Текст книги "Ненужная запасная жена драконьего канцлера (СИ)"

Автор книги: Юлий Люцифер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

Карета ждала у лестницы.

Не парадная. Простая, темная, с закрытыми окнами. У дверцы стоял человек Тавина.

Марта помогла поставить сундук. Лисса села рядом со мной. Марта хотела закрыть дверцу, но я остановила ее.

– Ты едешь?

Она посмотрела так, будто я спросила глупость.

– Конечно.

И села напротив.

Карета тронулась.

Колеса стукнули по камням внутреннего двора. Ворота дома Тальгардов открылись. Я не смотрела назад до последнего.

Потом все-таки посмотрела.

Эйран стоял на ступенях.

Один.

Без плаща, хотя утро было холодным.

За его спиной гасла северная часть дворца, потому что башня больше не давала света. Он выглядел не меньше. Не слабее. Просто впервые – человеком, который потерял не вещь, не источник, не удобную жену.

А женщину, которую слишком долго не видел.

Карета выехала за ворота.

Я опустила взгляд на свое запястье.

Браслета не было.

Ожог остался.

Я провела пальцами по темному кругу на коже и почувствовала не радость, не свободу, не победу.

Только боль.

И под ней – маленькое, осторожное место, где когда-нибудь, возможно, начнется моя жизнь.

До рассвета меня должны были убрать из дворца.

Я ушла сама.

И это было первое решение за три года, которое принадлежало только мне.

ГЛАВА 8. Дом Лиорданов

Дом Лиорданов встретил меня не теплом.

Сыростью.

Она стояла в коридорах, в тяжелых портьерах, в старой древесине лестницы, в камне подоконников. Дом моего детства всегда казался мне слишком тихим после дворца Тальгардов, но теперь эта тишина звучала иначе. Не как покой. Как осторожное ожидание беды.

Карета остановилась у крыльца к полудню.

Дорога заняла несколько часов, но я почти не помнила ее. Лирассен остался позади, вместе с темной северной башней, тревожными колоколами и человеком, который спросил, можно ли писать мне, будто мы только начали учиться говорить.

Сначала за окнами мелькали городские улицы: мокрая брусчатка, лавки, люди, смотревшие вверх, где над крышами чернела погасшая башня. Потом пошли пригородные сады, потом поля, потом старая дорога к поместью Лиорданов, где колеи после дождя были полны серой воды.

Я сидела в карете между Лиссой и Мартой, держала на коленях шкатулку с письмами матери и не знала, куда деть свободное запястье.

Без браслета рука казалась неприлично голой.

Я то прятала ее в складках плаща, то снова вытаскивала, чтобы убедиться: темного золота действительно нет. Только ожог. Темный круг, серые линии выше, новая повязка, которую Агата наложила перед отъездом.

Марта заметила это на второй час дороги.

– Болит?

– Да.

– Сильно?

– Терпимо.

Она посмотрела на меня так, будто я сказала глупость.

– Это не ответ.

– Зато привычка.

Лисса сидела напротив, сжав руки на коленях. Она почти не говорила всю дорогу. Иногда смотрела на мое запястье, потом в окно, потом снова на меня. В ее взгляде было столько вины, что я устала от нее еще до поместья.

Вина близких людей – странная вещь. Она вроде бы принадлежит им, но тяжелеет почему-то рядом с тобой.

– Не надо, – сказала я наконец.

Лисса вздрогнула.

– Что?

– Смотреть так, будто ты сейчас попросишь прощения за все детство.

Она побледнела.

– Я хотела спросить, нужно ли тебе воды.

Я закрыла глаза.

– Прости.

– Нет, ты права.

Вот теперь я открыла глаза.

Лисса смотрела в окно. Бледная, усталая, с темными кругами под глазами, которые не скрывала пудра. Моя красивая, нежная, всегда защищенная старшая сестра впервые выглядела не украшением семьи, а человеком, который плохо спал после тяжелого дня.

– Я действительно хотела просить прощения, – сказала она тихо. – Просто не знаю, с чего начать.

Марта деликатно отвернулась к окну.

Я посмотрела на свои пальцы.

– Не начинай в карете.

– Почему?

– Потому что если я сейчас заплачу, у меня заболит голова. А мне еще разговаривать с отцом.

Лисса прижала губы.

Почти улыбнулась.

Почти заплакала.

– Хорошо.

Больше мы не говорили до самого дома.

Поместье Лиорданов стояло на низком холме, окруженное мокрым садом и старой каменной оградой. Когда-то оно, наверное, было красивым. Я помнила рассказы матери о приемах, музыке, летних ужинах под открытыми окнами. Но мои собственные воспоминания были другими: облупившаяся краска на перилах, холодные спальни, попытки отца продать последнего хорошего жеребца так, чтобы соседи не узнали, и Лисса, которой все равно шили новое платье к зимнему балу, потому что старшую дочь нужно было выгодно показать.

Крыша над западным крылом снова протекала. Я заметила это еще из кареты по темным пятнам на штукатурке под карнизом.

У крыльца нас ждал отец.

Северин Лиордан был в старом темном сюртуке, тщательно вычищенном, но уже потерявшем форму на плечах. За последние три года он почти не изменился внешне: те же седеющие волосы, тот же сухой профиль, тот же взгляд человека, который привык считать долги быстрее, чем чувства.

Только теперь я видела его иначе.

Не как отца, перед которым нужно держаться достойно.

А как мужчину, чья подпись стояла под договором, где меня отдали в чужой дом.

Карета остановилась. Стражник Тавина открыл дверцу.

Лисса вышла первой.

– Отец.

Северин коротко обнял ее, но смотрел на меня.

Я поднялась сама. Марта хотела подать руку, но я качнула головой. Не потому что гордость. Потому что мне нужно было ступить на эту землю без поддержки.

Когда мои ноги коснулись мокрых плит у крыльца, я почувствовала странную пустоту.

Я думала, что возвращение домой хотя бы что-то откликнет во мне. Боль. Тепло. Злость. Детское воспоминание.

Ничего.

Просто старый дом, который когда-то обменял меня на выживание.

– Сэйра, – сказал отец.

– Отец.

Он посмотрел на мое запястье. Повязка была видна из-под края плаща.

– Ты ранена?

– Немного.

Ложь получилась привычной.

Он сглотнул.

– Нам сообщили, что в столице... сложности.

Сложности.

Погасшая башня. Подделанный договор. Черная клятва в крови Виверны. Расколотый браслет. Мой дар, который я вырывала из чужой печати до рассвета.

Сложности.

– Да, – сказала я. – Сложности.

Северин бросил взгляд на стражников Тавина, которые уже размещались у ворот и вокруг кареты. Их было шестеро. Не слишком много, чтобы выглядеть как военная оккупация. Достаточно, чтобы отец понял: я приехала не просто в гости.

– Пройдем в дом, – сказал он. – Ты устала с дороги.

Я могла ответить, что устала не с дороги.

Не стала.

В холле пахло воском, влажными поленьями и лекарственной мятой. Слуги встречали нас растерянно. Старый дворецкий Фенн, служивший Лиорданам еще при моей матери, поклонился так низко, что у меня сжалось горло.

– Госпожа Сэйра.

Не “госпожа Тальгард”.

Он всегда был умнее многих.

– Фенн.

Его взгляд скользнул к моему запястью, но он быстро опустил глаза.

– Ваши комнаты готовы.

Мои комнаты.

Я почти забыла, какие они.

Отец хотел провести меня в гостиную, но Марта вмешалась раньше, чем я успела открыть рот.

– Госпоже нужно переодеться, выпить горячего и сменить повязку. Потом разговоры.

Северин посмотрел на нее с удивлением. Возможно, не привык, что служанка говорит в его доме таким тоном.

Я сказала:

– Марта права.

Отец кивнул.

– Разумеется.

Мои комнаты находились на втором этаже, в восточной части дома. Не парадной. Не лучшей. Но с окнами на старый сад, где весной цвели яблони. Когда я была маленькой, это казалось мне богатством.

Теперь комната выглядела меньше, чем в памяти.

Узкая кровать с высоким изголовьем. Старый письменный стол у окна. Шкаф, где на внутренней дверце до сих пор виднелась царапина от моего ножа для писем. Ковер, выцветший посередине. Стены светлые, местами неровные. На подоконнике – пустой глиняный горшок.

Я подошла к нему.

Когда-то там рос розмарин. Мать посадила его для меня, сказала, что упрямые травы лучше всего приживаются там, где их часто забывают поливать.

После ее смерти горшок убрали.

Потом, видимо, вернули пустым.

Лисса стояла у двери.

– Я велела протопить.

– Спасибо.

– Если хочешь, можно перенести тебя в южную спальню. Там теплее.

Я повернулась.

Она сразу поняла и смутилась.

– Прости. Я не хотела снова решать за тебя.

Я устало улыбнулась.

– Эта комната подойдет.

Подойдет.

Смешное слово.

Комнаты вообще редко подходят людям. Чаще люди учатся не задевать углы.

Марта развернула на столе лекарские принадлежности и взялась за повязку.

– Лисса, принесите горячей воды. И скажите, чтобы никто не входил без стука.

Лисса кивнула и вышла.

Я посмотрела на Марту.

– Вы быстро освоились.

– Кто-то должен.

Она сняла старую повязку.

Я отвернулась к окну.

Ожог выглядел хуже, чем утром. Темный круг от браслета был почти черным у внутренней стороны запястья. Выше шли серые линии, местами треснувшие. Но больше не было ощущения, что под кожей тянется чужая цепь.

– Заживет? – спросила я.

Марта промыла кожу настоем.

– Агата сказала, шрам останется.

– Я не про кожу.

Она замерла.

Потом продолжила перевязку.

– Тогда не знаю, госпожа.

Честно.

Я снова посмотрела на пустой горшок.

– Посадим розмарин.

– Сегодня?

– Не сегодня.

Марта закрепила повязку.

– Сегодня вы ляжете.

– Сегодня я поговорю с отцом.

– Потом ляжете.

– Вы стали очень властной.

– Дурной пример заразителен.

Я не удержалась и тихо рассмеялась. Смех вышел слабым, но настоящим. От него тут же заболело под ребрами, и я прижала ладонь к боку.

Марта нахмурилась.

– Вот видите.

– Не ругайтесь.

– Ладно. Пока.

Лисса вернулась с водой и подносом. На подносе были чай, хлеб, мягкий сыр и яблоки. Я посмотрела на них и вдруг вспомнила, как когда-то сидела здесь после наказания за разбитую вазу и ела точно такой же хлеб, пока Лисса плакала в соседней комнате, потому что это она разбила, а призналась я.

Нет, не потому что была благородной.

Потому что отец тогда сказал: “Сэйра выдержит, а Лисса слишком впечатлительна”.

Я выдержала.

Так началось многое.

– Ты побледнела, – сказала Лисса.

– Вспомнила кое-что.

Она проследила мой взгляд к яблокам.

Поняла.

Ее лицо изменилось.

– Я должна была сказать тогда.

Мне не нужно было уточнять, о чем она.

– Да.

– Я боялась.

– Знаю.

Она села на край кровати, не приближаясь слишком сильно.

– Это не оправдание.

Я взяла чашку с чаем. Горячая. Простая. Без дорогих трав, без золотого ободка, без дворцовой безупречности.

– Нет. Но это правда.

Лисса кивнула.

– Отец хочет поговорить сразу.

– Конечно.

– Он боится, что Тальгарды потребуют назад выплаты по браку.

Вот и дом.

Вот и род.

Башня погасла, у меня на руке ожог от снятого браслета, а отец считает деньги.

Я поставила чашку.

– Пусть подождет в кабинете.

– Сэйра, ты можешь отдохнуть хотя бы час.

– Если я лягу сейчас, он успеет придумать, как говорить со мной не как с дочерью, а как с ущербом. Лучше сразу.

Лисса не нашла, что ответить.

В кабинет отца я вошла через полчаса. Марта хотела идти со мной, но я попросила ее остаться. Этот разговор был не для свидетелей. Не потому что семейный. Потому что некоторые вещи нужно сказать самой.

Кабинет почти не изменился.

Большой стол, потертая кожа кресла, шкафы с книгами и счетными книгами, карта пограничных земель на стене. Только бумаг стало больше, а серебряная чернильница, которую мать любила за форму листа, исчезла. Продали, наверное.

Северин стоял у окна.

Когда я вошла, он обернулся.

– Садись.

Я не села.

– Я постою.

Он помолчал, потом кивнул.

– Как ты?

– Вы спрашиваете о здоровье или положении?

Его лицо чуть дрогнуло.

– О тебе.

– Поздно, отец. Но попробую поверить.

Он отвел взгляд.

Вот так. Первый укол – и он уже устал. А я три года слушала леди Аурику, Драммонта, совет и молчание мужа.

– Я получил письмо от Лиссы, – сказал он. – Она требовала копию договора.

– Да.

– Нужно было написать мне.

– Чтобы вы успели согласовать ответ с теми, кто подписывал второй договор?

Он резко повернулся.

– Что ты имеешь в виду?

Я подошла к столу и положила перед ним копию, которую Тавин передал мне перед отъездом. Версия Лиорданов. Чистая. Без передачи дара.

Потом второй лист – архивная версия Драммонта, переписанная Агатой для меня. С пунктом о замещающем источнике.

Северин смотрел на документы долго.

Слишком долго.

– Я не видел второго.

Я закрыла глаза.

Как же я устала от этих слов.

– Вы хотя бы понимаете, как часто мужчины вокруг меня произносят это?

– Сэйра, я клянусь, в договоре, который я подписывал, не было передачи дара.

– Но вы знали, что мой дар нужен Тальгардам.

Он молчал.

– Отец.

– Да, – сказал он наконец. – Знал.

Вот она. Маленькая честность. Горькая, но хотя бы не пустая.

– Что именно вам сказали?

Северин сел. Не потому что устал. Потому что ему нужно было спрятать руки под столом.

– После исчезновения Виверны Сольвейн совет искал невесту с подходящей кровью. Нужен был род не слишком сильный политически, но с древней линией печатей. Лиорданы подходили. Твоя мать...

Он замолчал.

– Говорите.

– Твоя мать имела пепельное пламя. Это знали в храме и в старых архивах. Мне сказали, что твой дар поможет стабилизировать кровь канцлера и укрепит наш род. Что это почетный союз. Что ты будешь защищена, обеспечена, получишь положение, которого я не мог дать.

– И взамен они закрыли наши долги.

Он опустил голову.

– Да.

Просто да.

От этого почему-то стало легче. Не хорошо. Не мягко. Просто мир на секунду перестал притворяться.

– Сколько?

– Что?

– Сколько стоила моя защищенная жизнь?

– Сэйра...

– Сколько, отец?

Он назвал сумму.

Я даже не вздрогнула.

Она была большой.

Достаточно большой, чтобы починить крышу, выплатить жалование, сохранить земли и еще несколько лет делать вид, что род Лиордан не стоит на краю.

Достаточно маленькой для дома Тальгардов.

– Понятно.

– Я думал, это спасет тебя тоже.

Я посмотрела на него.

– От чего?

– От бедности. От брака хуже. От того, что стало с твоей матерью.

Вот теперь в комнате стало иначе.

Я медленно положила руку на спинку кресла.

– Что стало с моей матерью?

Северин побледнел.

– Ты знаешь, она умерла от болезни.

– Нет. Я знаю, что мне так говорили.

Он закрыл глаза.

– Я не должен был начинать.

– Поздно.

Он поднялся, прошел к шкафу, достал из нижнего ящика маленький сверток в старой синей ткани. Держал его так, будто ткань могла обжечь.

– Это осталось от Нимеи. Я должен был отдать тебе после свадьбы, но...

– Но?

– Потом ты стала Тальгард. И я решил, что лучше не тревожить.

Я взяла сверток.

Внутри были три письма, тонкая серебряная цепочка и маленькая пластина из темного металла с выжженным знаком пепельного пламени.

Пальцы онемели.

– Что это?

– Пластина допуска в нижний архив Семигорья. Нимея получила ее незадолго до смерти.

– До исчезновения, – поправила я.

Он не возразил.

Я подняла глаза.

– Вы знали, что она не просто умерла?

Северин сел обратно.

Сильно постаревший за несколько минут.

– Я знал, что ее забрали в храм после кризиса башен. Мне сказали, что она больна и лечение возможно только там. Потом пришло письмо о смерти. Тела не вернули.

– И вы поверили?

– Я хотел поверить.

Какая страшная фраза.

Иногда слабость звучит почти как признание в убийстве, даже если человек никого не убивал своими руками.

– Вы хотели поверить, когда отдали им меня тоже?

Он вздрогнул.

– Нет.

– Нет?

– Я не думал, что с тобой сделают то же. Клянусь. Мне сказали, после реформ печатей такого больше не бывает. Что Эйран Тальгард не допустит злоупотреблений. Что брак даст тебе положение, а не истощение.

– А вы спросили меня?

– Тебе было двадцать один.

– Я была совершеннолетней.

– Ты бы отказалась из гордости и погубила род.

Вот теперь он сказал правду до конца.

Не хотел, но сказал.

Я медленно кивнула.

– Значит, вы не спросили, потому что боялись моего ответа.

Он молчал.

Я взяла письма матери.

– Я останусь здесь ненадолго.

Северин поднял голову.

– Это твой дом.

– Нет.

Ему стало больно.

Я увидела.

И не стала смягчать.

– Это дом, где меня вырастили полезной. Не моей. Полезной. Я останусь, потому что мне нужно безопасное место до конца расследования. Стража Тавина останется у ворот. Марта будет распоряжаться моими комнатами. Лисса поможет с письмами. А вы больше не будете принимать решений от моего имени.

– Сэйра...

– Никогда.

Он опустил глаза.

– Хорошо.

Я направилась к двери, но остановилась.

– И еще. Если представители Тальгардов, Сольвейнов, Драммонта или государевой канцелярии обратятся к вам напрямую – вы передадите все мне. Не ответите. Не подпишете. Не примете “временное” решение ради спасения рода.

– Я понял.

– Нет, отец. Вы еще не поняли. Но хотя бы запомните.

Я вышла.

В коридоре было пусто. Только у дальнего окна стояла Лисса. Конечно, ждала.

– Ты слышала?

– Нет.

Она сказала это слишком быстро.

Я посмотрела на нее.

Лисса закрыла глаза.

– Часть. Прости.

Раньше я бы рассердилась.

Сейчас просто устала.

– Тогда знаешь, что делать.

– Письма поверенному, копии всех семейных документов, список долгов на момент твоего брака и после.

Я внимательно посмотрела на нее.

– Ты быстро учишься.

– Я устала быть бесполезной.

– Осторожно. Это опасная усталость. С нее иногда начинается жизнь.

Лисса вдруг улыбнулась. Слабо, сквозь слезы.

– Надеюсь.

В комнате меня ждала Марта с горячим супом.

– Разговор был плохой? – спросила она.

– Честный.

– Значит, плохой.

– Почти.

Я села за стол и развернула первое письмо матери.

Почерк Нимеи я помнила смутно. Детские воспоминания хранили ее голос лучше, чем буквы. Но как только увидела строки, что-то внутри дрогнуло.

“Сэйра, если ты читаешь это, значит, твой дар уже заметили те, кто умеет называть голод долгом”.

Я перестала дышать.

Марта подошла ближе.

– Госпожа?

Я подняла руку, прося тишины, и прочитала дальше.

“Пепельное пламя редко просыпается громко. В этом его беда. Люди любят яркую силу: мечи, крылья, огонь, который можно показать на площади. Тихий дар они принимают за согласие. Будут говорить, что ты лечишь легко. Что тебе не трудно. Что ты создана для этого. Не верь.

Дар, который не кричит, тоже может умереть от боли.

Если дом драконов предложит тебе защиту в обмен на службу, проверь каждую строку. Если храм попросит довериться, спроси, почему твое согласие им нужно после того, как решение уже принято. Если мужчина с огнем в крови скажет, что не знал цены, посмотри, пытался ли он узнать.

И если однажды тебе придется выбирать между спасением чужой башни и собственным именем – выбирай имя.

Башни строят заново.

Женщин, которые позволили стереть себя полностью, не возвращает никто”.

Письмо задрожало в моей руке.

Я перечитала последнюю строку.

Потом еще раз.

Мать писала это до моей свадьбы. До Эйрана. До Виверны. До Драммонта. Но каждое слово будто ждало меня именно здесь, в старой комнате с пустым горшком на подоконнике.

Я прижала письмо к груди.

И впервые за весь день заплакала.

Не долго.

Не красиво.

Без звука.

Марта молча стояла рядом. Не трогала. Не утешала. Просто была.

Когда слезы закончились, я вытерла лицо ладонью и развернула второе письмо.

Но прочитать не успела.

Снаружи послышались голоса.

Мужские. Резкие.

Потом стук в дверь внизу, такой сильный, что старый дом отозвался глухим эхом.

Марта подошла к окну.

– У ворот люди.

Я спрятала письма в шкатулку.

– Кто?

Она посмотрела внимательнее.

– Герб Тальгардов.

Сердце дернулось.

– Эйран?

– Нет. Слишком много стражи для одного визита. И... – Марта нахмурилась. – С ними человек государевой канцелярии.

Я встала.

Боль в руке сразу вернулась, будто только ждала.

Лисса распахнула дверь.

– Сэйра, внизу посланник. Требует тебя.

– Что за требование?

Она побледнела.

– Приказ государя. Ты должна вернуться в Лирассен для стабилизации северной башни.

Марта резко сказала:

– Она не может.

Я взяла плащ.

– Может или нет, их не волнует.

Лисса схватила меня за левую руку.

– Ты же не поедешь?

Я посмотрела на шкатулку с письмами матери.

Выбирай имя.

Башни строят заново.

– Нет, – сказала я.

И впервые это слово не дрогнуло.

– Не поеду.

Внизу, в холле, уже стоял посланник.

Молодой, в государевом темном мундире, с лицом человека, которому поручили важное дело и велели не думать о последствиях. За его спиной – двое стражников Тальгардов и один чиновник с папкой. У дверей стояли люди Тавина, напряженные, но пока не вмешивались.

Отец был бледен.

– Сэйра...

Я прошла мимо него и остановилась перед посланником.

– Вы требовали меня.

Он поклонился.

– Госпожа Лиордан-Тальгард, от имени государя Ардена Сэвара вам предписано немедленно прибыть в Лирассен для временной стабилизации северной башни до завершения расследования.

Я протянула руку.

– Документ.

Он замешкался, потом передал.

Я прочитала.

Все было вежливо. Срочно. Законно. Очень знакомо.

“В связи с угрозой безопасности столицы... прежний доступ к печатям... обязанность перед империей... временная мера...”

Я остановилась на последнем слове.

Временная.

Как много можно испортить одним словом, если часто им пользоваться.

– Кто составил приказ? – спросила я.

– Государева канцелярия.

– Имя.

Посланник замялся.

– Лорд Мердан, по распоряжению...

– Имя того, кто внес формулировку о прежнем доступе к печатям.

Он не ответил.

Чиновник с папкой шагнул вперед.

– Госпожа, сейчас не время для...

– Не время было три года назад, когда меня вписывали в договор без моего согласия. Сейчас как раз время.

Сзади кто-то тихо вдохнул. Кажется, отец.

Я сложила приказ.

– Передайте государю мой ответ.

Посланник побледнел.

– Ответ?

– Да. Письменный получите через час. Устный можете записать сейчас: я не являюсь собственностью дома Тальгард, государевой канцелярии или северной башни. Мой дар отозван из родовой печати законным храмовым обрядом. Любая попытка принудить меня к стабилизации будет рассматриваться как повторное незаконное использование носительницы пепельного пламени.

Чиновник резко сказал:

– Госпожа, вы понимаете, что речь о безопасности столицы?

– Понимаю. Поэтому предлагаю искать решение, которое не начинается с принуждения женщины, уже пострадавшей от ваших решений.

– Вы отказываетесь помочь?

Я посмотрела на него.

– Я отказываюсь возвращаться как источник. Если государь желает говорить со мной как с человеком и носительницей дара, пусть пришлет не приказ, а предложение с условиями, гарантиями и правом отказа.

Посланник стоял ошеломленный.

Люди Тавина у двери смотрели прямо перед собой, но я заметила, как у одного дернулся уголок рта.

Отец молчал.

И это было лучшее, что он мог сделать.

– Вы отдаете себе отчет, – произнес чиновник, – что подобный ответ может быть сочтен изменой долгу?

Я подошла к нему на шаг.

– Долг без согласия называется иначе. Хотите внести это в протокол?

Он не нашел, что сказать.

Хорошо.

Я вернула приказ посланнику.

– Ждите письменный ответ в гостевой комнате. Вам дадут чай.

– Я должен немедленно...

– Вы должны передать мой ответ точно. Если торопитесь, пишите сами. Я продиктую.

Посланник посмотрел на чиновника, потом на стражу, потом на людей Тавина. Понял, что силой меня не увезет.

– Мы подождем, – сказал он.

Когда они ушли в гостевую, отец выдохнул:

– Сэйра, ты понимаешь, что делаешь?

Я повернулась к нему.

– Да.

И это было новым.

По-настоящему новым.

Впервые я действительно понимала, что делаю.

Не терпела.

Не исполняла.

Не спасала дом.

Выбирала.

Наверху я написала ответ государю.

Не дерзкий. Не истеричный. Без лишних эмоций. Агата бы одобрила: факты, правовое основание, ссылка на храмовый обряд, требование независимых гарантий, согласие на консультацию только при признании моего статуса и запрете любого принудительного доступа к дару.

В конце я подписалась:

Сэйра Лиордан, носительница пепельного пламени.

Не госпожа Тальгард.

Перо не дрогнуло.

Когда письмо унесли, день уже клонился к вечеру.

Я вернулась в свою старую комнату, села у окна и наконец открыла второе письмо матери.

Но прочитать снова не успела.

У ворот поднялся новый шум.

На этот раз не государева канцелярия.

Марта, стоявшая у окна, выпрямилась.

– Дракон.

Я встала.

Над старым садом, низко, почти задевая верхушки мокрых деревьев, опускался темный дракон с золотым отблеском в крыльях.

Эйран.

Он приземлился за оградой, тяжело, неровно, будто полет дался ему слишком дорого. Земля дрогнула. Птицы сорвались с яблонь.

Я выбежала из комнаты раньше, чем успела приказать себе не делать этого.

Во дворе уже были стражники Тавина. Они не нападали, но держали руки на оружии.

Дракон на мокрой траве тяжело опустил голову.

Потом облик дрогнул, пламя скользнуло по темной чешуе, и на его месте оказался Эйран.

Он стоял на одном колене.

Без плаща.

Без свиты.

Бледный настолько, что серо-золотые глаза казались слишком яркими на лице.

Тавин, появившийся с другой стороны двора, выругался.

– Брат, ты совсем без мозгов?

Эйран попытался подняться.

Не смог.

Я остановилась на крыльце.

Мое тело уже знало, что нужно бежать к нему. Положить руку на запястье. Найти край порчи. Забрать боль. Удержать.

Старая привычка поднялась быстрее мысли.

Но на запястье больше не было браслета.

Мой огонь принадлежал мне.

Эйран поднял голову.

Посмотрел на меня через двор.

– Не подходи, – сказал он хрипло.

Тавин уже подбежал к нему.

Марта стояла рядом со мной, напряженная, как струна.

– Что случилось? – спросила я.

Эйран попытался улыбнуться. Не вышло.

– Северная линия... сорвалась после приказа государя.

Я сжала перила крыльца.

– Вы прилетели предупредить меня?

– Да.

– В таком состоянии?

Он опустил взгляд.

– Письмо могло опоздать.

Тавин поддержал его за плечо.

– Он сорвался из дворца сразу после того, как узнал о приказе. Без лекаря. Без охраны. Без нормальной печати. Идиот.

Эйран не спорил.

Я стояла на крыльце и впервые видела его не непобедимым, не властным, не холодным.

Сломанным – нет.

Он не был сломан.

Но теперь его боль не закрывала моя.

И он все равно пришел не за моим даром.

Предупредить.

Не приказать.

Не забрать.

Предупредить.

– Занесите его в дом, – сказала я.

Марта резко повернулась ко мне.

– Госпожа...

– В гостевую у нижнего холла. Не в мои комнаты. Тавин, ваши люди у дверей. Лисса, пошли за чистой водой и лекарской сумкой. Отец, если собираетесь сказать хоть одно слово о политических последствиях, выйдите во двор и говорите яблоням.

Северин закрыл рот.

Тавин поднял брови.

– Вот теперь я правда жалею, что раньше молчал. Это было прекрасно.

– Несите его.

Эйран посмотрел на меня, пока Тавин и стражник помогали ему подняться.

В его глазах была боль.

И еще что-то.

Надежда? Нет. Слишком рано.

Скорее понимание, что порог моего дома – не его право. Только мое решение.

Я отошла от двери, пропуская их внутрь.

И сказала спокойно:

– Вы войдете как раненый. Не как канцлер. Не как муж. И не как человек, за которого я снова должна гореть.

Эйран едва заметно кивнул.

– Так и хотел.

Я не поверила до конца.

Но дверь открыла.