Текст книги "Ненужная запасная жена драконьего канцлера (СИ)"

Автор книги: Юлий Люцифер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

ГЛАВА 9. Я больше не обязана

Эйрана внесли в гостевую, где когда-то принимали соседей, которым отец хотел показать, что род Лиорданов еще держится.

Комната была не лучшей в доме. Потемневшие деревянные панели, старый ковер с вытертым узором, камин, который растапливался с третьей попытки, два кресла у окна и широкий диван, слишком жесткий для больного человека, но лучше мокрой травы во дворе. На стене висел портрет моего деда – суровый мужчина с глазами, будто он заранее недоволен всеми потомками.

Я подумала, что дед наверняка не одобрил бы драконьего канцлера на семейном диване.

И впервые за день это показалось почти смешным.

Почти.

Эйран сидел, привалившись к подушкам, и пытался делать вид, что не разваливается на части от приступа. Получалось плохо. После отзыва моего пламени родовая порча стала видимой иначе: не через мои ощущения, не через браслет, а прямо на его коже. У шеи, под расстегнутым воротом, проступали тонкие темные линии. Не раны. Следы внутреннего жара, который шел неправильно, трещинами под кожей.

Тавин стоял рядом и держал чашу с охлаждающим настоем так, будто собирался влить ее брату силой.

– Пей.

– Не помогает.

– Зато рот займет, и ты перестанешь говорить глупости.

Эйран поднял на него тяжелый взгляд.

– Я не говорил.

– Пока. Я знаю этот вид. Сейчас начнется: “Мне нужно вернуться в столицу”, “Башня”, “Государь”, “Долг”. Так вот, заранее отвечаю: нет.

Марта вошла с полотенцами и лекарской сумкой, которую привезла из дворца. Лисса принесла горячую воду. Отец стоял у двери и выглядел так, будто в его доме одновременно случились честь, опасность и огромный счет за ремонт пола.

– Северин, – сказал Эйран хрипло.

Отец вздрогнул от того, что канцлер назвал его по имени.

– Ваше светлость.

– Простите за вторжение.

Как странно.

В доме Тальгардов он бы не извинялся за то, что падает от приступа в собственной башне. А здесь, у Лиорданов, почти умирая на старом диване, вспомнил о приличиях.

Отец поклонился.

– Наш дом к вашим услугам.

– Нет, – сказала я.

Все посмотрели на меня.

Даже Эйран.

Я стояла у камина, держа в руках чашу с чистой водой. Правая рука болела, но уже не тянулась к нему сама. Это было новое ощущение: больной дракон рядом, а мое тело не обязано спасать.

– Дом Лиорданов не “к вашим услугам”, – сказала я. – Мы оказываем помощь раненому человеку. Это другое.

Отец побледнел.

– Сэйра...

– Я не спорю о словах. Я исправляю смысл.

Тавин коротко усмехнулся.

Эйран не улыбнулся. Он смотрел на меня очень внимательно, будто каждое мое слово теперь откладывал отдельно, без привычного права пропустить.

– Сэйра права, – сказал он.

Отец открыл рот, закрыл и наконец сделал единственное разумное: отошел к стене.

Марта поставила сумку на стол.

– Его нужно осмотреть.

Я машинально шагнула ближе.

И остановилась.

Эйран заметил.

Конечно, заметил.

– Сэйра.

– Что?

– Не надо.

Два слова. Тихие. Хриплые. Но твердые.

Не надо.

Не мне.

Я кивнула и отступила к окну.

Марта посмотрела на нас обоих, потом на Тавина.

– Лорд Тальгард, вы знаете, что делать при приступе без пепельной стабилизации?

– В теории.

– Прекрасно. Сейчас будет практика.

Тавин снял перчатки, сел рядом с братом и положил ладонь ему на плечо. Не как целитель. Как дракон одного рода, который может удержать край родового жара, не забирая его в себя полностью. Раньше я знала об этом только из книг. В доме Тальгардов почти никогда не использовали родовую поддержку, потому что мое пепельное пламя было точнее, тише, удобнее.

Виверна называла себя ключом.

Я была подпоркой.

Тавин резко втянул воздух.

– Проклятье.

Эйран сжал зубы.

– Уйди, если...

– Заткнись.

Марта подняла бровь.

– В вашем роду это лечебная формула?

– Одна из лучших, – процедил Тавин.

Я смотрела, как он удерживает приступ. Не снимает боль. Не забирает ее. Просто помогает Эйрану не сорваться глубже. У Тавина на виске выступил пот, но его кожа не горела серыми линиями, как моя. Потому что он не был вписан как источник. Он помогал из собственной воли и мог отнять руку.

Разница казалась такой простой, что от нее хотелось закричать.

Согласие – это возможность остановиться.

Вот и все.

Марта смешала настой с охлаждающим порошком и велела Эйрану пить. На этот раз он не спорил. Потом она наложила на темные линии у его шеи ткань, смоченную в горьком растворе. Запах сразу заполнил комнату: травы, металл, дым.

– До вечера станет легче, – сказала она. – Если вы не решите снова лететь через половину провинции с разорванной северной линией.

Эйран закрыл глаза.

– Я принял к сведению.

– Нет, ваше светлость. Вы приняли к сведению, когда лорд Тавин сказал вам не лететь. А потом все равно полетели. Сейчас вы примете к исполнению.

Отец выглядел так, будто хотел упасть в обморок из-за тона Марты.

Тавин тихо сказал:

– Я начинаю ее бояться.

– И правильно, – ответила Марта, не оборачиваясь.

Эйран открыл глаза.

Смотрел на меня.

Не просил подойти.

И этим почему-то удерживал сильнее, чем если бы попросил.

Я отвернулась первой.

– Лисса, подготовь письменный ответ государю в двух копиях. Одну отправим через его посланника. Вторую – Агате в храм. Пусть поставит отметку, что мой отказ возвращаться источником зарегистрирован до любых новых требований.

– Да.

– Отец, мне нужны все книги расходов за последние три года: до брака, после брака, выплаты Тальгардов, долги, залоги, письма поверенного. Все.

Северин нахмурился.

– Это займет время.

– У вас было три года.

Он опустил взгляд.

– Я велю Фенну принести.

– Не велите. Принесите сами.

Его лицо дернулось. Но он кивнул.

Я знала, что жестко. Слишком жестко для дочери, которую учили говорить с отцом уважительно. Но уважение без правды слишком похоже на привычку стоять в углу, пока за тебя решают.

Отец вышел.

Лисса за ним.

Марта осталась у лекарского столика. Тавин все еще сидел рядом с Эйраном, но приступ уже слабел. В гостевой стало тише. Только за окном шумели мокрые яблони, а в коридоре переговаривались люди Тавина.

Я почувствовала, как усталость накатывает с задержкой.

Тело всегда обманщик. Пока нужно держаться – держится. Как только появляется хоть минутная возможность сесть, оно вспоминает все сразу: бессонную ночь, разорванную печать, дорогу, разговор с отцом, государев приказ, дракона во дворе.

Я опустилась в кресло у окна.

Эйран заметил.

– Тебе нужно лечь.

– Вам тоже.

– Я уже лежу.

– Вы сидите с видом умирающего статуи.

Тавин хмыкнул.

– Умирающего статуи?

– Я устала. Склонения могут пострадать.

Эйран смотрел на меня.

И вдруг в его лице мелькнуло что-то почти теплое.

Не улыбка. Нет. Но усталость на мгновение стала человеческой, не канцлерской.

– Тогда я постараюсь не умирать хотя бы ради грамматики.

Марта посмотрела на него так, будто не одобряла шутки больных.

А я впервые за долгое время не знала, что делать с этим маленьким, ненужным теплом.

Комната вдруг стала слишком тесной.

– Я проверю письма матери, – сказала я и поднялась.

Эйран не остановил.

Но когда я уже была у двери, он произнес:

– Я прилетел не просить тебя вернуться.

Я обернулась.

Тавин тихо выругался себе под нос, явно считая, что брат выбрал ужасный момент для разговора.

Эйран продолжил:

– Приказ государя был составлен так, чтобы тебя можно было доставить в столицу как прежний источник. Я боялся, что письмо с предупреждением перехватят. Поэтому прилетел.

– Вы могли отправить Тавина.

– Он пытался меня остановить.

– Умный человек.

– Да.

Тавин закатил глаза.

– Наконец признал.

Эйран не отвел от меня взгляда.

– Я знаю, что мой приезд выглядит как давление.

– Да.

– Поэтому, когда смогу встать, уеду.

Вот это я не ожидала.

– Куда?

– В дом Тавина у пограничного крыла. Или в храмовый лазарет, если Агата прикажет. Не останусь здесь без твоего согласия.

Марта одобрительно кивнула, будто поставила ему маленькую отметку в невидимом списке “начал понимать”.

Я посмотрела на Эйрана.

– Сейчас вы не уедете. Вы не дойдете до крыльца.

– Сейчас нет.

– Тогда оставайтесь до утра. В гостевой. Под наблюдением Марты и Тавина. Без распоряжений моим домом.

– Хорошо.

Слишком быстро.

Я прищурилась.

– И без попыток говорить с моим отцом о выплатах, долгах, охране, политических последствиях и “благе рода Лиордан”.

Он чуть склонил голову.

– Хорошо.

– И без просьб ко мне о печатях.

– Да.

Я не знала, почему последняя пауза далась мне тяжелее всего.

Наверное, потому что часть меня ждала этой просьбы. Боялась ее. Готовилась отказать. А он не попросил, и внутри вместо облегчения вдруг появилась пустота, где раньше жила привычная обязанность.

– Тогда отдыхайте, – сказала я.

И вышла.

В своей комнате я закрыла дверь на задвижку.

Проверила ее дважды.

Смешно. Дом Лиорданов не был дворцом Тальгардов, и Виверна с брачным ключом не стояла за порогом. Но после той ночи любая открытая дверь казалась началом чужого решения.

На столе лежали письма матери.

Я села, осторожно развернула второе.

Почерк был менее ровный, чем в первом. Некоторые строки будто писались на ходу или больной рукой.

“Сэйра, если тебе когда-нибудь скажут, что женщина с пепельным пламенем должна быть благодарна за право служить сильным родам, вспомни: сильные роды редко называют служением то, что делают сами.

Они будут говорить о равновесии. О башнях. О древнем договоре. Все это правда, и именно поэтому ложь рядом с ней будет опаснее. Башни действительно защищают город. Драконья кровь действительно удерживает старые угрозы за пределами стен. Но правда башен не отменяет лжи договоров, где женские имена пишут мелко, а цену дара прячут в приложениях.

Меня тоже просили временно помочь.

Слово “временно” – самое удобное для тех, кто не собирается возвращать взятое.

Сначала это был один обряд. Потом три ночи в храме. Потом кризис башен, где мне сказали, что если я уйду, погибнут люди. Я осталась. Не потому что была слабой. Потому что была человеком и не хотела смерти тех, кто ничего мне не сделал.

Этим всегда пользуются.

Не злость делает нас уязвимыми, дочь. Милосердие.

Запомни: помогать можно. Отдавать себя без остатка – нет.

Если однажды дракон с больной кровью будет смотреть на тебя так, будто ты единственная, кто может его спасти, сначала спроси себя: кто спасет тебя после?”

Я перестала читать.

Буквы расплылись.

Не от слез сразу. От того, что мать знала. Не Эйрана, конечно. Не мой брак, не Виверну, не Драммонта в точности. Но сам рисунок знала так хорошо, будто его чертили на женщинах поколения за поколением.

Кто спасет тебя после?

Я посмотрела на дверь.

За ней, внизу, в гостевой, лежал Эйран. Больной. Ослабленный. Без моего пепельного пламени в крови.

И я здесь. Живая. С ожогами. С письмами. С решением не возвращаться по приказу.

Может быть, ответ был не в том, что меня кто-то спасет.

Может быть, в том, что я наконец перестану сама отдавать ключи от своей клетки.

В дверь постучали.

Я вздрогнула, но стук был мягкий.

– Это я, – голос Лиссы.

Я открыла.

Она вошла с папкой и чернильницей.

– Ответ государю готов. Я сделала две копии. И еще... отец принес книги расходов.

– Сам?

– Да. Очень обиженно.

– Полезное упражнение.

Лисса поставила папку на стол и заметила письмо.

– Это от матери?

– Да.

Она осторожно спросила:

– Можно когда-нибудь прочитать?

Я хотела сказать нет.

Потом подумала.

Лисса была ее дочерью тоже.

Просто ее берегли от тех частей правды, которые достались мне. Но это не значит, что мать не принадлежала ей.

– Когда я прочту все, – сказала я. – Потом вместе.

Лисса кивнула. В глазах снова появилась влага, но она сдержалась.

– Я написала поверенному. Попросила прислать все копии документов, связанные с твоим браком. И с матерью тоже.

Я подняла взгляд.

– С матерью?

– Если у него что-то есть. Я подумала... отец мог не знать или не захотеть знать, но поверенные редко выбрасывают бумаги.

Я посмотрела на нее внимательнее.

Вот она, моя сестра. Не только нежная, не только защищенная, не только та, ради которой меня учили терпеть. Женщина, которая тоже могла стать полезной – но теперь по собственной воле.

– Хорошо придумала.

Она будто расцвела от этих слов.

И мне вдруг стало больно от того, как мало мы обе получали настоящего признания. Меня ценили за выдержку, ее – за мягкость. Ни одну не видели целиком.

– Как он? – спросила Лисса тише.

Я не стала делать вид, что не поняла.

– Эйран?

Она кивнула.

– Плохо. Но не смертельно, если не будет героически глупеть.

– Он прилетел ради тебя.

– Он прилетел предупредить.

– Это не одно и то же?

Я села обратно.

– Не знаю.

Лисса устроилась напротив, как в детстве, когда пробиралась в мою комнату после ссор с отцом.

– Ты все еще его любишь?

Вопрос был таким прямым, что я почти рассердилась.

Потом поняла: Лисса не умеет иначе. Ее всю жизнь учили бояться резкости, а не точности. Сейчас она пытается.

Я посмотрела в окно на мокрый сад.

– Я не знаю, как назвать то, что осталось.

Она молчала.

Я продолжила:

– Три года я жила рядом с ним. Видела его усталым, злым, справедливым с чужими и слепым ко мне. Спасала его, когда он не просил. Злилась, когда он не замечал. Ждала слов, которые не приходили. Придумывала ему оправдания. Потом ненавидела себя за это. Это похоже на любовь, если долго смотреть издалека. Вблизи – не знаю.

– А сейчас?

– Сейчас он впервые ведет себя так, будто я человек. И это опаснее, чем его холодность.

Лисса нахмурилась.

– Почему?

– Потому что холодность легче отвергнуть.

Она долго думала.

– Я бы сказала что-нибудь мудрое, но, кажется, не умею.

– Тогда не говори.

– Хорошо.

Мы сидели молча, и это было неожиданно спокойно.

Потом снизу раздался голос Марты:

– Госпожа Сэйра!

В ее тоне не было паники, но была срочность.

Я поднялась.

– Что теперь?

Ответ пришел раньше, чем я дошла до лестницы.

В холле стоял государев посланник. Тот самый. Лицо у него было напряженное. В руках – новый свиток с темной печатью.

Рядом с ним отец. Тавин у двери гостевой. Марта с таким видом, будто уже мысленно выбрала тяжелый подсвечник на случай необходимости.

– Госпожа Лиордан, – сказал посланник.

Уже не Лиордан-Тальгард.

Интересно.

– Государь принял ваш ответ.

– Быстро.

– Ситуация в столице не позволяет медлить.

Он протянул свиток.

Я не взяла сразу.

– Зачитайте.

Посланник сглотнул.

– Здесь личное предложение государя Ардена Сэвара.

– Тем более зачитайте.

Он развернул свиток.

– “Сэйре Лиордан, носительнице пепельного пламени. Государь признает храмовый отзыв дара из родовой печати Тальгардов действительным до завершения расследования. Государь подтверждает, что принудительный доступ к вашему дару запрещен. В связи с угрозой безопасности Лирассена вам предлагается прибыть в столицу не как источник дома Тальгард, а как независимая носительница дара и свидетель по делу о нарушении башенных печатей. Условия участия, оплату, охрану, право выхода из обряда и право отказа предлагается согласовать письменно при храмовом свидетельстве. Ответ ожидается до завтрашнего полудня.”

Он опустил свиток.

В холле было тихо.

Очень.

Я медленно выдохнула.

Государь был опасным человеком.

Не потому что угрожал. Потому что быстро понял, на каком языке теперь нужно говорить со мной, чтобы получить шанс на согласие.

Не приказ.

Предложение.

С гарантиями.

С признанием моего статуса.

Эйран появился в дверях гостевой, опираясь на косяк. Бледный, но на ногах. Тавин резко повернулся:

– Ты куда?

– Слушаю.

– Лежа нельзя было?

– Нет.

Я посмотрела на Эйрана.

Он молчал.

Не вмешивался.

Не говорил, что я должна согласиться ради столицы. Не просил. Не использовал боль в своих глазах.

Учится.

И от этого снова стало опасно.

Посланник спросил:

– Ваш ответ, госпожа?

– Государь сам написал, что ожидает до завтрашнего полудня.

Он покраснел.

– Да.

– Значит, завтра до полудня.

– Разумеется.

Я взяла свиток наконец.

– Вам дадут комнату на ночь. Утром получите ответ.

Посланник поклонился.

Когда его увели, в холле остались свои. Хотя слово “свои” стало теперь сложным.

Отец первым нарушил тишину:

– Это большая честь.

Я посмотрела на него.

Он сам понял и замолчал.

Лисса тихо сказала:

– Это возможность поставить условия.

– Да.

Тавин добавил:

– И ловушка тоже. Государь не Драммонт. Он не станет грубо тянуть. Он сделает так, чтобы отказ выглядел твоим выбором против города.

Я кивнула.

– Знаю.

Эйран стоял у двери.

Очень бледный.

– Ты не обязана соглашаться.

Я посмотрела на него.

– Даже ради башни?

Его лицо дернулось.

Но он ответил:

– Даже ради башни.

В холле снова стало тихо.

Снаружи начинался вечер. Через открытые окна пахло мокрой землей и старым садом. Где-то за домом люди Тавина переговаривались у ворот. На столике у лестницы лежал государев свиток. В гостевой ждал больной дракон, который больше не просил меня гореть вместо него.

А наверху, в моей комнате, лежали письма матери.

Башни строят заново.

Женщин, которые позволили стереть себя полностью, не возвращает никто.

Я посмотрела на всех: на отца, который впервые не знал, как мной распорядиться; на Лиссу, которая держала в руках папку с моими документами; на Марту, готовую спорить хоть с государем, если он принесет мне вред; на Тавина, злого и верного своей поздней честности; на Эйрана, ослабленного и непривычно молчащего.

Потом сказала:

– Я подумаю.

Не “мы”.

Не “дом Лиорданов”.

Не “канцлер решит”.

Я.

И никто не поправил.

ГЛАВА 10. Цена, которую записали мелким почерком

Ночью я почти не спала.

Не из-за Эйрана в гостевой. Не из-за государева свитка на столе. Даже не из-за северной башни, темневшей где-то за дорогами и крышами Лирассена.

Я читала письма матери.

Марта дважды заходила и велела мне лечь. В первый раз я послушно кивнула и продолжила читать, когда она вышла. Во второй она принесла стул, села у двери и сказала:

– Я буду сидеть здесь, пока вы не уберете бумаги.

– Это шантаж.

– Забота в грубой форме.

– У вас получается.

Она не улыбнулась.

В комнате горели две свечи. От них пахло сальным воском, чуть дымным фитилем и старой бумагой. За окном сад стоял черный, мокрый, тяжелый после дождя. В пустом горшке на подоконнике лежал ком земли, который Марта успела принести вечером. Розмарин еще не посадили. Не было времени.

Впрочем, у меня три года не было времени на многое.

Я разложила письма Нимеи по порядку. Первое было написано ровно, почти спокойно. Второе – хуже, с неровными строками. Третье оказалось самым коротким. На нем чернила местами расплылись, будто лист прятали в сырости или держали влажными пальцами.

“Сэйра.

Если ты дошла до этого письма, значит, правда уже рядом.

Не верь словам “мелкая правка”, “архивное уточнение”, “техническое приложение”. Именно туда они прячут цену. Туда, где женщина уже устала читать, где отец спешит подписать, где жених не считает нужным проверять, где свидетель говорит: потом разберемся.

Цена всегда записана мелким почерком.

Мою цену тоже записали так.

Я думала, что отдаю три ночи дара на укрепление башен после северного обвала. В приложении было написано: до полного восстановления контура. Полного восстановления не наступает никогда, если его выгодно не наступать.

Когда я попыталась уйти, мне объяснили, что город не переживет вторую трещину. Потом объяснили, что твой отец не переживет скандал. Потом – что ты и Лисса останетесь без защиты.

Я осталась дольше, чем хотела.

Это была моя ошибка. Не любовь. Не доброта. Ошибка.

Запомни: если человек просит твою жизнь ради мира, сначала спроси, почему его мир не построен так, чтобы держаться без твоей смерти.”

Я остановилась на этой фразе.

Пальцы уже плохо слушались. Правая рука была забинтована до локтя, левая устала держать листы, но я все равно сидела прямо, потому что лечь означало остаться один на один не с бумагами, а с тем, что они вскрывали.

Моя мать не умерла от болезни.

Ее не просто “забрали на лечение”.

Ее тоже убедили потерпеть. Тоже внесли в приложение. Тоже оставили в системе, пока система не решила, что женщина износилась.

Я перечитала письмо еще раз.

Марта молчала у двери.

– Вы знали ее? – спросила я.

– Вашу мать?

– Да.

– Немного. Я служила тогда не у Лиорданов, а у Шаэлей. Видела ее дважды в храмовом крыле. Она была тихая.

Я горько усмехнулась.

– Нас всех называют тихими, пока мы не начинаем мешать.

Марта сложила руки на коленях.

– Она не казалась слабой.

– А какой?

Марта подумала.

– Уставшей от людей, которые говорили с ней ласково.

Вот это было похоже на мать сильнее любого портрета.

Я аккуратно положила письмо рядом с первыми двумя и взяла пластину допуска в нижний архив Семигорья. Темный металл был холодным, с выжженным знаком пепельного пламени. Не украшение. Не семейная реликвия. Ключ.

– Агата знает об этом? – спросила Марта.

– Если мать получила допуск через храм, Агата могла знать.

– Или ее предшественница.

Я провела пальцем по краю пластины.

– Завтра спрошу.

– Завтра вам нужно ответить государю.

– Поэтому и спрошу.

Марта вздохнула так, что я подняла глаза.

– Что?

– Вы делаете так, будто если сложить достаточно документов, боль станет послушной.

Я посмотрела на письма.

– А вы предлагаете что?

– Поспать.

– Скучный совет.

– Зато редко вредит.

Она встала, подошла к столу и, не спрашивая, закрыла чернильницу.

– Госпожа, до полудня надо решить, ехать ли в Лирассен. Утром здесь будет ваш отец с тревогой, лорд Тавин с плохими новостями, канцлер с приступом, Лисса с письмами и государев человек с лицом обиженной печати. Вы можете встретить все это без сна, конечно. Но тогда вы станете похожи на них.

– На кого?

– На людей, которые считают, что тело обязано выдерживать решение головы.

Нечестно.

Она попала точно.

Я убрала письма в шкатулку, оставив только пластину допуска на столе.

– До рассвета.

– До настоящего утра.

– Марта.

– Хотя бы четыре часа.

Я сдалась.

Не потому что она победила. Потому что мне вдруг действительно стало тяжело сидеть. Я легла, не раздеваясь полностью, только сняла верхнее платье и осталась в мягкой нижней сорочке. Марта укрыла меня шалью, той самой, которую привезла из Тальгардов.

– Разбудите, если Эйрану станет хуже.

Она поправила край шали.

– Если ему станет хуже настолько, что понадобится именно вы, я сначала разбужу лорда Тавина, потом настоятельницу, потом всех богов Семигорья. Вас – последней.

– Вы жестокая.

– Учусь у лучших.

Я закрыла глаза.

Сон пришел не сразу.

Сперва были звуки дома: шаги у ворот, скрип старых половиц, приглушенные голоса внизу, кашель Фенна где-то в коридоре, стук ветки по стеклу. Потом эти звуки стали мягче, дальше, и я наконец провалилась в темноту без печатей, башен и чужой крови.

Разбудил меня запах кофе.

Не дворцового, темного и горького, который Эйран пил, почти не замечая вкуса. Наш кофе был беднее, с примесью обжаренного цикория. Но после четырех часов сна он показался почти подарком.

Лисса сидела у моего стола с чашкой и стопкой бумаг.

– Я тихо, – сказала она шепотом.

– Ты сидишь в моей комнате с папкой размером с семейное проклятие.

– Зато не плачу.

– Уже достижение.

Она улыбнулась, но улыбка быстро исчезла.

– Пришли ответы от поверенного. Не все, но многое. Часть документов по браку, старые расписки, письмо отца к дому Тальгардов и... кое-что о маме.

Я села.

Голова отозвалась тупой болью. Лисса тут же протянула кофе.

– Пей.

– Марта тебя научила?

– Она сказала, если я дам тебе бумаги до кофе, меня можно выселить в сад.

– Разумная женщина.

Я сделала несколько глотков. Цикорий горчил, зато руки стали теплее.

– Показывай.

Лисса разложила бумаги на кровати, потому что на столе все еще лежали мои письма, шкатулка, пластина допуска, чернильница, бинты и маленький нож для писем. Дом Лиорданов не был приспособлен к расследованию против имперских архивов. Но ничего, приспособится.

Первым она подала письмо отца к Тальгардам. Датировано за месяц до свадьбы.

Почерк отца я знала. Уверенный, красивый, слишком официальный, когда он хотел казаться спокойнее, чем был.

“Дом Лиордан подтверждает готовность рассмотреть брачный союз младшей дочери Сэйры Лиордан с домом Тальгард при условии сохранения чести рода, погашения срочных обязательств и письменной гарантии личной защиты дочери в случае прекращения союза.”

Я подняла глаза.

– “Рассмотреть”. Он еще торговался.

Лисса кивнула.

– Дальше.

Следующий лист был ответом канцелярии Тальгардов. Не Эйрана. Подпись стояла другая: управляющий брачными делами при архиве. Но внизу – сухой оттиск имперской канцелярии.

О. Драммонт.

Я почувствовала, как у меня сжались пальцы.

“Дар младшей дочери Лиордан имеет подтвержденную совместимость с родовыми печатями Тальгард. Брачный союз рассматривается как взаимовыгодное решение в чрезвычайных обстоятельствах. Условия финансовой поддержки будут отражены в основном договоре. Вопросы магического сопровождения относятся к внутренним процедурам дома Тальгард и не требуют отдельного согласования с родом Лиордан.”

– Вот, – сказала Лисса.

Я перечитала последнюю строку.

Не требуют отдельного согласования.

Красиво.

Не украсть – отнести к внутренним процедурам.

Не скрыть – не требовать согласования.

Не продать женщину с даром – оформить взаимовыгодное решение.

– Отец это видел? – спросила я.

– Да. Поверенный пишет, что письмо было приложено к первичному пакету.

– И все равно подписал.

Лисса опустила глаза.

– Да.

Я аккуратно положила лист на кровать.

Не порвала.

Не смяла.

Мне нужны были документы, не пепел.

– Что по матери?

Лисса подала тонкую копию с храмовой печатью. Старая, плохо сохранившаяся. В верхнем углу: “О временном участии носительницы пепельного пламени Нимеи Лиордан в стабилизации нижнего контура Семигорья”.

Я быстро пробежала строки.

Первый обряд – три ночи.

Второе продление – до восстановления башенного баланса.

Третья отметка – “состояние источника нестабильно”.

Четвертая – “доступ родственников ограничен в интересах носительницы”.

Пятая – “передана в закрытое крыло”.

Дальше край листа был оборван.

Не хватало последней записи.

– Где продолжение?

– Поверенный пишет, что не знает. Это копия, которую мать передала через храмовую служку. Он даже не был уверен, что ее стоит хранить, но оставил.

Я смотрела на оборванный край.

Состояние источника.

Не Нимеи.

Источника.

– Как они умудряются убивать человека сначала словами, а потом уже обрядами? – спросила Лисса.

Я подняла глаза.

Она сидела напротив, бледная, злая, с красными пятнами на щеках. Не плакала. Впервые злость в ней была сильнее слез.

– Вот теперь ты начинаешь понимать.

– Я не хочу понимать такое.

– Никто не хочет.

В дверь постучали. Три коротких удара.

– Войдите, – сказала я.

Марта просунула голову.

– Внизу лорд Тавин. С ним настоятельница Шаэль. Канцлер не умер, но пытался встать и получил от меня замечание.

– Он слушался?

– С видом человека, который открыл для себя новый вид унижения.

Я встала.

– Иду.

– Еще, – Марта посмотрела на Лиссу. – Ваш отец хочет присутствовать при разговоре.

– Пусть присутствует.

Лисса удивленно посмотрела на меня.

Я взяла со стола письмо Драммонта и копию по матери.

– Ему полезно будет слушать, не подписывая.

Внизу пахло дымом: камин в гостевой наконец растопили нормально. Эйран сидел в кресле у огня, бледный, но уже не серый. Темные линии у шеи стали тоньше. На столике перед ним стояла чашка, к которой он не притронулся.

Марта заметила мой взгляд.

– Не пьет.

– Горько, – сказал Эйран.

– Он жалуется, – пояснил Тавин. – Значит, жить будет.

Агата стояла у окна, просматривая государев свиток. На ней было дорожное платье и темный плащ с мокрым подолом. Видимо, приехала рано и без лишних церемоний. Отец сидел у дальнего стола так прямо, будто его привели в суд. Что, в сущности, было недалеко от правды.

Я вошла, и разговоры стихли.

Эйран попытался подняться.

– Сидите, – сказала я.

Он сел обратно. Даже спорить не стал.

Агата отложила свиток.

– У вас есть документы?

Я положила бумаги на стол.

– Первичное письмо Драммонта к Лиорданам. В нем магическое сопровождение брака названо внутренней процедурой Тальгардов, не требующей согласования с моим родом. И копия по Нимее Лиордан. Ее тоже называли источником.

Агата взяла второй лист.

В комнате стало тихо.

Я смотрела на ее лицо. Настоятельница умела держать себя в руках не хуже канцлера, но у глаз что-то изменилось. Тень. Вина? Узнавание?

– Вы знали? – спросила я.

Она не подняла головы.

– Я знала, что Нимея участвовала в стабилизации нижнего контура. Я была тогда младшей служительницей. В закрытое крыло меня не пускали.

– Но видели ее?

– Да.

– И?

Агата наконец посмотрела на меня.

– И молчала. Мне было двадцать три. Я думала, старшие знают лучше.

– Удобная мысль.

– Да.

Она не стала защищаться. Это выбило почву из-под злости сильнее, чем оправдания.

Эйран протянул руку к письму Драммонта.

Я дала.

Он читал медленно. Не как человек, который ищет подтверждение своим словам. Как человек, который проверяет, где именно его власть стала чужим инструментом.

– Мой управляющий брачными делами не имел права принимать это без моего просмотра, – сказал он.

– Но принял.

– Да.

– А вы не проверили.

Он поднял глаза.

– Да.

Отец за столом дернулся, но промолчал.

Удивительно, как много можно сказать одним “да”, если наконец перестать прикрывать его пояснениями.

Тавин взял письмо после Эйрана.

– “Внутренние процедуры”. Вот же мерзость. Они любым словом могут сделать человека мебелью.

– Не мебелью, – тихо сказала Агата. – Ресурсом. Это хуже. Мебель хотя бы не благодарят за службу.

Никто не ответил.

Я подошла к столу, где лежал государев свиток.

– Арден предлагает условия. Признает отзыв дара, запрещает принуждение, предлагает мне приехать независимой носительницей дара.

– Государь быстро понял, что приказом тебя не взять, – сказал Тавин.

– Значит, теперь будет брать уважением.

Отец осторожно произнес:

– Разве это плохо?

Я повернулась к нему.

– Уважение, которое появляется только после отказа подчиняться, нужно проверять особенно тщательно.

Он опустил глаза.

Эйран сказал:

– Соглашаться нельзя без дополнительных гарантий.

Я посмотрела на него.

– Я знаю.

– Я не говорю, что ты не знаешь.

Он звучал устало, но не раздраженно.

Ладно.

Это уже не прежний Эйран, который объяснял мне очевидное тоном человека, привыкшего быть самым умным в комнате. Этот говорил осторожнее. Иногда слишком осторожно, будто боялся наступить на пол, который сам же поджег.

– Какие гарантии? – спросила Лисса.

Она стояла у двери с папкой, но вошла только сейчас.

Агата положила ладонь на свиток.

– Первое: все действия с даром Сэйры только в храмовой комнате, с ее устным и письменным согласием перед каждым обрядом. Второе: право остановить обряд в любой момент без обвинения в нарушении долга. Третье: независимая охрана, не Тальгардов и не государева, а смешанная: храм, пограничное крыло, один представитель Лиорданов.

– Лиорданов? – отец поднял голову.