Текст книги "Ненужная запасная жена драконьего канцлера (СИ)"

Автор книги: Юлий Люцифер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

– Лисса, – сказала я.

Она выпрямилась.

– Я?

– Да.

Отец тихо произнес:

– Это опасно.

Лисса посмотрела на него.

– Я знаю.

И не стала ждать разрешения.

Я продолжила:

– Четвертое: доступ к нижнему архиву Семигорья по пластине Нимеи. Пятое: полная копия всех документов по браку, помолвке Сольвейн, башенным печатям и женщинам с пепельным пламенем за последние пятьдесят лет.

Агата кивнула.

– Пятьдесят мало.

– Сколько?

– Сто.

В комнате снова стало тихо.

Сто лет женских имен, спрятанных в приложениях.

Сто лет “временно”.

Сто лет “для города”.

Эйран сказал:

– Добавьте шестое: до завершения расследования никто не имеет права поднимать вопрос о расторжении брака через Высший круг.

Я посмотрела на него.

– Это ваш пункт.

– Да.

– Почему он должен быть в моем ответе?

Он не ответил сразу.

– Потому что пока брак юридически существует, они будут пытаться использовать его против тебя. Если расторжение все же нужно будет обсуждать, это должно начаться с твоего решения, не с их.

Слово “если” легло между нами ровно, без удара.

Если расторжение нужно будет обсуждать.

Он сказал это сам.

Без злости. Без требования остаться. Без “я не позволю”.

Я опустила взгляд на документы.

– Хорошо. Но формулировку изменим. Не “никто не имеет права”, а “любое обсуждение изменения брачного статуса возможно только при личном участии Сэйры Лиордан, при храмовом свидетельстве и после завершения проверки подделки договора”.

– Сильнее, – сказала Агата.

– Почему?

– Потому что не звучит как просьба.

Мы работали до позднего утра.

Отец один раз попытался предложить “смягчить тон” в письме государю. Лисса посмотрела на него так, что он замолчал сам. Я заметила и сделала вид, что не заметила. Пусть у нее будет эта маленькая победа без моего надзора.

Тавин составлял список охраны и ругался на полях, потому что в доме Лиорданов перья были “как дохлые воробьи”. Марта принесла ему нормальное перо из моего стола и сказала:

– Писать научитесь сами.

Эйран молчал большую часть времени. Когда говорил, то по делу: какие формулировки государь не сможет обойти, где канцелярия попытается заменить “согласие” на “уведомление”, как Драммонт мог оставить людей в архиве даже после побега.

С этим Эйран был силен.

Страшно силен.

Видеть его таким было больно и полезно одновременно. Я вспоминала, почему империя доверяла ему башни, договоры, драконьи крылья и города. И почему мне было так трудно отделить его холод от справедливости, власть от защиты, силу от права распоряжаться.

К полудню ответ был готов.

Я прочитала его вслух. Не для красоты. Чтобы каждое слово прошло через голос, а не только через чернила.

– “Государю Ардену Сэвару от Сэйры Лиордан, носительницы пепельного пламени. Ваше предложение принято к рассмотрению при следующих условиях...”

Дальше шли пункты.

Много пунктов.

Сухих, точных, неприятных для любой канцелярии, привыкшей к женскому согласию в конце документа.

Когда я закончила, в гостевой было тихо.

Посланник стоял у двери, бледный и очень собранный. Кажется, он уже понял, что приехал за ответом женщины, которую нельзя будет просто посадить в карету.

– Передайте точно, – сказала я. – Без пересказа.

– Да, госпожа Лиордан.

Он взял письмо двумя руками.

Интересно. Вчера он говорил “госпожа Лиордан-Тальгард”. Сегодня уже научился читать подпись.

Когда посланник уехал, дом будто выдохнул. Не расслабился – нет. Просто первая волна закончилась.

Эйран поднялся.

На этот раз уверенно, хотя видно было, что каждый шаг дается ему тяжелее обычного.

– Мне нужно уехать до вечера.

Тавин резко повернулся.

– Куда ты собрался в таком состоянии?

– В дом пограничного крыла. Потом в столицу.

– Я тебя свяжу.

– Попробуй.

– С удовольствием.

Я вмешалась:

– В столицу вам нельзя.

Оба брата посмотрели на меня.

Я взяла письмо Драммонта.

– Если Драммонт исчез, а северная башня погасла, во дворце сейчас слишком много людей, которым выгодно объявить вас слабым, виновным или под влиянием бывшей жены. Вы появитесь больным – дадите им доказательство.

Эйран внимательно слушал.

– Что предлагаешь?

Не “что ты понимаешь”.

Не “это не твое дело”.

Что предлагаешь.

Я ответила не сразу.

Потому что предложение уже было в голове, и оно мне не нравилось.

– Останьтесь здесь до ответа государя.

Марта повернулась ко мне.

Лисса тоже.

Тавин поднял брови.

Отец, кажется, перестал дышать.

Эйран смотрел спокойно.

– Ты уверена?

– Нет.

– Тогда почему?

– Потому что вы прилетели сюда без приказа, без охраны и без защиты. Значит, обратно в таком же виде я вас не выпущу. Не потому что обязана. Потому что глупо терять главного свидетеля по делу и главу рода, чью печать взломали.

Тавин тихо сказал:

– Очень романтично.

– Замолчите, лорд Тальгард.

– Да, госпожа Лиордан.

Эйран впервые за утро почти улыбнулся. Совсем немного.

– Я останусь, если это не нарушает твои границы.

Вот это было странно услышать от мужчины, чье имя три года открывало любые двери в мою жизнь.

Я подумала.

– Гостевая. Охрана Тавина. Лечение Марты и, если Агата останется, ее распоряжения. В мои комнаты не подниматься без приглашения. С отцом о делах Лиорданов не говорить. Мне не писать записки через слуг каждые полчаса.

Тавин тихо фыркнул.

Эйран кивнул.

– Согласен.

– И еще.

– Да?

– Если приступ усилится, вы зовете Агату, Тавина, лекаря. Не меня.

Он смотрел на меня дольше, чем требовалось.

– Да.

Я не знала, почему именно это “да” задело сильнее всего.

Наверное, потому что старая часть меня все еще ждала, что он скажет: но ты же рядом.

Не сказал.

И правильно.

После обеда Агата попросила меня выйти в сад.

– Зачем?

– Нужно проверить, как ваш дар ведет себя после отзыва. В доме слишком много людей и слишком мало воздуха.

Мы пошли к старым яблоням за западным крылом. Дождь прекратился, но трава была мокрой. Марта сунула мне в руки тяжелую шаль и велела не спорить. Лисса хотела пойти с нами, но Агата остановила:

– Потом. Сейчас лучше без свидетелей.

Сад зарос сильнее, чем я помнила. В детстве дорожки чистили каждую неделю. Теперь между плитами рос мох, кусты смородины у стены вытянулись, а старая скамья под яблоней просела на один бок.

Агата выбрала место у каменной чаши для дождевой воды.

– Дайте руку.

Я протянула правую.

Она сняла повязку осторожно, но ожог все равно дернул. Кожа под браслетом выглядела темной, плотной. Серые линии выше стали спокойнее. Не исчезли. Не собирались.

– Чувствуете башню? – спросила Агата.

– Нет.

– Эйрана?

Я задержала ответ.

– Не через печать.

– А как?

Я посмотрела на дом. Из окна гостевой тянулся слабый дымок. Там он был. Совсем рядом. И я знала это без браслета, без жара в крови, без чужой боли в запястье.

– Как человека в доме.

Агата кивнула.

– Хорошо.

– Почему вы спрашивали?

– Иногда после отзыва остается фантомная связь. Женщина думает, что обязана возвращаться к боли, даже если магического канала больше нет.

– Думает или чувствует?

– И то, и другое. Магия часто уходит быстрее привычки.

Очень неприятно, когда храмовая настоятельница говорит не про печати, а прямо про тебя.

Она достала из сумки маленький кусочек черного металла.

– Это не обряд. Просто проверка. Коснитесь и зажгите пепельное пламя. Не для лечения. Для себя.

Я взяла металл.

Он был холодный.

Раньше пепельное пламя почти всегда приходило как ответ на чужую боль: башня, приступ, трещина, кровь Эйрана. Сейчас никто не просил. Ничего не нужно было удерживать.

Я стояла под старой яблоней и впервые не знала, как вызвать собственный дар без чужой беды.

– Не получается, – сказала я.

– Потому что вы ждете, что что-то начнет рушиться.

Я раздраженно посмотрела на нее.

– Вы всегда так приятно объясняете?

– Когда тороплюсь.

– А сейчас торопитесь?

– Да. Государь ответит быстро. Драммонт не исчез бесследно. А вы пока не умеете пользоваться силой, если рядом никто не умирает.

Я хотела возразить.

Не смогла.

Агата стала чуть мягче:

– Закройте глаза. Не ищите боль. Ищите тепло до боли.

Я закрыла.

Сначала был только сад. Сырой воздух, мокрая земля, холод шали на плечах, пульс в ожоге. Потом – дыхание. Мое. Неровное, но живое.

Тепло до боли.

Я попыталась вспомнить пепельное пламя до Тальгардов. До башен. До брачного браслета. Когда в детстве лечила порезанную руку Лиссы и не знала еще, что дар можно записать в договор. Когда мать держала мои пальцы и говорила: не бери все, найди край. Когда тепло в груди было просто частью меня, а не обязанностью.

В ладони стало сухо и мягко.

Не вспышка.

Не зрелище.

Просто серый налет лег на черный металл, очищая его от старой грязи. Металл не заговорил, не дрогнул, не показал видение. Он просто стал светлее по краю.

Я открыла глаза.

Агата смотрела внимательно.

– Хорошо.

– Это все?

– Для начала – достаточно. Ваш дар жив. Устал, поврежден, но ваш.

Мой.

Я провела большим пальцем по очищенному краю металла.

– А если я соглашусь ехать в Лирассен?

– Тогда вы поедете не спасать Эйрана и не заслуживать право остаться. Вы поедете за документами, за правдой о Нимее и за возможностью не дать им использовать других.

– А если не соглашусь?

– Тогда имеете право.

– Даже если башня...

– Даже если башня.

Сказать это оказалось легче Эйрану, чем мне самой. Агата произнесла спокойно, но я видела, что ей не все равно. Просто она понимала: если каждая женщина с даром будет спасать башни ценой себя, башни останутся, а женщин не останется.

Мы вернулись в дом к вечеру.

В холле было шумно. Фенн ругался с кухаркой из-за лишних людей в доме. Тавин проверял посты у входа. Лисса сидела на ступени с папкой и что-то переписывала. Отец беседовал с одним из стражников и выглядел неуместно оживленным от того, что в доме снова происходят дела большого мира.

Я хотела пройти наверх, но из гостевой вышел Эйран.

Без помощи.

Медленно, но сам.

– Агата сказала, ты проверяла дар.

– Да.

– Как он?

– Мой.

Он не сразу ответил.

– Хорошо.

Простое слово. Но сказано без тени сожаления о том, что Тальгарды его потеряли.

Я уже почти пошла дальше, когда он добавил:

– Пришел ответ из дворца. Не от государя. От Высшего круга.

Тавин поднял голову.

– Что?

Эйран держал в руке сложенный лист.

– Они требуют, чтобы я вернулся к завтрашнему заседанию. Повестка: временное ограничение полномочий канцлера в связи с повреждением родовой печати.

Тавин выругался.

Отец побледнел.

Лисса встала.

Я посмотрела на Эйрана.

– Они хотят убрать вас до того, как государь примет мои условия.

– Да.

– Кто подписал?

– Эмрис Сольвейн, лорд Гравен и двое из круга, связанных с архивной канцелярией.

– Драммонт исчез, но его люди работают.

– Да.

Я протянула руку.

– Можно?

Он отдал письмо.

Я прочитала. Один раз. Потом второй.

Формулировки были аккуратными. Повреждение северной линии. Необходимость устойчивого управления. Временная передача части полномочий комиссии Высшего круга. До стабилизации башен и подтверждения брачного статуса.

Вот оно.

Брачный статус снова вставили в конец, как будто речь шла о пустяке.

Я подняла глаза.

– Они не просто вас убирают. Они готовят новый обряд.

Эйран стал неподвижным.

– Почему ты так думаешь?

– “До стабилизации башен и подтверждения брачного статуса”. Им нужно объявить, что старый брак разрушен, вы временно не можете держать печати, а Виверна Сольвейн – законный способ восстановить контур.

Тавин резко сказал:

– Они не посмеют провести брачный обряд, пока клятва на ней не снята.

Агата вошла из сада за моей спиной.

– Посмеют, если назовут это не брачным обрядом, а временной реконструкцией помолвочной печати.

Эйран тихо произнес:

– Виверна не согласится.

Я посмотрела на него.

– Если клятву усилят?

Он понял.

Быстро.

И от этого в комнате стало холоднее.

Лисса спросила:

– Значит, они могут использовать ее, чтобы заменить Сэйру в печати?

– Попробуют, – сказала Агата. – Но проблема в другом. Пепельное пламя Сэйры они уже потеряли. У Виверны нет такого дара. Если ее поставят в контур вместо Сэйры, печать примет кровь Сольвейн, но не получит очищения. Северная башня может загореться...

– Черным огнем, – закончила я.

Агата кивнула.

Никто не говорил несколько секунд.

В доме пахло дымом, мокрой шерстью, чернилами и супом с кухни. Очень обычные запахи для разговора о том, как столица может впустить скверну в собственные башни.

Эйран взял письмо обратно.

– Я еду.

– Нет, – сказали мы с Тавином одновременно.

Он посмотрел сначала на брата, потом на меня.

– Если я не явлюсь, они объявят меня уклоняющимся.

– Если явитесь больным, они объявят вас неспособным, – сказала я. – А потом проведут свое решение прямо в зале.

– Тогда что?

Я не ответила сразу.

В голове складывались бумаги, сроки, люди, мотивы. Государь ждет моего ответа. Высший круг торопит Эйрана. Виверна под клятвой. Драммонт исчез, но не ушел из игры. Северная башня темна. У меня пластина матери в нижний архив Семигорья.

Все линии шли в столицу.

Но ехать туда по их правилам – значит войти в уже расставленную ловушку.

– Мы едем не на заседание, – сказала я. – Мы едем в храм.

Агата посмотрела на меня.

– В нижний архив?

– Да.

Эйран нахмурился.

– Государь еще не ответил на твои условия.

– Мне не нужен ответ государя, чтобы использовать допуск моей матери в храмовый архив.

Агата медленно кивнула.

– Формально – да. Пластина Нимеи дает право запросить закрытую запись ее участия в стабилизации. Если запись связана с нынешним делом, я могу открыть доступ.

Тавин спросил:

– Что мы там ищем?

Я подняла письмо матери.

– Цену, которую записали мелким почерком. И имена тех, кто уже однажды сделал с Нимеей то, что теперь пытается повторить со мной и Виверной.

Эйран смотрел на меня внимательно.

– Ты понимаешь, что если мы войдем в нижний архив, это будет прямой вызов Высшему кругу?

– Нет. Это будет поиск документов. Они ведь любят документы.

Тавин улыбнулся.

– Вот теперь мне нравится план.

Отец тихо сказал:

– Сэйра, это опасно.

Я повернулась к нему.

– Я знаю.

Он хотел добавить что-то еще. Но Лисса положила руку ему на плечо, и он замолчал.

Эйран сложил письмо Высшего круга.

– Когда выезжаем?

– На рассвете.

– Почему не сейчас?

– Потому что вы едва стоите, мне надо перевязать руку, Лиссе собрать копии, Агате подготовить храмовый запрос, а Тавину – охрану. И потому что ночью Драммонт будет ждать от нас паники.

Тавин кивнул.

– А на рассвете?

Я посмотрела на темное окно. Снаружи сад уже растворялся в сумерках.

– На рассвете мы войдем в Лирассен не как беглецы, не как должники и не как люди, которых вызвали на чужой совет.

Я взяла пластину Нимеи со стола.

Темный металл лег в ладонь холодно и тяжело.

– Мы войдем через двери, которые они забыли закрыть за нашими матерями.

ГЛАВА 11. Женщина с чужим пламенем

На рассвете дом Лиорданов выглядел так, будто за ночь постарел еще на десять лет.

В коридорах пахло недогоревшими свечами, мокрой шерстью и холодной золой из каминов. Фенн ругался на кухне с младшей служанкой, потому что та перепутала дорожные корзины и положила к пирогам чернильницу Лиссы. Стражники Тавина во дворе седлали коней молча, без привычного армейского шума. Все понимали: мы едем не на прием и не с визитом.

Мы едем туда, где из бумаги делают цепи.

Я стояла у окна своей старой комнаты и застегивала платье одной рукой.

Получалось плохо.

Правая рука, перевязанная почти до локтя, не слушалась. Ткань все время цеплялась за пуговицы, шнуровка ложилась неровно, и через несколько попыток я уже готова была просто накинуть плащ поверх незастегнутого ворота.

Марта вошла без стука, посмотрела на меня и сказала:

– Повернитесь.

– Я почти справилась.

– Почти – это когда застегнута половина, а не когда вы злитесь на пуговицу.

Я повернулась.

Она быстро, без лишних слов, привела платье в порядок. Сегодня я выбрала темное, дорожное, из плотной ткани. Без вышивки, без дорогого воротника, без попытки выглядеть хозяйкой чего бы то ни было. Только удобство, закрытые рукава, глубокие карманы и пояс, куда можно было спрятать нож для писем.

Марта заметила.

– Нож оставьте.

– Нет.

– Он маленький.

– Зато мой.

Она не стала спорить. Только затянула пояс крепче.

– Ожог тянет?

– Да.

– При движении?

– При всем.

– Значит, в карете руку держать на перевязи, а не играть в героиню.

Я посмотрела на нее через зеркало.

– Марта.

– Что?

– Спасибо.

Она замерла на секунду, потом отвела глаза.

– Не начинайте с утра. У нас впереди дорога, архив и куча важных людей, которым полезно наступить на горло. Для благодарности неподходящий день.

– Хорошо.

– Вот и умница.

На столе лежали вещи, которые я брала с собой: письма Нимеи, пластина допуска в нижний архив, копии брачных договоров, письмо Драммонта к Лиорданам, государево предложение с моими условиями, ответ Высшего круга Эйрану. Слишком много бумаги для одной жизни.

Лисса вошла следом с папкой под мышкой и дорожной сумкой в другой руке. Волосы она убрала просто, без привычных мягких завитков. Платье тоже выбрала не светлое, а серо-зеленое, с узкими рукавами и крепкой застежкой у горла.

– Я готова, – сказала она.

Марта оглядела ее.

– Сапоги?

Лисса растерялась.

– Что сапоги?

– Покажите.

Лисса послушно приподняла край юбки.

Марта нахмурилась.

– В этих по храмовым лестницам вы убьетесь.

– Они приличные.

– Для того чтобы сидеть у окна и пить чай. Не для нижнего архива.

Лисса покраснела.

Я открыла шкаф, достала старые кожаные сапоги и протянула ей.

– Мои. Должны подойти.

– Они же старые.

– Зато не предательские.

Лисса взяла сапоги и впервые за утро улыбнулась.

– Хороший признак обуви.

Пока она переобувалась, я положила бумаги в жесткую кожаную папку. Пластину Нимеи спрятала во внутренний карман. Она холодила кожу даже через ткань.

На лестнице нас встретил отец.

Северин Лиордан был уже одет, аккуратен, собран, но под глазами легли тяжелые тени. Он держал в руках маленький сверток.

– Сэйра.

Я остановилась на ступени.

– Что?

Он протянул сверток.

– Это принадлежало твоей матери. Я нашел ночью в старом сундуке. Думал, там только ее платки.

Я не взяла сразу.

– Почему ночью?

Он понял, о чем я спрашиваю.

– Потому что после вчерашнего разговора не смог спать.

Марта за моей спиной тихо хмыкнула, но ничего не сказала.

Я взяла сверток. Внутри оказался тонкий браслет из темного серебра. Не украшение для бала. Скорее рабочая вещь: гладкая пластина на цепочке, внутри несколько мелких знаков пепельного пламени и храмовая метка.

– Что это?

– Не знаю. Нимея носила его в последние месяцы перед... перед тем как ее забрали.

Я посмотрела на браслет. Он не был похож на брачный. Не замыкался, не имел зубцов с внутренней стороны, не держал чужую печать. Просто память о руке, которая когда-то была свободной.

– Спасибо.

Отец сглотнул.

– Я могу поехать с вами.

– Нет.

Он кивнул, будто ожидал.

– Тогда хотя бы...

– Отец.

Он замолчал.

Я не хотела снова бить. Иногда человек уже стоит на краю своей вины, и толкать его не нужно. Но и возвращаться к прежней мягкости было нельзя.

– Если хотите помочь, останьтесь здесь. Не принимайте посланников без Лиссы. Не отвечайте на письма без копии для меня. И найдите все, что осталось от матери. Не то, что удобно найти. Все.

Он опустил голову.

– Сделаю.

Лисса вышла вперед.

– Я напишу вам список, что искать.

Северин посмотрел на нее с удивлением.

Она выдержала взгляд.

– Чтобы ничего не забыли.

Я не вмешалась.

В холле нас уже ждали Эйран, Тавин и Агата.

Эйран выглядел лучше, чем вечером, но только если сравнивать с человеком, который вчера едва не упал посреди двора. Темные линии у шеи ушли под ворот, кожа снова приобрела обычный цвет, однако движения оставались слишком осторожными. Он стоял не у двери, а у стены, будто намеренно не занимал центр холла.

Заметил меня и выпрямился.

– Доброе утро.

– Доброе.

Тавин посмотрел на мою папку.

– Если мы попадем в засаду, ты будешь отбиваться документами?

– Некоторые документы режут глубже ножей.

– Надеюсь, медленно.

Агата протянула мне темную перчатку.

– Наденьте на правую руку. В нижнем архиве много старых печатей. После отзыва дара кожа может реагировать на чужие записи.

– Как?

– Жаром, онемением, тошнотой. Если начнете слышать странные слова или видеть то, чего нет, сразу скажите.

Я посмотрела на нее.

– Вы же понимаете, как это звучит после всех моих требований без бреда?

Агата моргнула.

Тавин прыснул.

Даже Эйран едва заметно опустил взгляд, будто прятал улыбку.

Я надела перчатку.

– Хорошо. Если печати начнут вести себя неприлично, скажу.

– Они не ведут себя, – сухо ответила Агата. – Они срабатывают.

– Вот это мне больше нравится.

Мы вышли к каретам.

Ехали не одной процессией. Тавин настоял на трех экипажах и двух группах всадников. В первой карете – Лисса, Марта и я. Во второй – Агата и храмовые документы. Эйран должен был ехать в третьей, но, когда я подошла к своей, увидела его рядом.

– Что-то случилось?

– Тавин решил, что мне нельзя ехать одному.

– И отправил вас ко мне?

– Нет. Я спросил, можно ли ехать с вами. Он сказал, что если ты откажешь, он привяжет меня к багажу.

– Разумно.

Эйран не улыбнулся, но уголок рта дрогнул.

– Можно?

Вопрос прозвучал без нажима.

Я посмотрела на него, потом на карету. Лисса уже сидела внутри и делала вид, что очень занята папкой. Марта смотрела так, будто лично измеряла расстояние между мной и Эйраном.

– Можно. Но если вам станет плохо, я не буду стабилизировать вашу кровь.

– Я не прошу.

– И не будете геройствовать молча.

– Постараюсь.

– Плохой ответ.

– Буду говорить.

Я кивнула.

Он сел напротив, рядом с Мартой. Я – у окна. Лисса устроилась рядом со мной, положив папку на колени, как щит.

Карета тронулась.

Первые минуты все молчали.

За окном дом Лиорданов отступал назад: крыльцо, мокрые яблони, отец у двери, Фенн на ступенях, конюшенный мальчик с открытым ртом. Потом дорога повернула, и дом исчез за деревьями.

Я не почувствовала облегчения.

Но и привычного стыда за отъезд не было.

Раньше каждый раз, покидая Лиорданов, я думала, достаточно ли хорошо сыграла благодарную дочь. Теперь думала только о том, не забыли ли мы вторую копию договора.

– Ты читала все письма Нимеи? – спросила Агата из соседней кареты, когда мы остановились у первой заставы.

Она подошла к нашему окну, пока Тавин разговаривал со стражей.

– Три. Возможно, есть еще.

– Пластина допуска при вас?

Я коснулась внутреннего кармана.

– Да.

Агата кивнула.

– В нижнем архиве не говорите лишнего. Там работают старые храмовые служители. Не все любят Драммонта, но почти все боятся последствий.

– Значит, говорим фактами.

– И задаем только те вопросы, ответ на которые готовы услышать.

Она ушла обратно.

Марта тихо сказала:

– Умеет подбодрить.

Лисса, до этого молчавшая, вдруг спросила Эйрана:

– Вы знали Нимею?

Он повернулся к ней.

Вопрос был неожиданным. Не грубым, но прямым.

– Нет. Я слышал ее имя после брака с Сэйрой. В документах Лиорданов. Не больше.

– А то, что у Сэйры такой же дар, как у матери?

– Знал.

– И не спросили, что с ней случилось?

В карете стало очень тихо.

Я посмотрела на сестру.

Лисса держала папку так крепко, что костяшки пальцев побелели. Она боялась. Но не отступила.

Эйран ответил не сразу.

– Нет. Не спросил.

– Почему?

– Потому что считал, что это семейная история Лиорданов, не связанная с браком.

Лисса кивнула.

– Понятно.

– Нет, – сказал он. – Непонятно. Это было удобно. Не спрашивать о прошлом женщины, чей дар нужен твоему дому, удобно. Так точнее.

Лисса покраснела.

Не от смущения. От того, что получила честный ответ и не знала, куда его положить.

– Спасибо, – сказала она наконец.

– За что?

– За то, что не объяснили мне, почему я не должна задавать такие вопросы.

Эйран опустил взгляд.

– Я слишком долго объяснял людям, что им не нужно спрашивать.

Марта тихо поправила сумку с лекарствами.

– Ничего, иногда даже канцлеры обучаются.

– Иногда даже горничные слишком смелы, – сказал Тавин, открывая дверцу снаружи. – Но я делаю вид, что не слышу, потому что она меня пугает.

Марта посмотрела на него.

– Я вас тоже лечила бы без жалости.

– Вот именно.

Дорога до Лирассена заняла меньше времени, чем я ожидала. Тавин гнал процессии быстро, но не слишком явно. У ворот столицы нас уже ждали храмовые стражи Семигорья. Значит, Агата успела отправить вестника заранее.

Город выглядел тревожно.

Не разрушенно. Не охваченным паникой. Просто люди двигались иначе. Останавливались посреди улиц, смотрели на север, шептались у лавок. Там, где над крышами должна была гореть северная башня, темнел пустой силуэт. Остальные шесть горели ярче обычного, но от этого пустое место казалось еще неправильнее.

Карета ехала по главной дороге к храму, а я смотрела на лица.

Пекарь у своей лавки держал ребенка за плечо, чтобы тот не выбежал на мостовую. Старуха у колодца крестила пальцами воздух по старому деревенскому обычаю, не храмовому. Двое молодых драконов в человеческом облике спорили у лестницы так громко, что прохожие обходили их по дуге. У одного на шее проступали темные линии, похожие на те, что я видела у Эйрана.

Северная линия била не только по нему.

Мое тело дернулось старой привычкой: помочь, закрыть, удержать край.

Я сжала левую руку в кулак.

Марта заметила.

– Дышите.

– Я дышу.

– Как человек, который считает чужую боль своей работой.

Я отвернулась от окна.

Эйран сидел напротив и тоже видел.

Ему было плохо. Не физически сейчас, хотя и это тоже. Хуже: он видел цену того, что потерял дом Тальгардов, когда я забрала свой дар. И не мог попросить вернуть.

– Я найду способ стабилизировать северную линию без тебя, – сказал он тихо.

– Найдите способ без “тебя” вообще. Без любой другой женщины, которую можно вписать мелким почерком.

Он кивнул.

– Да.

Храм Семигорья встретил нас открытыми воротами и закрытыми лицами.

На ступенях стояли храмовые служители в темных одеждах. Никто не кланялся слишком низко, никто не изображал радость. В храме редко радовались важным гостям. Важные гости обычно приносили проблемы.

Агата вышла первой. Показала старшему служителю знак настоятельницы, передала короткий документ. Тот прочитал, посмотрел на меня, потом на Эйрана, потом снова на документ.

– Нижний архив открывается только по решению внутреннего совета храма.

Агата протянула руку.

– Пластину.

Я достала допуск Нимеи.

Служитель изменился в лице.

Не сильно. Но достаточно.

– Откуда это у вас?

– От моей матери, – сказала я. – Нимеи Лиордан.

Он молчал.

– Вы знали ее? – спросила я.

– Я был писцом в нижнем архиве.

– Значит, знали.

Он посмотрел на Агату.

– Настоятельница, это старый допуск. Его срок...

– Допуск носительницы пепельного пламени к собственной записи не имеет срока, если запись не закрыта государем. Государевой печати на отказе нет. Открывайте.

– Нужны свидетели.

– Они перед вами.

Служитель явно хотел спорить. Потом посмотрел на Эйрана. На Тавина. На храмовую охрану Агаты. На меня.

И решил быть живым и осторожным.

– Следуйте за мной.

Нижний архив находился не под главным алтарем, как рассказывали в старых романах, а сбоку, за залом хозяйственных записей. Мы прошли через узкий коридор, где пахло пылью, сушеными травами и мышиным пометом. Лисса чихнула дважды. Тавин шепнул, что великие тайны империи могли бы хотя бы подмести. Марта ткнула его локтем.

Ступени вниз были крутыми. Камень мокрел по краям. Лисса шла в моих старых сапогах и ни разу не поскользнулась, что я сочла маленькой победой над приличной обувью.

Эйран спускался медленно. Один раз он задержался, положив руку на стену.

Я увидела.

Он увидел, что я увидела.

– Могу идти, – сказал он.

– Я не спрашивала.

– Но хотела.

– Да.

– Могу.

– Хорошо.

И мы пошли дальше.

Нижний архив оказался не мрачным подземельем, а длинным залом с низким сводом, множеством шкафов и сухим холодным воздухом. На полках стояли не только книги, но и металлические коробки, керамические тубусы, связки брачных браслетов, сломанные печати, чаши, запечатанные воском. У каждого предмета была бирка.

Имя.

Дата.

Род.

Иногда – пометка.

“Истощена”.

“Отозвана”.

“Погибла при стабилизации”.

“Доступ ограничен”.

Я остановилась у первой же полки.

На бирке было женское имя.

Ровена Харт.

Год – сорок семь лет назад.

Родовой контур: восточная башня.

Пометка: “пламя исчерпано”.

Пламя.

Не жизнь.

Не женщина.

Пламя.

Я протянула руку, но Агата остановила.

– Не трогайте без перчатки.

Я почти забыла, что перчатка уже на мне.

Коснулась бирки.

Никакого видения. Никаких голосов. Просто холодный металл и тонкий укол в пальцах, будто старая печать проверила, имею ли я право читать.

Имя Ровены осталось именем.

Этого было достаточно.

– Сколько их? – спросила Лисса.

Служитель впереди не ответил.

Агата ответила за него:

– Много.

– Почему об этом не знают?

Я посмотрела на полки.

– Потому что все записано.

Лисса не поняла сразу.

Эйран понял.

– То, что записано в архиве, легче назвать учетом, а не тайной.

Агата подошла к центральному столу.

– Нужна запись Нимеи Лиордан. Год двадцать шестой от текущего правления. Нижний контур Семигорья, кризис башен.

Служитель достал связку ключей.

Руки у него дрожали.

– Не все документы сохранились.

– Начните с тех, что сохранились.

Он прошел к дальнему шкафу. Открыл верхний ящик, потом нижний. Достал плоскую металлическую коробку с тусклой синей меткой. На крышке было написано:

НИМЕЯ ЛИОРДАН.

ПЕПЕЛЬНОЕ ПЛАМЯ.

ВРЕМЕННАЯ СТАБИЛИЗАЦИЯ.

Я смотрела на эти слова, и во мне ничего не дрогнуло.

Потому что иногда боль не приходит сразу. Иногда она смотрит на тебя с крышки архивной коробки и ждет, пока ты сама подойдешь.

Агата сломала старую печать. Не силой – храмовым ключом. Воск раскрылся, крышка щелкнула.

Внутри лежали документы, тонкая цепочка с обломанным храмовым знаком, несколько серых пластин и маленький тканевый мешочек.

Агата взяла документы.

Я – мешочек.

В нем был пепел.

Не обычный. Слишком мелкий, мягкий, с легким серебристым оттенком.

– Что это? – спросила Лисса.

Агата молчала.

Я уже знала.

– Остаток дара, – сказала я.

Слова вышли сухими.

Не было крика.

Не было слез.

Только маленький мешочек в моей ладони и понимание, что от части моей матери в этом архиве оставили пепел с биркой.

Эйран отвернулся.

Тавин выругался тихо, без обычной насмешки.

Марта подошла ко мне, но не коснулась.

Правильно.

Если бы она коснулась, я могла бы рассыпаться.

А мне нужно было читать.

– Документы, – сказала я.

Агата положила первый лист на стол.

“Согласие носительницы на временное участие в стабилизации нижнего контура”.

Подпись Нимеи.

Ровная.

Второй лист.

“Продление участия в связи с угрозой повторного обвала”.

Подпись Нимеи.

Менее ровная.

Третий.

“Состояние источника нестабильно. Рекомендовано ограничение контактов с семьей во избежание эмоционального сопротивления процедурам”.

Я подняла глаза.

– Эмоционального сопротивления.

Агата сжала губы.

Четвертый лист был не копией. Оригинал. Чернила темнее, бумага лучше. Внизу – две подписи.