Текст книги "Ненужная запасная жена драконьего канцлера (СИ)"

Автор книги: Юлий Люцифер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

– Хорошо, – сказала я. – Но если Тавин скажет уходить, уходишь.

– Если ты тоже.

– Не торгуйся.

– Учусь у тебя.

Марта снова сунула мне флягу.

– Пейте.

– Что это?

– Не спрашивайте.

Я выпила.

Горько, кисло, обидно для языка.

– Вы решили меня отравить до Драммонта?

– Если бы решила, вкус был бы лучше.

Через четверть часа мы уже двигались к северному мосту.

Не парадно. Не как делегация к государю. Скорее как плохо собранная группа людей, у которых слишком мало времени и слишком много причин не доверять улицам. Тавин ехал впереди с двумя стражниками и пленным Рендиком. Агата – рядом со мной в храмовой повозке. Лисса и Марта сидели сзади, держа документы. Эйран ехал верхом слева, хотя я видела, что седло дается ему тяжело.

Я не сказала ему слезть.

Он не сказал мне остаться.

Иногда перемирие выглядит именно так.

Старый архив водных пошлин находился под северным мостом, там, где городские каналы уходили в темные каменные рукава. Когда-то здесь собирали плату с судов, и в подземных комнатах хранились книги, мокрые от речного воздуха. После переноса торговых рядов архив закрыли. Официально – из-за сырости. Неофициально, как сказал Тавин, потому что под ним проходила старая башенная линия.

Идеальное место для обряда, который не должен попасть в протокол.

Мы остановились за складом с бочками. Пахло рыбой, мокрой веревкой и гнилым деревом. Где-то под мостом плескалась вода.

Тавин спрыгнул с коня и вытащил Рендика за ворот.

– Вход.

Тот указал на низкую арку за зарослями сухого камыша.

– Там.

Агата проверила порог храмовой пластиной. Та сразу потемнела.

– Внутри активные печати.

– Сколько людей? – спросил Эйран.

Рендик сглотнул.

– Шестеро архивных. Двое мастеров контура. И... госпожа Сольвейн.

– Она уже там? – спросила я.

Он кивнул.

– Ее привезли после полудня. Сказали, для снятия клятвы.

Эйран сжал повод так, что кожа перчатки скрипнула.

Я посмотрела на темную арку.

Внутри, возможно, была Виверна. Женщина, которая хотела мое место, ранила меня словами, входила в мои покои с ключом, но теперь сама лежала на столе чужого обряда. Если Драммонт успеет, ее используют не меньше, чем меня. Просто назовут это восстановлением справедливости.

– Сэйра, – сказала Агата.

– Да.

– Вы не входите первой.

– Знаю.

– И не касаетесь печатей, пока я не скажу.

– Знаю.

– Если увидите чашу с пепельным пламенем Нимеи, не берете ее голыми руками.

Вот тут я посмотрела на нее.

– Вы думаете, она там?

– Если Драммонт хочет перенести ваш дар в контур Сольвейн, остаток Нимеи может служить связкой.

Марта тихо сказала:

– Мразь.

Никто ее не поправил.

Тавин расставил людей у входа. Агата поставила видимую храмовую печать на пороге, чтобы никто изнутри не мог потом сказать, что мы вторглись без свидетельства. Лисса спрятала копии документов в два разных кожаных мешка: один оставила у Марты, второй повесила себе под плащ.

Эйран подошел ко мне.

– Я пойду с Тавином.

– Знаю.

– Если внутри будет северная линия, меня может сорвать.

– Тогда Тавин выведет вас.

– А если не успеет?

Я посмотрела на него.

– Тогда вы все равно не попросите мое пламя.

Он выдержал взгляд.

– Нет.

– Хорошо.

Он хотел сказать еще что-то. Не сказал.

Правильно.

Некоторые слова перед боем только мешают.

Тавин дал знак.

Они вошли первыми: он, двое его людей, Эйран, Агата. Мы с Мартой и Лиссой ждали у входа, пока из темноты не донесся короткий свист – один раз.

Путь свободен.

Пока.

Я вошла.

Внутри архив водных пошлин был низким и сырым. Стены покрывала плесень, старые полки стояли пустые, кое-где на полу лежали сгнившие обложки книг. Но дальше, за второй аркой, все изменилось.

Там уже работал обряд.

На полу был вычерчен большой круг. Не мелом – серебряной пылью, смешанной с черным маслом. По краям стояли семь маленьких чаш, одна из них была пустой, северная. В центре – высокий каменный стол. На нем лежала Виверна.

Связанная не веревками.

Печатями.

Ее глаза были открыты. Темный ободок вокруг зрачков расползся почти на всю радужку. Губы шевелились, но слов не было слышно.

У стола стояли двое мастеров. У дальней стены – архивные люди. А рядом с северной чашей, держа в руках маленький сосуд из темного стекла, стоял Орис Драммонт.

Он не выглядел беглецом.

Ни грязи, ни паники, ни спешки. Все тот же сухой человек с бледным лицом и спокойными руками.

– Как некстати, – сказал он.

Тавин поднял меч.

– А я рад видеть.

Драммонт не посмотрел на него. Его взгляд остановился на мне.

– Госпожа Лиордан. Вы проявили больше самостоятельности, чем ожидалось.

– Вам стоило читать не только договоры, но и письма матерей.

Он чуть улыбнулся.

– Нимею я читал лучше всех.

Эйран сделал шаг вперед.

Агата резко сказала:

– Не входить в круг!

Он остановился у самой линии.

Драммонт поднял сосуд.

Внутри серел пепел.

Я почувствовала его сразу.

Не как боль. Как родной след, замурованный в чужом стекле.

Мать.

Нет. Не мать. Не вся. Не человек.

Остаток дара, который у нее забрали, подписали, передали, использовали, хранили до момента, когда снова понадобится дочь.

Пепельное пламя во мне поднялось.

Тихо.

Но уже без страха.

Драммонт заметил.

– Осторожно, госпожа. Одно неверное движение – и Виверна Сольвейн станет неуправляемым сосудом для того, что вам все равно не удастся удержать.

Виверна на столе дернулась.

Ее взгляд нашел меня.

В нем было столько ужаса, что все наши прошлые слова на миг стали маленькими.

Она не могла говорить.

Но я поняла.

Помоги.

Не как соперница.

Не как жена.

Как женщина, которую сейчас превращают в чужое место.

Я сделала шаг к краю круга.

Агата тихо сказала:

– Сэйра.

– Я вижу приказ.

Драммонт чуть наклонил голову.

– Что?

Я смотрела на серебряные линии у пола.

Теперь они были для меня не магией вообще, а текстом. Кривым, сухим, жестоким текстом, написанным без чернил.

Изъять.

Очистить.

Перенести.

Закрепить.

Подчинить.

Все те же слова.

Я подняла правую руку. Перчатка уже была повреждена, пальцы серые от пепла.

– Вы всю жизнь прятались за формулировками, лорд Драммонт.

Он впервые насторожился.

– Не входите в круг.

– Я и не собиралась.

Я опустилась на одно колено перед линией.

Не касаясь ее кожей.

Пепельное пламя вышло тонко, почти незаметно. Легло на серебряную пыль и не стало бороться с силой. Просто пошло по словам.

Изъять – сгорело первым.

Очистить – распалось следом.

Перенести – сопротивлялось дольше.

Закрепить – потемнело, треснуло и рассыпалось в обычную пыль.

Обряд дрогнул.

Не красиво.

Не громко.

Один из мастеров вскрикнул, потому что его собственная печать ударила обратно по руке. Виверна резко вдохнула. Лисса за моей спиной шепнула мое имя, но не побежала вперед. Марта удержала ее.

Драммонт сжал сосуд с пеплом Нимеи.

– Вы не понимаете, что делаете.

Я подняла глаза.

– Понимаю лучше, чем вам удобно.

Он сделал движение к северной чаше.

Эйран сорвался первым.

Не в круг. Умно. По внешнему краю, ломая боковую опору печати своим золотым пламенем. Его удар был неровным из-за поврежденной линии, но достаточно сильным, чтобы один из архивных людей отлетел к стене.

Тавин уже был у второго.

Агата бросила храмовую печать на мастеров контура. Серебряная сеть легла им под ноги, открытая и законная. Они упали на колени, не в силах двинуться.

Драммонт отступил.

И вдруг улыбнулся.

Плохо.

Он поднял сосуд выше.

– Тогда пусть выбирает кровь.

Я поняла поздно.

Он разбил стекло о край северной чаши.

Пепел Нимеи рассыпался в черное масло.

Северная чаша вспыхнула серым огнем.

Виверна закричала.

Эйран упал на одно колено.

У меня в груди что-то резко оборвалось, будто меня дернули сразу в две стороны: к матери и к северной линии Тальгардов.

А в центре круга серебряные остатки обряда сами сложились в новый приказ.

Не изъять.

Не перенести.

Сжечь лишнее.

Лишним была я.

И Виверна.

И, возможно, все, что еще оставалось от Нимеи.

Пепельное пламя во мне поднялось уже не тонко.

Резко.

До боли.

Но на этот раз я не стала закрывать чужую трещину.

Я встала.

– Нет.

Слово было обычным.

Человеческим.

Не древним.

Не храмовым.

Просто нет.

И пепел послушался не потому, что был живым, а потому что был моим.

ГЛАВА 13. Запасной источник

Пламя не послушалось сразу.

Я сказала “нет”, и на один короткий миг мне самой показалось, что этого должно хватить. Так было бы удобно: произнести правильное слово, поднять руку, и чужой обряд рассыпается, потому что правда сильнее чернил.

В жизни правда часто приходит позже боли.

Северная чаша вспыхнула выше, чем должна была. Серый огонь ударил вверх узким столбом, облизал каменный свод и сорвал оттуда влажную грязь. На нас посыпалась черная крошка. Лисса вскрикнула, Марта рывком оттащила ее к стене, а один из людей Тавина закашлялся так, будто вдохнул золу.

Виверна на каменном столе выгнулась. Печати, удерживавшие ее руки, затрещали не звуком, а резким светом по краям. Ее пальцы скрючились, ногти скребнули по камню.

– Сэйра! – крикнула Агата. – Не гаси чашу!

Я уже тянулась к огню.

Остановилась почти у самого края.

– Почему?

– Там пепел Нимеи. Потушишь резко – он уйдет в контур. Мягко! Нужно отделить масло от пламени!

Мягко.

Конечно.

Когда рядом Виверна кричит без голоса, Эйран стоит на одном колене и пытается не сорваться в драконий жар, Драммонт отступает к боковому ходу, а серебряная пыль на полу собирается в новый приказ: сжечь лишнее.

Мягко.

– Тавин! – рявкнула Агата. – Драммонта!

Тавин бросился к боковому проходу, но Драммонт не побежал. Он дернул за цепочку на стене.

С потолка рухнула железная решетка.

Не магия. Обычная тяжелая решетка, старая, ржавая, с влажными пятнами, но сработала отлично. Тавин успел отскочить, один его стражник – нет. Решетка ударила его по плечу и прижала к полу. Мужчина заорал.

Тавин выругался так, что даже в подземном архиве стало тесно.

– Поднять! Быстро!

Драммонт уже был за решеткой.

– Вы все еще думаете, что я полагаюсь только на печати, госпожа Лиордан? – сказал он.

У него впервые сбилось дыхание. Не от страха. От спешки. Значит, мы все-таки мешали.

Эйран поднялся, опираясь рукой о каменный выступ.

– Орис!

Драммонт остановился на секунду.

– Ваше светлость, вам сейчас лучше беречь силы. Ваш род без подпорок выглядит не так внушительно.

Эйран сделал шаг, но его ударило приступом. Золотой жар прошел по шее, по виску, по руке. Он схватился за стену и сжал зубы до белизны.

Я видела. И старая часть меня дернулась к нему, как собака к знакомому свисту.

Нет.

Не туда.

Виверна.

Чаша.

Пепел матери.

Сначала то, что сейчас убивает.

– Лисса! – крикнула я, не оборачиваясь. – В папке копия по Нимее, лист с переносом остаточного пламени. Найди формулировку, где указан дом Тальгард.

– Сейчас!

Бумаги зашелестели. Лисса кашляла от пыли, но листала. Марта одной рукой помогала стражнику у решетки, другой удерживала сумку с документами от воды, которая текла по полу из треснувшей трубы.

В архиве водных пошлин, как выяснилось, до сих пор было много воды.

Она сочилась по стенам, собиралась в низких местах, текла к обрядовому кругу. Черное масло на полу блестело, смешиваясь с влагой. Серебряные линии из-за этого расплывались. Не разрушались – менялись. Становились хуже. Непредсказуемее.

Агата это заметила.

– Вода тянет масло к северной чаше! Перекройте трубу!

– Чем? – крикнул один из стражников.

Марта оглянулась, схватила с пустой полки старую книгу в кожаном переплете и сунула ему.

– Вот. История пошлин наконец пригодится.

Стражник замялся.

– Это же архивная...

– Затыкай!

Он побежал к трубе.

В другой ситуации я бы рассмеялась.

Сейчас у меня дрожали колени.

Я опустилась перед чашей, стараясь не наступить в круг. Пепельное пламя поднималось в ладони, но как отделить масло от пламени, я не знала. Никто меня этому не учил. Меня учили терпеть, закрывать трещины, отдавать край боли, не задавать лишних вопросов. А вот как спасать украденный остаток дара из черного масла посреди сорванного обряда – нет, такого урока в браке не было.

– Агата!

– Видишь серую кромку? – Она уже стояла у Виверны и ножом срезала верхнюю печать с ее запястья. – Не середину. Кромку. Там пепел еще не смешался.

Я всмотрелась.

Сначала ничего.

Пламя как пламя. Серое, грязное у основания, темное внутри. Потом я заметила: по краю чаши тонкая светлая пыль двигалась отдельно. Ее не сжигало. Ее затягивало.

Как муку в воронку.

Я поднесла ладонь ближе.

Ожог под повязкой дернулся так, что перед глазами поплыли черные точки.

– Не рукой, – сказала Агата. – Дыханием.

– Что?

– Пепельное пламя не только в крови. Дыши через него.

Очень вовремя новые подробности о моем даре.

Я попыталась. Вдохнула – и едва не закашлялась от горелого масла.

– Не так! – крикнула Агата.

– Может, покажете?

– У меня нет пепельного пламени!

– Очень жаль!

Лисса вдруг подползла ближе, держа лист.

– Здесь написано: “остаточный очищающий ресурс закреплен в северной линии через чашу первичного охлаждения”.

– Чаша первичного охлаждения? – Эйран поднял голову.

– Что это? – спросила я.

Он тяжело выдохнул.

– В доме Тальгардов есть старая башенная чаша. Ее использовали до нынешних печатей. Я думал, она пустая.

– Где?

– Под северным залом дворца.

Драммонт за решеткой тихо засмеялся.

Не громко. Даже не зло. Почти устало.

– Вы все еще не понимаете. Я не забирал пламя Нимеи из дома Тальгард. Дом Тальгард сам жил на нем столько лет, что уже не отличал свое от чужого.

Эйран рванулся, но приступ снова скрутил его. Тавин бросился к нему.

– Сидеть! Сейчас ты ему только удовольствие доставишь!

Драммонт пошел дальше по коридору за решеткой.

– Новолуние завтра. Северная башня уже открыта. Даже если вы вытащите отсюда Сольвейн, система все равно потребует замену.

– Почему вы не уходите быстрее? – спросила я.

Он остановился.

– Что?

Я смотрела на чашу, но говорила ему.

– Вы любите быть умным. Объяснять. Оставлять людей с нужными словами в голове. Но сейчас у вас мало времени, а вы стоите и разговариваете. Значит, вам нужно, чтобы обряд здесь продержался еще несколько минут.

Драммонт впервые не ответил.

Вот.

Нашла.

– Агата, что будет, если чаша догорит сама?

Она срезала вторую печать с руки Виверны.

– Остаток пепла уйдет по северной линии.

– Куда?

Эйран хрипло сказал:

– В башню.

Я посмотрела на огонь.

Значит, это не главный обряд. Это отправка. Драммонт не собирался завершать все здесь. Ему нужно было протолкнуть остаток пламени Нимеи в северную линию, а потом использовать его как мост. Для меня. Для Виверны. Для любой следующей женщины.

Я наклонилась ближе к чаше.

Дыханием.

Мать писала: не бери все, найди край.

Край был не в огне.

Край был в том месте, где пепел еще не согласился стать топливом.

Я закрыла глаза.

Не для красоты. Просто так было легче не видеть, что Виверна дергается на столе, что Эйран сползает по стене, что Тавин орет на стражников, а Марта затыкает водой пропитанную трубу книгой о пошлинах.

Вдохнуть.

Не масло.

Не жар.

Найти сухое.

Серое.

Тихое.

В груди стало тесно. Пламя не вышло из ладони, а поднялось где-то под ребрами. Я выдохнула в сторону чаши – осторожно, как на больное место, которое нельзя трогать пальцами.

Светлая кромка пепла дрогнула.

Еще раз.

Я повторила.

Теперь пепел потянулся не вниз, в масло, а к моей ладони. Не весь. Несколько крупинок. Они осели на перчатке и не прожгли ткань.

Мое горло сжалось.

– Получается, – прошептала Лисса.

– Не отвлекай, – сказала Марта.

Но я услышала.

Получается.

Не потому что я великая носительница, не потому что избранная, не потому что мир наконец признал мою боль.

Потому что я делала маленькое, точное движение и не пыталась стать башней.

Я выдохнула еще раз.

Огонь в чаше стал ниже.

Драммонт резко повернулся.

– Рендик!

Один из архивных людей, которого Агата не успела полностью связать, дернул рукой к боковой печати.

Эйран метнул в него золотую искру.

Не огонь, не удар дракона. Маленькую, злую, точную искру. Она попала в металлическую пластину на груди архивиста, и та раскалилась. Мужчина завопил и сорвал ее.

Эйран побледнел еще сильнее, но удержался на ногах.

– Я сказал бы красиво, – прохрипел Тавин, – но сейчас просто спасибо.

– Потом, – ответил Эйран.

Агата наконец сняла последнюю печать с Виверны.

– Сэйра, уводи пепел от чаши. Тавин, мне нужен нож.

– Какой?

– Острый, идиот!

– У меня все острые.

Он кинул ей короткий клинок рукоятью вперед.

Агата поймала, разрезала серебряную линию у каменного стола и велела:

– Виверна, если слышите, согните пальцы правой руки.

Ничего.

– Виверна!

Пальцы дрогнули.

– Хорошо. Теперь не кричите. Будет больно.

Виверна издала звук, похожий на смех и рыдание одновременно.

– Спасибо... за предупреждение.

Живая.

Слышит.

Злится.

Значит, не полностью ушла в клятву.

Агата вонзила нож в узел печати у изголовья.

Виверна закричала уже вслух.

Серый огонь в моей чаше взметнулся от этого крика, и часть пепла снова потянуло вниз.

– Нет, – сказала я сквозь зубы. – Не туда.

Пепел слушался плохо.

Он не был живым. Он не был мамой. Он был остатком дара, искал знакомую линию, а северная башня давно привыкла жрать то, что ей дают.

Я сняла перчатку зубами.

– Сэйра! – Эйран увидел.

– Молчите.

Голая кожа коснулась края чаши.

Боль была такая, что я на секунду ослепла.

Не образно. Перед глазами стало бело. В ушах ударила кровь. Меня кто-то схватил за плечо – Марта или Лисса, не знаю, – но я удержалась.

Пепел Нимеи прилип к моим пальцам.

И тогда я впервые почувствовала не чужую боль, а чужую память дара.

Не картинки. Не голоса. Просто привычку.

Женская рука на камне.

Три ночи без сна.

Холод храмовой скамьи.

Детские имена, повторяемые про себя, чтобы не забыть: Лисса. Сэйра. Лисса. Сэйра.

Мать не говорила со мной из пепла.

Но ее дар помнил, ради кого она хотела вернуться.

Я зажмурилась и выдохнула.

Светлая пыль поднялась из чаши целой тонкой струей и осела на моей ладони. Огонь резко просел. Черное масло вспыхнуло напоследок, но без пепла уже не могло протолкнуть приказ дальше.

Северная чаша погасла.

В архиве стало темнее.

Драммонт за решеткой тихо сказал:

– Глупая девочка.

Тавин успел поднять голову.

– Он открыл второй ход!

Поздно.

Дальняя стена за Драммонтом разошлась узкой щелью. Не магия – опять механизм. Старый архив был полон таких мерзких удобств.

Драммонт шагнул туда.

Эйран попытался поднять руку, но не успел. Тавин бросился к решетке. Агата с Виверной была у стола. Я держала пепел Нимеи в обожженной ладони и не могла двинуться.

– До новолуния, госпожа Лиордан, – сказал Драммонт из темноты. – Если вы не станете источником добровольно, город сам попросит вас об этом.

Стена закрылась.

Тавин ударил по решетке мечом.

– Да чтоб тебя...

Железо звякнуло, но не поддалось.

Несколько секунд никто не говорил.

Потом Марта деловито сказала:

– У нас тут женщина на столе, раненый канцлер, придавленный стражник, дырявая труба и пепел в руке госпожи. Может, за главным мерзавцем побежим после того, как никто не умрет в ближайшие две минуты?

Это вернуло всех обратно лучше молитвы.

– Виверну снять со стола, – сказала Агата. – Осторожно, у нее клятва не снята, только ослаблена.

Тавин с двумя людьми поднял решетку настолько, чтобы вытащить раненого стражника. Тот стонал, плечо было сломано, но жив. Лисса нашла в сумке чистую ткань и вдруг очень уверенно начала перевязывать ему рассеченную щеку. Руки тряслись, но узел она завязала правильно.

Марта посмотрела на нее с уважением.

– Неплохо.

– Я сейчас упаду.

– Потом.

– Хорошо.

Эйран подошел ко мне.

Медленно.

– Рука.

Я посмотрела на ладонь.

Пепел Нимеи лежал на коже серебристо-серым налетом. Под ним ожог стал темнее. Боль была уже не острой, а глубокой, будто ладонь держали в горячем песке.

– Не стряхивайте, – сказала Агата, даже не глядя. – Нужна чистая чаша.

Марта тут же нашла на полке старую глиняную плошку.

– Эта?

Агата взглянула.

– Вымой.

– Чем?

– Водой без масла.

– А такая у нас тут где, настоятельница? Вон из трубы течет не пойми что.

Лисса сняла с пояса флягу.

– У меня питьевая.

– Давай.

Плошку промыли, вытерли куском чистой ткани. Я осторожно стряхнула пепел туда. Не весь. Часть осталась на коже, въелась в линии ладони.

Агата увидела.

– Потом снимем.

– Это опасно?

– Все опасно. Но не самое срочное.

Очень ободряюще.

Виверну наконец освободили от последней печати. Она лежала на боку, дрожала, пыталась подняться и не могла. Серебряные волосы прилипли к лицу, губа была прокушена до крови. От прежней безупречной вернувшейся невесты не осталось ничего.

Она поймала мой взгляд.

– Я... – голос сорвался. – Я видела его.

– Драммонта?

– Нет. Того, кто был до него.

Агата резко повернулась.

– Кого?

Виверна зажмурилась.

– Во время клятвы. Иногда память открывалась кусками. Драммонт не главный. Он... он продолжает чью-то схему.

Эйран опустился рядом с ней, но не коснулся.

– Имя?

Виверна сглотнула.

– Сэвар.

В архиве стало очень тихо.

Снаружи капала вода. Стражник с придавленным плечом тихо ругался от боли. Лисса перестала завязывать повязку. Тавин медленно повернулся.

– Государев род?

Виверна кивнула.

– Не нынешний государь. Старый. На документах. В клятве. Драммонт говорил, что драконьи дома украли власть, но первые ключи ему оставили люди Сэвара. Он хочет не разрушить систему. Он хочет заменить тех, кто держит ключи.

Агата посмотрела на меня.

Я вспомнила документ Нимеи.

Лорд Кайрен Сэвар.

Дядя нынешнего государя.

Пепельное пламя матери. Резервные чаши. Северная линия. Теперь Виверна с клятвой и государь, который слишком быстро “частично” принял мои условия.

Тавин тихо сказал:

– Нам нельзя идти во дворец.

Эйран поднялся.

– Нужно идти. Но не так, как нас ждут.

Я посмотрела на плошку с пеплом Нимеи.

Серебристая пыль лежала спокойно.

Не говорила.

Не подсказывала.

Просто существовала после всех, кто пытался сделать из нее инструмент.

– Сначала в храм, – сказала я. – Виверне нужна защита, раненым лекарь, пленных допросить, пепел Нимеи закрыть не в архив, а при свидетелях. И отправить государю не ответ, а копию документа с подписью Кайрена Сэвара.

Эйран посмотрел на меня.

– Ты хочешь спровоцировать его?

– Нет. Я хочу узнать, испугается он или разозлится.

Тавин усмехнулся.

– А если и то и другое?

– Тогда станет интереснее.

Марта подняла подсвечник, который все еще держала.

– Прекрасно. Только можно интереснее после еды? У меня с утра во рту ничего, кроме пыли и чужих преступлений.

Виверна вдруг засмеялась.

Слабо, болезненно, почти безумно от пережитого – но засмеялась.

Лисса посмотрела на нее, потом на Марту, потом тоже коротко хмыкнула.

Даже Тавин фыркнул.

Я стояла посреди сырого архива с обожженной ладонью, порванной перчаткой и пеплом матери в глиняной плошке.

И впервые за много часов почувствовала не победу.

Нет.

Просто мы были живы.

Пока этого хватало, чтобы продолжать.