Текст книги "Ненужная запасная жена драконьего канцлера (СИ)"

Автор книги: Юлий Люцифер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)

ГЛАВА 5. Решение Высшего круга

Северная башня дрожала так, будто кто-то пытался открыть запертую дверь изнутри.

Не громко. Не с треском, от которого падают камни и бегут стражники. Все было хуже: тихая, ровная, настойчивая дрожь проходила по золотым жилам печати и отдавалась под моим браслетом короткими горячими толчками.

Я стояла в круглой комнате башни, держала правую руку над черным каменным кругом и чувствовала, как старая помолвочная линия Сольвейнов царапает мой брачный контур.

Не как живая воля. Не как голос. Просто чужая магическая запись, которую кто-то снова включил в систему. Печать выполняла то, что ей приказали когда-то: искала Виверну, тянулась к крови Сольвейн, пыталась восстановить незавершенный обряд.

А на ее месте уже три года стояла я.

Поэтому боль шла через меня.

Агата Шаэль стояла слева, у серебряной чаши, и высыпала в огонь темный храмовый порошок. Эйран был напротив, на другой стороне печати. Он впервые вошел сюда не как хозяин башни, а как человек, которому приказали не мешать.

Это приказала я.

И он послушал.

– Не подпускайте свое пламя к северному изгибу, – сказала я, не поднимая головы. – Оно усилит отклик.

– Я могу удержать внешний круг.

– Нет. Ваше пламя связано с обеими линиями. Моей и Виверны. Если вы сейчас войдете в круг, печать начнет выбирать быстрее.

Эйран замолчал.

Еще вчера он бы спросил Агату, права ли я.

Сегодня не спросил.

Маленькое изменение. В другое время я, возможно, оценила бы его как победу. Сейчас было не до побед.

Я медленно вдохнула, пересчитывая трещины в золотой жиле. Одна шла от северного окна к центру. Вторая – тоньше – пересекала старую брачную спираль. Третья только намечалась у края, где три года назад мое пепельное пламя впервые вписали в систему.

– Кто мог запустить помолвочный контур? – спросил Эйран.

Агата ответила сухо:

– Тот, у кого есть доступ к старой записи Сольвейнов, башенным ключам и архивной части вашего брачного договора.

– Драммонт.

– Или его человек.

Я почти усмехнулась.

– В этом доме все самые опасные вещи делает “чей-то человек”. Удобно.

Боль дернулась резче. Я стиснула зубы и наклонилась ближе к печати.

Пепельное пламя поднялось изнутри знакомо и тяжело. Оно не вспыхнуло, не озарило комнату. Только кожа под рукавом стала горячей, а в воздухе появился сухой запах пепла. Я посыпала край трещины порошком из серебряной чаши, провела ладонью над золотой жилой и нашла место, где чужая линия давила сильнее всего.

Там было имя.

Не написанное словами, не произнесенное голосом. Магические печати не нуждались в красивой драме. Имя было закреплено в структуре обряда, как подпись в договоре.

Виверна Сольвейн.

Я впервые почувствовала ее не как женщину, стоявшую у моей двери ночью, не как красивую соперницу за столом, не как боль Эйрана из прошлого. А как запись, оставленную до меня. Законную. Сильную. Не закрытую.

Под ней было мое имя.

Не рядом.

Поверх.

Сэйра Лиордан.

Не Тальгард. Даже печать, оказалось, знала, что мой род был главным, когда речь шла о даре. Фамилия мужа нужна была людям. Магии было достаточно крови.

– Сэйра? – голос Эйрана стал ниже. – Что ты видишь?

– Не вижу. Чувствую.

– Что?

Я не сразу ответила. Нужно было удержать край, не дать старой линии Сольвейн потянуть мое пламя глубже.

– Ее имя не стерто из вашей печати. Мое вписали поверх.

Эйран сделал шаг.

– Стойте, – резко сказала Агата.

Он остановился.

Я слышала его дыхание. Впервые в этой башне он не был неподвижным камнем. Он был мужчиной, который хотел подойти и не имел права.

Хорошо.

Пусть хотя бы раз почувствует, что значит не иметь права на чужую боль.

– Можно закрыть? – спросила Агата.

Я провела левой рукой по краю чаши. Серый порошок прилип к пальцам.

– На время.

– Цена?

С Эйраном она бы сказала мягче. Со мной говорила прямо. За это я ее уважала.

– Еще один ожог. Возможно, глубже.

– Нет, – сказал Эйран.

Я подняла глаза.

– Что?

– Нет. Ищите другой способ.

– Пока мы ищем, башня будет тянуть обе линии. Если контур Виверны войдет глубже, отклик пойдет в центральную печать.

– Я сказал нет.

В его голосе зазвенел приказ.

Не специально, наверное. Но он привык, что мир послушен его интонации.

Я медленно выпрямилась.

– Ваше светлость, эта башня не подчиняется вашему “нет”.

Он побледнел от злости или вины.

– Зато я могу запретить тебе снова вредить себе ради моего дома.

Какое странное чувство: услышать правильные слова слишком поздно.

Я посмотрела на черную жилу в центре печати. Она дрожала. Если сейчас уйти, через час во дворце начнутся первые сбои. Через два – приступы у драконов северного крыла. К утру Высший круг получит повод сказать, что слабый дар Лиордан не справляется и нужен новый брачный обряд.

Возможно, именно этого кто-то и добивался.

– Вы можете запретить, – сказала я. – Но тогда утром совет спросит, почему северная башня нестабильна. Драммонт скажет, что временная система через мой дар исчерпана. Сольвейны скажут, что кровь Виверны уже отвечает печати. И все это будет звучать очень разумно.

Эйран молчал.

Я добавила:

– Иногда они выигрывают не потому, что сильнее. А потому что мы гордимся своими отказами не вовремя.

Агата тихо сказала:

– Закрывайте. Я удержу внешний край.

Эйран резко повернулся к ней:

– Настоятельница.

– Если у вас есть решение без цены, говорите сейчас. Если нет – не мешайте женщине, которая понимает печать лучше ваших мастеров.

Эйран не ответил.

Я опустилась на колени.

На этот раз боль пришла сразу. Не волной, а резким сжатием, будто браслет внутри кожи провернули на четверть оборота. Я выдохнула сквозь зубы, но руку не убрала. Пепельное пламя легло на старую линию Виверны, не уничтожая ее, только закрывая от доступа к моей крови.

Это было важно.

Не стереть.

Не украсть ее имя, как когда-то поверх него вписали мое.

Только поставить границу.

Мое – здесь.

Ее – там.

Печать сопротивлялась не потому, что хотела чьей-то смерти. Просто документы были составлены иначе. Клятвы вплетены иначе. Люди три года назад решили, что удобно можно заменить честным, а теперь удобное резало живую кожу.

Ожог поднялся выше запястья.

Я почувствовала, как под рукавом лопнула старая тонкая корочка, и тепло крови смешалось с сухим жаром пепла.

Эйран сделал еще один шаг, но Агата остановила его взглядом.

– Не трогайте ее.

Я не смотрела на них.

В башне пахло холодным камнем, серебряным порошком и горелой тканью. Это мой рукав коснулся края печати. Я вовремя отдернула левую руку, правую оставила над жилой.

– Сэйра, – голос Эйрана стал глухим.

– Молчите.

Он замолчал.

Странно, но это помогло.

Последний участок линии закрылся тяжело, с внутренним толчком. Башня будто выдохнула: не живо, не сказочно, просто напряжение в камне ушло, как уходит скрип из натянутой балки, когда ее наконец подпирают.

Золотая жила выровнялась.

Северная печать погасла до обычного ровного свечения.

Я убрала руку.

И только тогда позволила себе сесть прямо на каменный пол.

Не изящно.

Не достойно.

Просто села, потому что ноги больше не держали.

Эйран оказался рядом в ту же секунду.

– Не трогайте, – сказала я, но он уже снял с себя перчатку.

– Я не печать.

– Иногда хуже.

Он на мгновение застыл.

Потом все же не взял меня за руку. Только опустился рядом на одно колено, так близко, что я видела каплю пота у его виска.

– Покажи ожог.

– Позже.

– Сейчас.

Я посмотрела на него.

– Вы опять приказываете.

Он сжал челюсть.

– Пожалуйста.

Вот оно.

Одно слово, которое оказалось труднее целого указа.

Я медленно отодвинула рукав.

Ожог шел почти до локтя. Серый, с темной сердцевиной, местами красный по краю. Ничего смертельного. Ничего красивого. Просто тело, которым заплатили за чужой порядок.

Эйран смотрел так, будто впервые видел не след, а причину.

– Это из-за меня, – сказал он.

Я устало закрыла глаза.

– Не все в этом мире из-за вас.

– Этот ожог – да.

– Этот – из-за тех, кто сделал из брака систему печатей. Из-за тех, кто не закрыл помолвочный контур. Из-за тех, кто вписал мой дар как запасной источник. Вы не один виноваты, Эйран. Просто вы единственный из них, кто назывался моим мужем.

Он ничего не ответил.

Хорошо.

Иногда молчание лучше очередного “я не знал”.

Агата подошла с повязкой и флаконом. Ее движения были быстрыми, точными, без лишней нежности. Я ценила это. Жалость в такие минуты только делает боль заметнее.

– До утра вам нельзя касаться печатей, – сказала она.

Я хрипло усмехнулась.

– Скажите это печатям.

– Я скажу канцлеру. Пусть впервые сам справляется со своим домом.

Эйран поднял на нее глаза.

– Я справлюсь.

– Посмотрим, – сказала она.

Если бы мне не было так больно, я бы улыбнулась.

Из башни меня вывели не сразу. Я настояла, что могу идти сама, и действительно прошла первые восемь ступеней. На девятой пол под ногами поехал в сторону, и Эйран молча подставил руку.

Не схватил.

Не потащил.

Просто предложил опору.

Я секунду смотрела на его ладонь.

Потом взялась.

Только потому, что падать на лестнице было бы глупо. Только поэтому.

Его пальцы сомкнулись аккуратно, без давления. Жар его кожи был привычным и опасно успокаивающим. Я ненавидела себя за то, что часть меня все еще помнила: когда он рядом, можно нести боль чуть меньше.

У подножия башни ждали Марта и Тавин.

Марта увидела мое лицо и ничего не сказала, только пошла рядом с другой стороны. Тавин посмотрел на Эйрана так, будто хотел ударить родного брата прямо у северной лестницы.

– Не сейчас, – сказала я.

Он перевел взгляд на меня.

– Ты едва стоишь.

– Зато башня стоит.

– Сэйра...

– Не сейчас, Тавин.

Он замолчал.

Марта отвела меня в малую лекарскую комнату, где обычно хранили настои для драконьих приступов. Как символично. Теперь там перевязывали не дракона.

Эйран хотел войти следом, но Марта остановила его на пороге.

– Госпоже нужно переодеться.

Он посмотрел на меня.

Я кивнула.

Дверь закрылась.

И только тогда у меня начали дрожать руки.

Не красиво, не трагично. Просто мышцы наконец поняли, что их больше никто не заставляет держать рукав, чашу, лицо и башню одновременно.

Марта сняла с меня испорченное платье. Рукав пришлось разрезать. Ткань прилипла к ожогу у края, и я сжала зубы так сильно, что заболела челюсть.

– Дышите, – сказала Марта.

– Ненавижу это слово.

– Тогда ругайтесь.

– Не умею достаточно изящно.

– Сейчас можно не изящно.

Я почти рассмеялась. Но вместо этого вдохнула. Потом еще раз. Она промыла ожог прохладным настоем, наложила мазь Агаты, забинтовала руку до локтя плотной мягкой тканью.

– Вы должны лечь, – сказала она.

– После разговора с Эйраном.

– Он подождет.

– Высший круг – нет.

Марта замерла.

– Что?

Я посмотрела на дверь.

– После сегодняшнего отклика они соберутся. Драммонт не упустит такую возможность.

Она хотела возразить, но в коридоре послышались быстрые шаги.

Потом стук.

– Госпожа? – голос Лайса, секретаря Эйрана. – Его светлость просит вас прийти в малый кабинет, когда сможете. Срочно.

Марта тихо выругалась.

– Вот видите, – сказала я. – Высший круг очень предсказуем.

Я вышла через пятнадцать минут.

В новом платье. Темном, закрытом, с рукавами плотнее прежних. Волосы Марта убрала заново, лицо припудрила так, чтобы бледность казалась придворной сдержанностью, а не последствием обряда.

У зеркала она задержала руки на моих плечах.

– Госпожа, можно я скажу грубо?

– Сегодня день для грубости.

– Вы им ничего не должны.

Я посмотрела на свое отражение.

– Должна.

– Что?

– Себя не отдать.

Марта не ответила.

В малом кабинете Эйрана были уже Тавин, Агата и сам канцлер. На столе лежали бумаги. Я сразу узнала по серой ленте – срочные материалы Высшего круга.

Эйран поднялся, когда я вошла.

– Тебе нужно сидеть.

– Мне нужно знать, что случилось.

– И то, и другое.

Он указал на кресло у стола.

Я хотела отказаться из упрямства, но рука болела так, что гордость показалась слишком дорогим удовольствием. Я села.

Тавин встал у камина, скрестив руки на груди. Он был зол. Хорошо заметно зол, не как Эйран. Тавин вообще плохо прятал то, что могло быть честным.

Агата положила передо мной чашку с горьким настоем.

– Пейте.

– Если я откажусь?

– Тогда я позову Марту.

Я взяла чашку.

Настой был отвратительный. Значит, полезный.

Эйран дождался, пока я сделаю глоток, и только потом заговорил:

– Высший круг собирается завтра утром. Закрытое заседание.

– Повестка?

Он не хотел говорить.

Я увидела это и почувствовала, как внутри что-то стало холодным.

– Эйран.

Он положил передо мной лист.

Я прочитала.

Не сразу. Первые строки расплылись от усталости. Потом собрались.

“О временной нестабильности брачного контура дома Тальгард. О возможной необходимости пересмотра брачного союза в интересах безопасности семи башен. О правовом положении госпожи Сэйры Лиордан-Тальгард в случае подтверждения прежних обязательств перед родом Сольвейн”.

Правовое положение.

Какое прекрасное название для чужого унижения.

Я дочитала до конца.

Под запросом стояли три подписи.

Орис Драммонт.

Эмрис Сольвейн.

И государев наблюдатель.

– Быстро, – сказала я.

Голос прозвучал ровно. Даже слишком.

Тавин ударил кулаком по каминной полке.

– Стервятники.

– Тавин, – тихо сказал Эйран.

– Что? Мне тоже подобрать придворное слово? Не успели башню закрыть на ее крови, как они уже созвали совет, чтобы обсудить, достаточно ли она полезна?

– Я сказал тихо.

– А я три года молчал! – резко ответил Тавин.

В комнате стало так тихо, что я услышала, как за окном ветер задевает мокрые ветви.

Эйран смотрел на брата.

Тавин – на него.

А я вдруг поняла: не одна я была пленницей семейного молчания. Просто у Тавина оно выглядело иначе. Мужчины в доме Тальгардов тоже умели закрывать глаза, только их за это называли верными роду.

– Простите, – сказал Тавин мне, не отводя взгляда от Эйрана. – Это надо было сказать раньше.

– Да, – ответила я.

Он вздрогнул, будто ожидал мягкости. Но не обиделся.

Эйран взял другой лист.

– Я отклоню запрос.

Агата качнула головой.

– Не сможете. Три подписи достаточно для закрытого заседания.

– Я канцлер.

– Именно поэтому им нужно, чтобы вы выглядели лично заинтересованным и неспособным рассуждать спокойно. Если вы просто отклоните, они скажут, что вы прикрываете жену из вины или привязанности.

Привязанности.

Слово прозвучало в комнате странно.

Эйран не посмотрел на меня.

И я на него тоже.

– Что они хотят? – спросила я.

Агата ответила:

– Формально – проверить, не угрожает ли ваш брак стабильности башен после возвращения Виверны.

– Неформально?

– Подготовить основание для расторжения.

Вот оно.

Я положила лист на стол.

Рука болела. Неожиданно сильно. Будто тело решило напомнить: пока они обсуждают право убрать меня из брака, сам брак уже оставил следы, которые никакое расторжение не снимет за один день.

Эйран подошел ближе.

– Я не подпишу.

Я посмотрела на него.

– Если совет и государь решат, что мой дар нестабилен, ваше “не подпишу” будет выглядеть как личное упрямство. Драммонт этого и хочет.

– Тогда мы докажем обратное.

– Чем?

Он замолчал.

Я повернулась к Агате.

– Что у нас есть?

Настоятельница оценила вопрос. Не “что мне делать”, не “спасите меня”. Что у нас есть.

– Ваши ожоги как доказательство нагрузки. Записи Марты о ночных вызовах. Счета по башне. Свидетельство Тавина о приступах в пограничном крыле. Моя экспертиза по неочищенному контуру Сольвейн.

– Этого хватит?

– Чтобы вызвать сомнение. Не чтобы победить.

– Что нужно для победы?

Агата медленно ответила:

– Исходная копия вашего брачного договора от Лиорданов. И запись о том, кто разрешил использовать ваш дар как замещающий источник.

– Лисса пытается получить копию.

Эйран резко поднял голову.

– Лисса?

– Да. Моя семья тоже подписывала документы, ваше светлость. Или вы думали, только Тальгарды умеют продавать женщин красиво?

Он принял и это.

Тавин тихо сказал:

– Я могу отправить людей к поверенному Лиорданов. Быстро, без шума.

Я посмотрела на него.

– Сделайте.

Эйран кивнул.

– Мои люди...

– Нет, – сказала я.

Он замер.

– Почему?

– Потому что если к поверенному придут люди канцлера, он решит, что безопаснее отдать только то, что удобно вам. Если придут люди Тавина, это все еще дом Тальгард, но не ваша прямая воля. И пусть с ними будет человек Лиссы.

Тавин улыбнулся краем рта.

– Мне нравится, когда ты командуешь.

– Мне тоже начинает нравиться.

Эйран посмотрел на нас обоих. В другое время, возможно, я бы заметила в этом взгляде что-то похожее на ревность. Сейчас было не до этого.

– Хорошо, – сказал он. – Тавин займется договором. Агата – экспертизой печати. Я подготовлю юридический ответ совету.

– А я? – спросила я.

– Ты отдыхаешь.

Я даже не стала отвечать.

Просто посмотрела.

Он вздохнул.

– Хорошо. Что ты будешь делать?

– Составлю список вопросов для закрытого заседания. Если они хотят обсуждать мое правовое положение, я хочу обсуждать правовое положение всех женщин, чьи дары были вплетены в драконьи печати без полного согласия.

Агата подняла глаза.

Тавин перестал улыбаться.

Эйран очень медленно сказал:

– Это ударит по половине великих родов.

– Нет, – поправила я. – Это покажет, по кому великие роды били раньше.

Он молчал.

Я добавила:

– Не волнуйтесь. Я понимаю, что это неудобно.

– Я не об этом.

– А о чем?

– О том, что после такого они перестанут видеть в тебе просто неудобную жену.

– А кем увидят?

Эйран посмотрел мне прямо в глаза.

– Угрозой.

Я впервые за весь день улыбнулась.

Слабо. Устало. Но по-настоящему.

– Значит, начнут видеть.

Он не улыбнулся в ответ.

Но в его взгляде появилось то самое незнакомое уважение, которое уже не пряталось так глубоко.

– Тогда готовимся, – сказал он.

До ночи мы работали вчетвером.

Это было странно.

Не потому что я не привыкла к работе. Я как раз привыкла. Но раньше я работала рядом с властью, не входя в нее. Подавала документы, исправляла ошибки, замечала угрозы, которые потом называли чьей-то предусмотрительностью.

Сегодня мои слова записывали.

Мои вопросы обсуждали.

Мои замечания не откладывали “на потом”.

Агата сидела у окна и разбирала старые формулы брачных печатей. Тавин писал короткие приказы своим людям. Эйран стоял у стола, правил юридический ответ и иногда спрашивал мое мнение, не делая вид, что это простая любезность.

Я держалась до тех пор, пока буквы не начали расплываться.

Марта принесла ужин прямо в кабинет. Почти никто не ел. Тавин выпил три чашки кофе. Агата – травяной настой. Эйран так и оставил тарелку нетронутой.

Когда часы пробили полночь, Агата закрыла книгу.

– Достаточно. Если Сэйра не ляжет сейчас, завтра на заседании Драммонту даже стараться не придется.

Я хотела возразить, но слова вдруг закончились.

Эйран заметил.

– Я провожу тебя.

– Не надо.

– Это не приказ.

– Тогда что?

Он посмотрел на меня.

– Просьба.

Я могла отказать.

Но не стала.

Мы шли по коридору молча. Ночью дворец становился честнее. Днем он прятался под голосами, шагами, шелком, бумагами, приказами. Ночью оставались только камень, холод и редкие лампы у поворотов. Дом Тальгардов без свидетелей выглядел старым.

У дверей моих покоев Эйран остановился.

– Я не позволю им расторгнуть брак.

Я устало посмотрела на него.

– Вы снова обещаете результат, который зависит не только от вас.

– Тогда иначе. Я не стану участвовать в твоем стирании.

Эта фраза была лучше.

Не потому что спасала. А потому что наконец называла вещи правильно.

Я взялась за ручку двери.

– Завтра этого может быть мало.

– Знаю.

– Если совет решит, что я угроза башням, вам придется выбирать не между мной и Виверной. Между мной и тем образом канцлера, который вы строили всю жизнь.

Он молчал.

Я уже хотела войти, когда он сказал:

– Я думал, что быть канцлером значит не выбирать себя.

Я обернулась.

– А оказалось?

– Что я слишком часто выбирал порядок, в котором мне не приходилось видеть чужую боль.

Я не знала, что ответить.

Слишком позднее признание все равно может быть настоящим. И от этого сложнее.

– Доброй ночи, Эйран.

– Доброй ночи, Сэйра.

В комнате меня ждал розмарин в вазе, стопка писем и чистая ночная рубашка, приготовленная Мартой.

Я сняла платье осторожно. Повязка на руке потемнела у края. Ожог пульсировал, но терпимо. Все, что не убивает сразу, при дворе быстро называют терпимым.

На столе лежал черновик моих вопросов к совету.

Я подошла, взяла перо и дописала последнюю строку:

“Если мой дар был временной мерой, почему без него до сих пор не держится ваша власть?”

Потом легла.

Не уснула.

Слушала дворец.

Шаги стражи в коридоре. Далекий звук закрывающейся двери. Ветер за окном. Очень тихий, почти незаметный гул башенных печатей.

Под утро браслет снова нагрелся.

Не больно.

Предупреждающе.

Я открыла глаза.

На пороге моих покоев стояла Виверна.

Я не вскрикнула. Не потому что не испугалась. Просто крик застрял где-то между сердцем и горлом.

Дверь была открыта.

Я точно закрывала ее на задвижку.

Виверна стояла босиком, в белой ночной накидке, с распущенными волосами. В одной руке она держала что-то маленькое и темное.

Мой старый брачный ключ.

Тот, что хранился в восточной гостиной в запертом ящике.

Она смотрела на меня с таким выражением, будто сама не до конца понимала, как оказалась здесь.

– Простите, – сказала она шепотом. – Я... я думала, это моя комната.

Браслет на моей руке обжег кожу.

А в ее глазах темный ободок у зрачков стал почти черным.

Я медленно села.

– Нет, Виверна.

Голос был хриплым после бессонной ночи, но твердым.

– Теперь уже не думали.