кровью.

Уна облизала губы, на которых осела соль. Она не знала, кому принадлежит хриплый, приглушённо-гортанный голос у неё в голове. Не знала, на каком шипящем наречии он выразил своё требование.

Но чувствовала, что требование справедливо.

– Они просят заплатить, Лис. Это древние чары. Всё должно быть оплачено.

В кулаке у Лиса уже блестел маленький нож – что уж говорить о клыках, те всегда наготове. Янтарные глаза Двуликого обратились к русалке. Он тихо усмехнулся.

– Знаю. Я бы отдал свою, но им нужна иная кровь, Уна… Ты понимаешь, чья? Кровь с Даром. Та, на которой Хаос оставил свой след.

Платил ли ты так же, отец?

Уна кивнула. Потом протянула руку – и не издала ни звука, когда запястье пронзила кусачая боль.

ГЛАВА XXVII

Западный материк (Лэфлиенн). Степь к востоку от Великого Леса. Стоянка садалака кентавров под предводительством Арунтая-Монта

Следы вели к лесу – к зелёной стене буков, тисов и деревьев Гаар с треугольной листвой, чей дурманящий сок способен и отравить. Лес темнел на западе, и вот уже третью луну садалак Арунтая-Монта, сына пегого Метея-Монта и мудрой вороной Хас-Тинты, день ото дня видел, как за него опускается солнце. Их прежнюю стоянку – намного севернее, за илистой равнинной рекой Мильдирмар – стали всё чаще беспокоить набеги оборотней-волков, да и травяные запасы были съедены почти подчистую. Впрочем, Двуликие не были главной напастью: стрелы и быстрые метательные ножи легко их отпугивали. Руду для оружия садалаку Арунтая поставляло дружественное селение боуги с гор на северо-востоке от Леса; их договору минула не первая сотня солнечных кругов. Ни для кого не секрет, что кентавры владеют кузнечным искусством лучше всех на материке – как и то, что ни один уважающий себя кентавр не выдаст этих тайн чужакам… Однако были и те, чьей алчности оружие не мешало. Садалаку досаждали грифы – мерзкие твари с облезлыми шеями, вечно гонимые голодом и злобой. Они разворовывали запасы корней, фруктов, грибов и ягод, клевали травяные навесы, оскверняли тела умерших, ещё не преданные огню. А главное – ранили и похищали самых маленьких жеребят, тех, кого ещё нетвёрдо держали ноги. После Великого Исхода – после дня, когда Пустыня Смерти сгинула из Обетованного вместе с бессмертными тауриллиан, – выжившие грифы утратили дом, и теперь их зловонные колонии расплодились по всему континенту.

Третье похищение подорвало терпение главаря. Арунтай-Монт созвал старейшин, учёных Интов и звездочётов Тунтов в Большой Круг, и все сошлись на том, что нужно скакать дальше на юг. Место для стоянки выбрали неплохое, но слишком открытое: продвигаться ещё дальше, к холмистой Равнине Чар, сосновому лесу и Паакьярне, не хотели уставшие от долгого перехода женщины, больные и старики. Их в садалаке было большинство, поэтому Арунтай-Монт не имел права воспротивиться. Стоянка вновь расположилась на плоской, открытой всем ветрам земле под сочной травой, вереском и медуницей. Арунтай надеялся оторваться от тех двух или трёх стай Двуликих, что заключили союз против его садалака. Это ему, казалось бы, удалось – волки, слава Порядку, не устремились вслед за ними, оставшись севернее. А вот атаки грифов не прекратились.

Фарис-Энт вздохнул и провёл ладонью по лбу, стирая испарину. Сезон суши, судя по всем календарям и привычкам, должен был уже лететь к концу – но на этот раз почему-то затянулся, и солнце будто бы становилось только свирепее. Фарис всегда плохо переносил жару и в душные дни вроде этого предпочитал укрываться под навесом. Тень, помимо всего прочего, способствует работе ума и спокойному размышлению – а что ещё нужно для Энта, чтеца-толмача?

Но сегодня, выйдя поразмяться на рассвете, Фарис-Энт заметил свежие следы. Он не был ни воином, ни следопытом, как Арунтай-Монт и его товарищи; однако тревога за садалак, половина которого пока пребывала в царстве снов, погнала его вперёд. Трава была ещё примята, а сухая земля с ночи сохранила чёткие отпечатки лап. Их цепочка от стоянки тянулась к лесу и пропадала в чаще. Фарис нерешительно замер, когда на него повеяло тенью и замшелой, древесной затхлостью.

– Тебе бы здесь понравилось, любовь моя, – прошептал кентавр, не надеясь на ответ.

Следы были лисьими.

Маленькие, аккуратные, с точёным рисунком лап. Молодая лисица с тонкой костью – и предприимчивым умом, судя по тому, что забралась так далеко от Леса… Стаи-племена волков-оборотней, пожалуй, превосходят всех Двуликих и числом, и объёмом доставляемых неприятностей. Так что Фарис-Энт видел достаточно волчьих следов в своей жизни, чтобы не спутать их с любыми другими.

Фарис переступил с копыта на копыто, борясь с искушением войти в Лес. Лисы. Это странно: Двуликие-лисы крайне осторожны и редко позволяют себе приблизиться к садалаку. По крайней мере, на своём веку (пока недолгом – всего-то восемьдесят три солнечных цикла) кентавр-переводчик не припоминал ни одной открытой схватки с ними. Как и ни одного торгового или иного договора. Все разногласия обычно улаживались мирно; лисы предпочитали либо укрываться в глубине Леса, не претендуя на земли вплотную к степи, либо (в случае угрозы) оставлять битвы Двуликим посильнее – тиграм, хищным птицам или тем же волкам. А однажды, ещё в садалаке Кару-Монта (Фарис жил там, пока был жеребёнком: потом его отец из-за ссоры с вожаком сменил садалак), толмач видел Двуликую с обликом рыси. Она двигалась, точно вихрь или молния, и сразила пятерых или шестерых сильнейших в садалаке воинов – причём это, казалось, не составило для неё особого труда.

Но чтобы лисы сами вели себя так дерзко… И, однако, ничего не утащили. Ночной гость мог, конечно, украсть овцу или ягнёнка из стада, что пасётся неподалёку, – но следы крови или клочья шерсти не попались толмачу. Их садалак, подобно многим другим, перегонял по степи несколько овечьих отар. В сезон дождей и в холодные луны на севере с них вычёсывали шерсть для накидок, толстых навесов и одеял; в другое время – доили, чтобы жеребята могли полакомиться молоком и творогом, а боуги – получить вожделенное масло в обмен на воск, мёд, древесину или амулеты от тёмной магии.

И, кем бы ни была наглая лисица, она не тронула ни запасы кентавров, ни их овец… И никого из самих кентавров. Приходила одна – и ушла обратно, будто побывав на прогулке.

Или в разведке.

Фарис-Энт вздохнул снова, уже куда горестнее. Лес темнел перед глазами, манил его сплетением ветвей и кряжистыми, шершавыми телами стволов. Он знал, что там, в прелой чаще, ему нет места – звёзды дали кентаврам иную судьбу, иной, распахнутый под небом простор для жизни, – но рвался туда всем своим существом.

Ведь Возлюбленная сродни Лесу. Возлюбленная проводит там все свои дни – и белки, кролики, куропатки, даже олени дрожат, завидев из-за деревьев её изумрудное сияние… Возлюбленной нравится зелёный. Она сама говорила Фарис-Энту.

Посмеет ли он утверждать, что достоин её, если опять не попытается?… Кентавр поёжился от презрения к себе. Трус.

Фарис-Энт занёс ногу, чтобы переступить невидимую черту – и в следующий миг нечто красное и поразительно быстрое прыгнуло прямо ему на грудь.

Кентавр вскрикнул от боли, пробравшей от макушки до копыт. Он отвернулся, защищая лицо, и попробовал отодрать от себя кусачее, бешено царапающееся создание. Пальцы погрузились в мягкую шерсть – но оно непрерывно крутилось, извивалось и когтями оставляло кровавые борозды у Фариса на рёбрах, явно силясь дотянуться до глаз. Красный хвост бил его по торсу и передним ногам; где-то там же дёргались задние лапы лисицы, и когти на них оказались не менее острыми.

У него нет оружия, вот в чём беда. Нет ножа и даже бесполезного сейчас лука, чтобы воткнуть лисице стрелу в глаз… Только вощёные таблички, прикреплённые к поясу. Парочка любимых текстов и незавершённые переводы древних мудрецов – кентавров и боуги, агхов, людей и тауриллиан. Фарис не расставался с табличкой до тех пор, пока работа не начинала походить на законченную.

И сейчас это сыграло с ним злую шутку: вес табличек, вкупе с обезумевшей лисицей, тянул к земле. Повсюду мелькали когти, зубы и алая шерсть. Фарис-Энт стоял, бестолково отмахиваясь; рук не хватало, чтобы схватить вертлявое создание за шею или бока. По его собственным бокам уже вовсю текла кровь. Наконец кентавр выпростал одну руку, выпрямил локоть, напрягся – и почти сжал лисицу; но она сомкнула клыки на его предплечье.

Боль теперь стала невыносимой, перед глазами засверкали огненные круги. Фарис рухнул на колени, а после – набок, придавив таблички. Он не расслышал, когда над ним просвистела стрела.

Лисицу отбросило назад, она разъярённо зашипела, и когти с зубами оставили его. Раздался громкий хлопок; что-то вспыхнуло. Дикая боль не дала Фарису-Энту до конца понять, что случилось, но над собой он увидел крепкую смуглую женщину в тунике из красной шкуры. На полусогнутых ногах, с перекошенным от злости лицом, женщина на миг замерла у кромки леса. Она прижимала ладонь к ране под ребром – оттуда торчала стрела. Женщина лающе прокричала несколько фраз кому-то за пределами зрения толмача; привычка не позволила ему не разобрать смысла.

Потом Двуликая развернулась и скрылась в Лесу, между старыми тисами. Лишь красная шкура мелькнула.

Фарис-Энт тяжело дышал. В ноздри ему бил запах травы и крови. Царапины и укусы сочились, весь он был горячим, мокрым – унизительно поверженным.

Хорошо, что Возлюбленная не видит его сейчас. Слава Порядку.

Фарис попытался встать. Не получилось – зато боль вынудила его заскрипеть зубами, беспомощно поджав задние ноги. А затем перед глазами, в которых уже темнело, вдруг возникли чужие ноги. Поверх копыт начиналась шкура в пятнах и разводах белого и чёрного.

Фарис-Энт помнил этот окрас – и ещё узнал оперение на стреле. Он приподнял голову.

– Спасибо, Арунтай-Монт… Прости, я…

– Что сказала Двуликая, толмач? – жёстко спросил вожак. Что ж, он имеет право на жёсткость: нечего переводчику лезть туда, куда…

Охх.

– Сказала, чтобы мы убирались прочь от Леса… – выдохнул Фарис-Энт. – И что это… земля Хаоса… Как больно, Арунтай… Не рассказывай Йарлионн, если… встретишь…

И тьма застила собой и траву, и кровь, и Арунтая-Монта.

* * *

Фарис-Энт очнулся, лёжа точно так же – на боку, с вытянутыми ногами. Он не привык к такому положению и, кряхтя, напряг мышцы, чтобы подняться; но боль остановила его, а повязки из тонкой шерсти – они обнаружились на груди, животе, передних ногах, даже на крупе – сразу напитались кровью. Фарис-Энт, как и положено честному кентавру, преисполнился благодарности к целителям, но поморщился: и царапины, и укус на предплечье покрыли жгучей кашицей из трав. Теперь повсюду кололо и щипало, будто Фариса присыпали горькими приправами, которыми так любят травиться Двуликие с южных равнин, принимая человеческий облик.

«Если твой брат из садалака не стоит на ногах – отдай его тело духам», – говорят кентавры гуникар – приверженцы древней мудрости, остерегающиеся всего нового. И вправду: пока кентавр жив, его дело – стоять или степенно идти по Гирдиш, по дороге своей жизни, предугаданной звёздами. Или бежать, если поблизости враг. Когда ноги не держат – это очень, очень дурной знак.

Покосившись наверх, Фарис увидел навес из ивовых прутьев. Рядом с кучей сена, на которую его положили, стояли глиняные и деревянные чашки; в одних была подогретая вода, в других – травяные мази или порошки. К верхушкам шестов, под самым навесом, были примотаны пучки подорожника, тысячелистника, клевера и ещё многих сушёных растений, имена которых вылетели из памяти Фарис-Энта. По обилию и разнообразию трав он и догадался, под чьим навесом находится.

– Доброго пути тебе, Нгуин-Кель, – сказал он, приветствуя целительницу традиционной формулой. – И мягкой травы под копытами.

Голос звучал хрипло, слегка дрожал – впрочем, как и положено слабаку, который потерпел поражение от одной-единственной лисицы. Фарис-Энт вздохнул, ощущая боль в помятых рёбрах. «Злая гордыня» – ишдир – порицается среди кентавров, но разве в его случае это не иное, не гордость за поруганную честь?…

Какая там гордость, – мысленно сникнув, признал Фарис-Энт. Ничего нового, собственно, не произошло. Он остался тем, кем уже прослыл в садалаке: слабаком и трусом, не способным себя защитить.

– И тебе мягкой травы, редких дождей и доброго солнца, Фарис-Энт, – отозвалась Нгуин-Кель. – Тебе лучше не шевелиться.

Она стояла у входа, помешивая что-то в небольшом котелке; в рыжем хвосте и на холке застряли травинки. Волосы – тоже рыжие, как костёр – целительница заплела в три косы: показала, что сегодня ей предстоит напряжённая работа. Женщины степных садалаков распускают волосы лишь в дни отдыха или битвы; в других частях материка, однако, у кентавров есть и иные обычаи. Фарис почти всю жизнь провёл, кочуя по восточным степям, и не мог об этом судить.

– Спасибо тебе, – печально сказал Фарис-Энт. Нгуин-Кель обернулась к нему с улыбкой:

– Семь.

– Семь?…

– Ты вздохнул седьмой раз с тех пор, как Арунтай-Монт приволок тебя сюда, переводчик. Что-то тебя гнетёт, – Нгуин-Кель опустила на котелок крышку, прижав её камнем: наверное, зелью нужно настояться. – Мне дозволено знать – или у всякого свой Гирдиш?

Скромность и сдержанность, присущие женщинам-кентаврам, не позволили ей вдаваться в расспросы. Фарис-Энт отвёл глаза. Может быть, в беспамятстве он опять бредил о Возлюбленной, да к тому же на разных языках? Фарис-Энт свободно говорил и читал на восьми наречиях, и ещё на четырёх мог объясниться при необходимости. Но если он трепал всуе имя Возлюбленной… Какой стыд! Однажды уже довелось вот так опозориться, и он не хотел повторений.

– У всякого свой Гирдиш, – ответил Фарис, надеясь, что не обидит Нгуин-Кель. Та просто кивнула; потом подошла к нему и наклонилась, осторожно прощупывая повязки. – Я здесь долго?

– Не очень. Солнце сейчас в зените.

– Это хорошо. А мои…

– Таблички вон там. Я сложила их стопкой. Постаралась не повредить, Фарис-Энт.

Состояние одной из повязок не устроило целительницу. Она завела руку за спину Фариса и ослабила узел; в другой руке тут же очутилась чистая полоса из шерстяных нитей. Нгуин-Кель быстро обработала полосу бурой мазью, заново прикрыла борозды от когтей листьями подорожника и сменила повязку так ловко, что боль не успела прийти к толмачу. Надо бы подарить ей перевод какой-нибудь из песен северных майтэ, – растроганно подумал Фарис. Он был не особенно искусен в переводе песен и стихов, но женщинам такие дары всегда приятны.

Речь, конечно, не о песнях Эсалтарре. Фарис-Энт давно поклялся, что все его переводы драконьих текстов (записанных, конечно, с устных вариантов – и в основном писцами древности) принадлежат Возлюбленной – ей одной. И держал свою клятву.

Вот бы это могло принести хоть какую-то пользу Возлюбленной или доставить ей радость… Неужели он в самом деле столь никчёмен?

Фарис-Энт не заметил, как вздохнул в восьмой раз.

– Арунтай-Монт был озабочен и раздражён, но не разъяснил, что случилось, – сказала Нгуин-Кель, прополаскивая полосу шерсти в глубокой миске. С мозолистых, не по-женски сильных пальцев тихо стекала вода. – Снова оборотни, ведь так?

– Так, – Фарис-Энт прочистил горло. – Арунтай занят? Ты не могла бы привести его?

– Он сам об этом просил – привести, как только ты очнёшься, – Нгуин-Кель двинулась к выходу; её копыта ступали совершенно бесшумно. Как лапы той лисицы. – Ушёл под свой навес, созвал нескольких воинов и звездочёта. Мне кажется, он сам не свой, – она помедлила, печально помахивая хвостом, – и мысли его затуманены.

Фарис-Энт не ответил. Он уже понял, что вождь садалака нацелился на войну с грифами и Двуликими, и переубедить его будет не так-то просто. Арунтай слишком зол на оборотней, слишком много в нём старых обид… И нет таких веских причин беречь свою жизнь, как у Фариса.

Нет Возлюбленной.

Вскоре Нгуин-Кель вернулась. За ней вошло трое гостей: под навесом стало тесновато. Фарис-Энт вынужден был лежать, глядя на них снизу вверх и проклиная собственную слабость.

– Привет тебе ещё раз, переводчик, – сказал Арунтай-Монт. Взгляд, брошенный им на подстилку и чашки, сулил смесь жалости и раздражения. – Нашу первую встречу утром не благословили духи.

– Ну, тут можно поспорить… – хмыкнул Фарис; однако, вчитавшись в лицо Арунтая – обветренное, сурово потемневшее за солнечный сезон – понял, что шутки неуместны. Вождь садалака равен всем своим братьям и сёстрам, но несёт ответственность за них. Он – лицо той семьи духа, которой является каждый садалак, какие бы раздоры и неурядицы ни возникали внутри. И сегодня простой толмач провинился перед вождём. Он ощущал – да и все в обители Нгуин-Кель, пожалуй, ощущали – как железная воля Арунтая-Монта пригибает к земле, вычерчивая в чужих мыслях руну долга. – Знаю, я поступил глупо, а ты спас меня. Прости, Арунтай-Монт. Пусть духи подарят тебе мягкий путь в знак моей благодарности.

– И зачем? – вяло спросил Гесис-Монт.

Светло-серый молодой кентавр встал по левую руку от Арунтая, скрестив руки на широченной груди, и то и дело зевал. Воин, как и Арунтай-Монт (на это указывала вторая часть имени), в садалаке он слыл засоней и лентяем – просыпался, когда солнце уже близилось к зениту, а ел за троих; тем удивительнее было, что он же считался лучшим из лучников. На стрелах Гесиса, казалось, лежали чары: едва ли он когда-нибудь промахивался. Фарис видел, как он с немыслимых расстояний попадает в монетки боуги – даже против ветра или в дожди. А тот сокол-Двуликий в полёте, служивший бессмертным тэверли… До сих пор жутко вспоминать.

– Что зачем? – уточнил Фарис-Энт.

– Зачем пошёл?

Нгуин-Кель, всё ещё возившаяся с котелком, украдкой улыбнулась. Гесис Лучник редко ронял больше двух слов сразу – закрадывалась мысль, что для него чересчур такое напряжение.

– Я… Я думал, что…

Фарис-Энт обречённо осёкся – и, разумеется, вздохнул. Кто знает, зачем он пошёл за лисицей, да ещё без оружия. Кентавры почитают разум, а он тут явно бессилен.

– Что это просто лисица, не оборотень? Что она вышла в степь поймать пару мышей? – Арунтай махнул рукой – мол, что с тебя взять, уж копался бы дальше в своих табличках и не лез туда, где место настоящим мужчинам. – Мог бы уже и научиться различать по следам, Фарис-Энт. Двуликие крупнее обычных зверей. И потом, алая шерсть – она не навела тебя на мысль, что нужно защищаться?

– Навела, – убито пробормотал Фарис-Энт. Он с отвращением чувствовал себя жеребёнком, которого отец вновь отчитывает за неуклюжий бег, нечистоплотность или непочтение к старшим… С точки зрения отца, эти три порока были главными у любого – до Дня Зрелости, когда бесполые перед лицом духов жеребята становятся мужчинами и женщинами. Отец был образцовым кентавром. И теперь, когда его Гирдиш в Обетованном окончен, Арунтай-Монт – единственный, кто может говорить вот так с Фарисом-Энтом.

Но не единственный, кому он это позволяет. У Возлюбленной есть право говорить с ним, как ей будет угодно, отдавать любые приказания… Если они ещё когда-нибудь встретятся.

Вера в это поддерживала Фариса-Энта. Лишь она заставляла встречать рассвет, бродить по степи и переводить без отчаяния.

Но показывать это окружающим ни в коем случае нельзя. Фарис-Энт давно смирился с тем, что для садалака его любовь – постыдный изъян. Кентавры уважают чужой Гирдиш: вмешаться в чужую судьбу – верх бестактности… А вот молчаливое неодобрение – другое дело. Никто из собратьев открыто не указывал Фарису-Энту, как ему жить, но никто и не отказывал себе в удовольствии продемонстрировать это своим тоном, поведением (старики, кентавры гуникар, гордо именуют это «личным примером») или насмешливыми намёками.

– Ладно, что сделано – того не исправить, – Арунтай-Монт приложил ладонь ребром ко лбу, без слов заявляя, что тема закрыта. – Нас сейчас должно волновать иное. Верно, Паретий-Тунт?

Старец Паретий, пришедший третьим, был Тунтом – знатоком созвездий, хотя вполне мог бы зваться и учёным-Интом. Один из тех, кто когда-то обучал Фариса-Энта языкам, философии и астрономии; причём, как назло, самый строгий и сухой из наставников. Трудно представить, сколько поколений жеребят прошло через его выговоры и наказания, чтобы спустя много солнечных циклов признать, что кое-какие из них действительно были полезны.

– Верно, вождь, – кивнул Паретий. Его подслеповатые глаза сверкали чёрным – ещё более непроглядной чернотой, чем вороная шкура. В крючковатом носе Фарису-Энту мерещилось что-то хищное. – Звёзды предвещают нам беды.

Паретий-Тунт считал Фариса талантливым, но нерадивым переводчиком. Вдобавок Фарис-Энт подозревал, что слухи донесли до старика историю с Возлюбленной – а значит, тот, как всякий гуникар, видит в нём кентавра, безвозвратно испортившего свой Гирдиш, обманувшего надежды садалака и родителей. И никакие пророчества, расшифрованные по звёздам, не сподвигнут его передумать.

– Это понятно, – поморщился Арунтай-Монт. – Беды обеспечены, раз и дальний переход не заставил этих кровожадных тварей отступить… Если волки, лисы и грифы заключат союз, мы будем драться.

– Дело, – сонно сказал Гесис-Монт. Фарис промолчал.

– Беды другого рода, – Паретий-Тунт, прищурившись, огладил седую бороду. Фарис-Энт припомнил в этих узловатых пальцах палку, чертившую ломаные созвездия на земле, – и стало почему-то совсем тоскливо. – Я говорю об угрозе Двуликой, которую слышал толмач. Ты сказал, она упомянула Хаос. Это согласуется с тем, о чём мне уже четвёртую луну кричат звёзды, – старик посмотрел на Фариса, как бы (или на самом деле) не видя его. – О магии Цитадели Хаоса. О тёмной магии.

Нгуин-Кель замерла, прекратив помешивать лекарство. Фарис-Энт задумался; в грудь змеёй вползала тревога. Усиление Хаоса. Это угрожает Возлюбленной. Но ведь Паретий-Тунт может и ошибаться – о духи, вот бы он ошибался…

– Плохо, – заключил Гесис-Монт, поправляя перевязь колчана.

– Думаешь, оборотни и грифы опять связались с Хаосом? – быстро спросил Арунтай. – Как тогда, с тэверли?

Паретий-Тунт пожал плечами.

– Об этом звёзды не говорили. Я вижу лишь общие очертания – точно знать события будущего никому не под силу. Жизнь изменчива и текуча, как ветер в степи, Арунтай-Монт, но нам следует готовиться к худшему.

Ещё бы. Как это в духе его философской школы. Фарис-Энт решился подать голос.

– А если… Если всё-таки отступить? Я понимаю, их набеги и налёты оскорбительны, их не стерпеть просто так. Но в битвах мы можем не выстоять – особенно если оборотни заманят нас в Лес… И если несколько их стай правда объединились.

– Садалак, – внушительно сказал Гесис-Монт. – Сила.

– Мы не глупцы, Фарис-Энт. К чему давать оборотням загонять нас в ловушку? – Арунтай опасно усмехнулся. – Наоборот, это мы выманим их в степь, на открытую местность – как делали уже не раз. Ты забыл последнюю схватку?

– Не забыл. Но в тот раз волки были одни: им не помогали ни лисы, ни грифы с воздуха.

– Лук.

– Лук луком, Гесис-Монт, но их очень много… Возможно, больше, чем нам кажется. А оборотни весьма серьёзно настроены, – воображение Фариса опять нарисовало лицо женщины-оборотня – грязное, озлобленное, в брызгах крови. Мощь ненависти, с которой она крикнула «Убирайтесь!», испугала его. Дело вряд ли в простой делёжке земли, и это всё осложняет. – Садалак понесёт большие жертвы – и, может быть, зря. Дети будут под угрозой, безоружные женщины – тоже, – он поймал признательный взгляд Нгуин-Кель. – Так что я предлагаю переговоры или отступление.

– Нет толка разговаривать с теми, кто продался Хаосу, – отрубил Паретий-Тунт, подчёркнуто не обращаясь к Фарису. – Двуликие по-прежнему поклоняются ему, и это никогда не изменится. А грифы – идеальная мишень для того, кто пожелает захватить чужой разум. Мы убедились в этом с тауриллиан, и другие доказательства не нужны.

– Война, – подтвердил Гесис, завершив очередной зевок.

– Это огромный риск. К тому же мы не владеем магией. А если эти лисы – из племени той знаменитой Пурпурной Лисы-колдуньи, главной силы тэверли? Помните, что она творила в степях и в Лесу двадцать солнечных кругов назад?