Текст книги "Ненужная запасная жена драконьего канцлера (СИ)"

Автор книги: Юлий Люцифер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

– Тогда зачем оставили?

Он ответил не сразу.

За окнами по серому небу медленно летел патрульный дракон. Черная точка на фоне облаков. Красиво, если не знать, сколько крови уходит на то, чтобы башни позволяли ему лететь спокойно над городом.

– Потому что не хочу, чтобы ты услышала все от слуг.

Я почти рассмеялась.

– Вы опоздали. Слуги услышали раньше меня.

Он закрыл глаза на мгновение.

– Я знаю.

– Тогда поздно оберегать.

– Я не умею оберегать то, что касается личного, – сказал он вдруг.

Я замерла.

Эйран редко признавался в слабости. Даже косвенно. Обычно он говорил “это нецелесообразно”, “это преждевременно”, “это будет решено”. А сейчас сказал почти честно.

Почти.

Я могла бы смягчиться.

Три года назад, наверное, смягчилась бы. Нашла бы оправдание его холодности, усталости, долгу, ранам прошлого. Сказала бы себе: он пытается.

Но вчера он позволил Драммонту назвать наш брак временной пользой.

А сегодня его настоящая невеста возвращалась “туда, где ее должны были ждать”.

– Тогда учитесь быстро, – сказала я. – Потому что теперь личное войдет в этот дом через главные ворота и потребует освободить ему место.

Он смотрел на меня долго.

– Ты думаешь, я отдам ей твое место?

Мое место.

Я вдруг поняла, что не знаю, где оно.

В спальне с лилиями? У его кресла на совете? В башне на коленях перед трещиной в печати? В документах Драммонта, где мой дар назывался замещающим источником? В памяти двора, который с самого начала видел во мне перерыв между Виверной и Виверной?

– Я думаю, – ответила я, – что вы сами не знаете, где мое место. И это гораздо хуже.

Он ничего не сказал.

Я вышла.

В коридоре было прохладно. Обычный день продолжался: слуги несли белье, писцы торопились с папками, за окнами стучали копыта во внутреннем дворе. Снаружи ничего не изменилось. Только мне казалось, что стены дома Тальгардов незаметно повернулись ко мне спиной.

Марта нашла меня в малой кладовой у восточной галереи. Я стояла там без дела, глядя на полки с запасными свечами.

– Госпожа?

– Мне нужно подготовить южные покои для гостьи.

Марта молчала секунду.

– Для госпожи Сольвейн?

– Для женщины, которая утверждает, что она госпожа Сольвейн.

– Понимаю.

Она сказала это так, что я впервые за утро почувствовала благодарность. Не “бедная вы”. Не “что теперь будет”. Просто – понимаю.

– Нужны чистые простыни, два дополнительных экрана у кровати, лекарский столик, горячая вода к ее прибытию. И уберите из южных покоев все зеркала, кроме одного.

– Почему?

– Если она действительно была в плену, много зеркал ей ни к чему. Если играет роль, одно ей хватит.

Марта коротко кивнула.

– Цветы?

Я посмотрела на нее.

– Никаких лилий.

– С удовольствием.

Мы пошли вместе.

Южные покои давно не принимали важных гостей. Там было чисто, но прохладно. Окна выходили на внутренний сад, где росли темные кипарисы и кусты зимней розы. Комнаты были красивыми, но без личной памяти. Именно поэтому я выбрала их.

Виверна не должна была сразу лечь в мою постель.

Я отдала распоряжения, проверила белье, велела принести ширму из зеленой гостиной, убрать тяжелые духи, заменить ковер у камина. Занималась делами спокойно, точно, почти с облегчением.

Работа спасала.

Работа всегда спасала, пока не превращалась в цепь.

Когда я проверяла лекарский столик, в комнату вошла леди Аурика.

Без стука.

За ней – две женщины из рода Сольвейн, обе в светлых платьях, с одинаковыми выражениями лиц: печаль, достоинство и любопытство, которое они не успели спрятать.

– Сэйра, дорогая, как любезно с вашей стороны заняться этим лично.

Я поставила флакон с успокоительным настоем ровно в центр подноса.

– Госпоже Сольвейн понадобится покой.

Леди Аурика оглядела комнату. Медленно. Слишком внимательно.

– Южное крыло очень... сдержанное.

– Именно.

– Виверна любила свет.

– После плена яркий свет может быть тяжел.

– Вы так предусмотрительны.

– Я стараюсь быть полезной.

Леди Аурика улыбнулась.

– Вы всегда старались.

Вот теперь стало больно.

Не потому что она сказала ложь. Потому что правду можно произнести так, что она станет оскорблением.

Одна из женщин у окна тронула занавеску.

– В восточных покоях вид на башни лучше.

Я повернулась к ней.

– В восточных покоях живу я.

Она покраснела.

Леди Аурика вздохнула.

– Никто не пытается вас обидеть, Сэйра.

Это была любимая фраза людей, которые именно это и делали. Сначала аккуратно резали, потом удивлялись крови.

– Тогда у вас плохо получается, – сказала я.

Марта, стоявшая у двери, кашлянула. Кажется, чтобы скрыть что-то похожее на смешок.

Леди Аурика посмотрела на нее холодно, потом снова на меня.

– Я понимаю, вам трудно. Но нужно думать о нем.

Я знала, кого она имеет в виду.

Не о государстве. Не о раненой женщине. Не о башнях.

О нем.

Об Эйране.

– Я думаю о нем три года, леди Аурика.

Она чуть склонила голову.

– Именно поэтому надеюсь, что вы не станете усложнять ему и без того тяжелое время.

Я сделала шаг к ней.

Не резко. Спокойно.

– Не волнуйтесь. Я не усложняю жизнь мужчинам, которые умеют принимать решения. Я только перестала делать вид, что эти решения не касаются меня.

Ее лицо стало жестким.

На миг. Потом снова мягким.

– Вы изменились.

– Нет. Просто теперь вы слушаете.

Это было лишнее.

Я поняла сразу.

Но не пожалела.

Леди Аурика попрощалась почти ласково и ушла. Женщины Сольвейн поспешили за ней, унося с собой будущие слухи. К вечеру весь двор будет знать, что запасная жена канцлера стала резкой. Что бедняжка Сэйра плохо переносит возвращение Виверны. Что ревность заставляет даже тихих женщин забывать приличия.

Марта закрыла дверь.

– Простите, госпожа, но это было прекрасно.

Я села на край стула.

– Это было глупо.

– Иногда глупость нужна, чтобы не задохнуться.

– При дворе за нее платят.

– Вы и так платите. Можно хоть иногда за свое удовольствие.

Я посмотрела на нее и впервые за день улыбнулась по-настоящему.

Ненадолго.

Потом браслет снова стал теплым.

Не резко. Не как при приступе. Иначе. Глубже. Тише.

Я подняла руку.

– Что? – спросила Марта.

– Не знаю.

Тепло шло не от северной башни. Не от крови Эйрана. Связь тянулась в другую сторону, через город, через камень, через какие-то старые линии брачного обряда, которых я не чувствовала раньше.

Словно кто-то очень далеко коснулся второй половины печати.

Я встала.

– Где сейчас канцлер?

– В архивном кабинете, кажется.

Конечно.

С письмом.

С серебряной печатью.

Я пошла туда быстро, почти не замечая дороги. Браслет нагревался с каждым шагом. Не больно, но настойчиво. Пепельное пламя под кожей отзывалось тревогой.

У дверей архивного кабинета стража попыталась остановить меня.

– Его светлость просил не беспокоить.

– Отойдите.

Они переглянулись.

Обычно я так не говорила.

Один из них все же открыл дверь.

Эйран был внутри не один. С ним стояли Драммонт и Агата Шаэль. На столе лежало письмо, перстень Сольвейн, узкая серебряная лента и маленькая стеклянная капсула с темной каплей крови.

Агата держала мою брачную запись.

Я узнала ее сразу по темному золотому краю.

– Что происходит? – спросила я.

Эйран резко повернулся.

– Сэйра, тебе не следовало...

– Что происходит?

Агата посмотрела на мою руку.

– Вы почувствовали отклик.

Не вопрос.

Я подошла ближе.

– Что это за кровь?

Драммонт сложил руки перед собой.

– Образец, присланный с границы. Предварительный. Нестабильный, конечно, но достаточный для проверки рода.

– И?

Агата ответила раньше него:

– Кровь действительно связана с домом Сольвейн.

В комнате стало тихо.

Я посмотрела на капсулу.

Темная капля внутри не двигалась. Просто кровь. Никаких голосов, никаких знаков, никаких чудес. Но моя брачная печать отзывалась на нее так, будто рядом открыли старую дверь.

– Почему реагирует мой браслет? – спросила я.

Агата медленно закрыла брачную запись.

– Потому что ваш обряд проводился на месте незавершенного обряда Виверны Сольвейн.

Я не сразу поняла.

Или не захотела понять.

– Объясните.

Эйран смотрел на Агату так, будто тоже слышал это впервые. Но я уже не знала, чему верить.

Настоятельница положила ладонь на папку.

– Помолвочная печать дома Тальгард и дома Сольвейн была открыта до исчезновения Виверны. Ее не завершили браком, но след остался в родовом контуре. Когда ваш брак заключали срочно, контур не очистили полностью.

Я почувствовала, как холод поднимается от пола к коленям.

Не магия.

Просто тело наконец поняло то, что разум еще пытался оформить словами.

– То есть мой брак вписали поверх ее?

Агата молчала.

Молчание иногда честнее ответа.

Я повернулась к Эйрану.

– Вы знали?

– Нет.

Снова.

Я посмотрела на него, и это “нет” уже не ранило так остро. Наверное, потому что во мне стало пусто.

– Удобное слово, – сказала я.

Он сделал шаг ко мне.

– Сэйра.

– Не сейчас.

Драммонт мягко вмешался:

– Госпожа, подобные технические подробности обрядов часто не сообщаются супругам, чтобы не создавать лишней тревоги. Ваш брак полностью законен.

Я повернулась к нему.

– Как успокоительно.

– Я понимаю, это может показаться неприятным.

– Неприятно – это когда утром приносят лилии, которые ты не любишь. А когда твою жизнь вписывают поверх чужой незавершенной печати и три года называют это браком, для этого нужно другое слово.

Он чуть склонил голову.

– Вы справедливо взволнованы.

Вот и все.

Справедливо взволнована.

Я почти видела, как к вечеру это станет “эмоциональна”, потом “ревнива”, потом “нестабильна”.

Агата тихо сказала:

– Сэйра, нужно осмотреть вашу печать.

– Зачем?

– Чтобы понять, насколько глубоко отклик крови Сольвейн может повлиять на вас.

– Сейчас вы спрашиваете мое согласие?

Она выдержала мой взгляд.

– Да.

И почему-то именно это чуть не сломало меня.

Потому что за три года так мало людей спрашивали.

Я медленно расстегнула манжету и открыла запястье.

В комнате никто не вдохнул громко. Никто не сказал: “Боги”. Драконий двор умел держать лицо.

Но я увидела, как Эйран побледнел.

Серые ожоги были ярче, чем утром. Брачный браслет лежал поверх них темным золотом. А между старыми линиями проступила новая – тонкая серебристая царапина, которой раньше не было.

Агата подошла ближе, не касаясь сразу.

– Это отклик незавершенной печати.

– Что это значит?

Она посмотрела на Драммонта.

– Лорду Драммонту лучше выйти.

Орис улыбнулся.

– Настоятельница, я представляю имперские архивы. Все брачные записи...

– Выйдите, – сказал Эйран.

Голос у него был тихий.

Но Драммонт услышал приказ.

Он поклонился.

– Разумеется, ваше светлость.

Когда дверь за ним закрылась, Агата выдохнула.

– Его нельзя подпускать к вашим брачным документам без свидетелей.

Эйран резко посмотрел на нее.

– Почему?

– Потому что кто-то в свое время сделал с ними больше, чем должен был.

Я закрыла глаза.

На мгновение мне захотелось не знать продолжения.

Но незнание было роскошью тех, кто не платил своим телом.

– Говорите, – сказала я.

Агата взяла мою руку. Ее пальцы были сухими и теплыми.

– Ваш дар не просто соединили с домом Тальгард. Его поставили как замещающий источник на место незавершенной печати Сольвейн. Пока Виверна считалась мертвой, система держалась на вас. Если она жива и ее кровь снова войдет в контур, печать начнет выбирать между двумя женщинами.

– Печать не выбирает, – сказала я. – Выбирают люди, которые ее пишут.

Агата посмотрела на меня с тяжелым уважением.

– Верно.

Эйран стоял неподвижно.

– Что будет с Сэйрой?

Не “с печатью”.

Не “с башнями”.

Со мной.

Поздно, но я все равно услышала.

Агата осторожно отпустила мою руку.

– Если процесс не остановить, ее дар начнет вытеснять сам себя. Ожоги усилятся. Пламя станет нестабильным. Она может терять сознание, память отдельных обрядов, способность управлять печатями.

– Смерть? – спросила я.

Эйран дернулся, будто я сказала что-то неприличное.

Агата не стала лгать.

– Возможна. Не сразу. Но да.

За окном резко ударил колокол. Один раз. Потом второй. Смена караула во внутреннем дворе.

Обычный день.

Очень обычный день, в котором я вдруг узнала, что мое место не просто могут забрать. Меня можно стереть из него так же аккуратно, как старый герб с подола свадебного платья.

Эйран подошел ближе.

– Я не позволю.

Я посмотрела на него.

Когда-то эти слова могли бы согреть.

Сейчас они прозвучали почти жестоко.

– Вы уже позволили слишком многое.

Он принял удар молча.

В этом была его сила. И, возможно, первая крупица того, что однажды могло стать честностью.

– Что нужно сделать? – спросил он у Агаты.

– До прибытия Виверны – закрыть вашу брачную печать от внешнего отклика. Это временно. Нужно, чтобы Сэйра не реагировала на ее кровь, пока мы не проведем полную проверку.

– Делайте.

Агата посмотрела на меня.

Я сама ответила:

– Делайте.

Обряд занял меньше четверти часа, но к концу у меня подкашивались ноги. Агата не брала силу, только закрывала лишнюю линию, однако серебряная царапина на запястье сопротивлялась сильнее, чем должна была.

Эйран стоял рядом.

Не касался.

Не приказывал.

Просто стоял так близко, что если бы я начала падать, успел бы поймать.

Я не упала.

Когда все закончилось, Агата наложила на браслет тонкую серую нить храмовой печати. Нить была почти невидима, но жар в руке стал слабее.

– На сутки хватит, – сказала она. – Возможно, на двое, если не будет сильного отклика.

– А потом? – спросил Эйран.

– Потом госпожа Сольвейн прибудет в столицу.

Никто не добавил: и все станет хуже.

Это и так было ясно.

Я опустила рукав.

– Мне нужно закончить подготовку покоев.

Эйран шагнул ко мне.

– Сэйра, сейчас тебе нужно лечь.

– Нет.

– Ты едва стоишь.

– Зато южные покои будут готовы.

– К черту покои.

Я подняла глаза.

В его голосе впервые прорвалась злость. Не на меня, кажется. Но досталось мне.

– Как интересно, – сказала я тихо. – Три года я должна была думать о покоях, приемах, счетах, башнях, вашем расписании и вашей крови. А теперь, когда речь о Виверне Сольвейн, вы вдруг решили, что покои к черту.

Он сжал челюсть.

– Я сказал не это.

– Вы всегда говорите не это. Но почему-то я всегда оказываюсь там, где удобнее вашему дому.

Я вышла из кабинета.

На этот раз он не остановил.

И хорошо.

Потому что я уже не была уверена, что смогла бы сохранить лицо, если бы он сказал еще хоть одно правильное, запоздалое слово.

Вечером, когда южные покои были готовы, я вернулась к себе.

Лилии на подоконнике начали вянуть.

Белые лепестки по краям стали прозрачными, тяжелыми. Я взяла вазу и наконец вынесла ее в коридор. Поставила на столик у двери.

Через несколько минут появилась Нелла.

– Госпожа?

– Убери их.

Она испуганно посмотрела на цветы.

– Совсем?

– Совсем.

– А если управляющий...

– Скажешь, что я приказала.

Она осторожно взяла вазу.

– Какие цветы принести утром?

Я хотела сказать: никакие.

Но потом вспомнила фразу матери из письма.

Пепельное пламя нельзя дарить тем, кто не знает твоего имени.

– Розмарин, – сказала я. – И ветку ясеня, если найдешь в саду.

Нелла впервые за все утро улыбнулась.

– Найду, госпожа.

Когда дверь закрылась, я села за стол и достала папку со счетами.

Рука болела. Голова была тяжелой. Но если я сегодня лягу, завтра кто-то другой решит, что именно я должна знать о собственной печати.

Я разложила перед собой документы: северная башня, архивный допуск, брачная запись, расходы Драммонта.

Потом взяла чистый лист и написала сверху:

“Вопросы, на которые мне больше не будут отвечать словом «не знал»”.

Первым пунктом поставила:

“Кто разрешил использовать мой дар как замещающий источник?”

Вторым:

“Почему контур Виверны Сольвейн не был очищен до моего брака?”

Третьим:

“Что именно Орис Драммонт знает о печати Тальгардов?”

Я остановилась, глядя на чернила.

Потом добавила четвертый:

“Кем я являюсь в этом браке, если мое место было занято еще до меня?”

Рука дрогнула только на последнем слове.

За окном темнел Лирассен. Башни горели ровно, но теперь я смотрела на них иначе. Не как на защиту города. Как на огни, которые слишком долго питались чужим молчанием.

Где-то на северной дороге Виверна Сольвейн ехала к столице.

К своему прошлому.

К своему жениху.

К моим покоям, если верить леди Аурике.

Я положила ладонь на браслет. Под храмовой нитью он был теплым, но уже не обжигал.

– Нет, – сказала я тихо.

Не браслету. Не Виверне. Не Эйрану.

Себе.

Нет, я больше не буду ждать, пока меня заменят красиво, законно и с благодарностью за проявленное достоинство.

Если мое имя вписали поверх чужого, я узнаю, кто держал перо.

И в этот раз не позволю им стереть меня молча.

ГЛАВА 3. Настоящая вернулась

Виверна Сольвейн въехала в Лирассен под дождем.

Не сильным, не грозовым. Таким мелким и упрямым, который не оставляет красивых капель на стекле, а просто пропитывает ткань, волосы, кожу и делает город серым. К полудню камни внутреннего двора потемнели, золотые прожилки в стенах стали тусклыми, а флаги на башнях Тальгардов висели тяжелыми мокрыми складками.

Я стояла у окна южной галереи и смотрела, как готовят встречу.

Стражу выстроили по обе стороны ворот. Не парадно, но достаточно торжественно, чтобы все поняли: возвращается не просто больная женщина с границы. Возвращается имя, ради которого Высший круг уже начал менять воздух во дворце.

У лестницы ждали леди Аурика и еще трое из рода Сольвейн. Все в светлом. Все с лицами людей, заранее готовых плакать красиво. Управляющий дома Тальгардов проверял слуг с таким видом, будто от положения каждой свечи зависела безопасность империи.

Марта стояла рядом со мной и держала в руках список лекарских принадлежностей.

– Южные покои готовы, госпожа, – сказала она. – Настой, чистое белье, горячая вода, ширма, один зеркальный круг, как вы велели. Лилии не ставили.

– Спасибо.

– Зато леди Аурика прислала свои.

Я медленно повернула голову.

Марта посмотрела на меня сухо.

– Я отправила обратно. Сказала, что у госпожи канцлерины распоряжение лекарского характера: тяжелые цветы могут повредить больной.

Я впервые за утро улыбнулась.

– У вас талант к придворной лжи.

– Я называю это службой в хорошем доме.

– Это хороший дом?

Марта выдержала паузу.

– В нем хорошие люди вынуждены слишком часто молчать.

Ответ был честнее, чем я ожидала.

Внизу у ворот послышались первые команды. Я посмотрела обратно в окно. Дождь стягивал лица стражников в серые пятна. Один из драконов на башне встряхнул крылья, и с каменного карниза сорвалась вода.

Эйран вышел во двор без плаща.

Черный камзол, золотая застежка у горла, волосы убраны назад. Дождь сразу лег на плечи, но он будто не заметил. Люди вокруг него заметили. Всегда замечали, когда канцлер позволял погоде касаться себя как обычного человека.

Я видела его сверху и почему-то подумала: вот так, наверное, он стоял три года назад, когда ему сообщили об исчезновении Виверны.

Спокойно.

Слишком спокойно.

Только теперь я знала цену такой выдержке. Иногда за ней скрывалась сила. Иногда трусость. Чаще – привычка не давать миру повода увидеть, где у тебя болит.

Браслет на моем запястье был холодным с самого утра. Агата Шаэль пришла на рассвете, проверила храмовую нить и сказала, что отклик стал слабее.

– До ее прибытия хватит, – добавила она.

– А после?

Настоятельница поправила складку темного покрывала на плече.

– После будем смотреть на кровь, а не на слухи.

Я оценила эту фразу.

В ней было мало утешения, зато много пользы.

Сейчас Агата тоже стояла во дворе. Чуть в стороне от Сольвейнов. Без светлого шелка, без платка для слез. В простом темном одеянии храма Семигорья, с серебряной чашей для проверки крови в руках.

Она хотя бы пришла не играть.

За воротами послышался стук колес.

Двор замер.

Я не хотела смотреть.

Я смотрела.

Первая карета въехала медленно. Черная, пограничная, без украшений. За ней – две всадницы из стражи, потом закрытая белая карета с серебряным гербом Сольвейнов на дверце. Герб был свежий, яркий, слишком чистый для дороги с севера. Значит, карету сменили перед въездом в столицу.

Правильно.

Чудо должно выглядеть как чудо, а не как грязная дорога, кровь на бинтах и лихорадка.

Карета остановилась.

Леди Аурика подняла платок к губам.

Эйран сделал шаг вперед.

Дверца открылась.

Сначала я увидела руку.

Тонкую, бледную, в серой перчатке. Пальцы дрожали, когда коснулись руки стражника. Потом из кареты медленно вышла женщина.

Виверна Сольвейн.

Если это действительно была она.

Ее поддерживали с двух сторон. На плечах – серебряный плащ, подбитый белым мехом. Волосы, почти белые, были заплетены небрежно, как у больной, но несколько прядей слишком красиво выбились у лица. Кожа светлая до прозрачности. Глаза отсюда я не видела, только темные тени под ними.

Она выглядела слабой.

И безупречно поставленной.

Эта мысль пришла мне первой, и я почти устыдилась ее. Почти. Потому что после трех лет во дворце я знала: слабость тоже можно подать так, чтобы она стала властью.

Виверна подняла голову.

Ее взгляд нашел Эйрана сразу.

Не леди Аурику. Не храмовую чашу Агаты. Не герб дома, в который ее привезли.

Его.

Даже сверху я увидела, как он изменился.

Не резко. Эйран Тальгард не делал резких движений перед людьми, если только не нужно было убивать. Но плечи у него стали неподвижнее, а правая рука, висевшая вдоль тела, сжалась в кулак.

Виверна сделала шаг.

Пошатнулась.

Эйран успел подойти раньше стражника.

Он не обнял ее. Только поддержал за локоть. Достойно, сдержанно, при свидетелях. Но весь двор увидел: его рука оказалась там, где раньше была рука другого человека.

Моя.

Браслет на запястье вдруг нагрелся.

Не сильно. Но достаточно, чтобы я сжала пальцы.

Марта заметила.

– Госпожа?

– Ничего.

Внизу Виверна что-то сказала. Я не услышала слов, но увидела, как леди Аурика закрыла лицо платком и заплакала по-настоящему или достаточно убедительно, чтобы разницы не было.

Эйран наклонился к Виверне.

Я отвернулась от окна.

– Нужно идти, – сказала я.

Марта посмотрела на меня так, будто хотела предложить остаться.

Не предложила.

Она знала: если я не спущусь сейчас, к вечеру двор скажет, что жена канцлера испугалась. Если спущусь – скажет, что пришла смотреть на соперницу.

Двор всегда выигрывает, если играть по его правилам.

Но иногда важно хотя бы выбрать, как именно проигрывать.

Я вышла в коридор.

На лестнице пахло мокрым камнем, свечным воском и цветами. Не лилиями, к счастью. Кто-то догадался поставить в нижней галерее ветви зимней розы. Их терпкий запах немного прояснил голову.

У входа в южное крыло уже собирались люди, которым там не место. Две дамы из Сольвейнов, государев наблюдатель, секретарь Лайс, управляющий, лекарь с бледным лицом и дрожащей сумкой в руках. Все делали вид, что находятся здесь по делу.

Я остановилась на верхней ступени.

– Южное крыло закрыто до окончания первичного осмотра, – сказала я. – Остаются лекарь, настоятельница Шаэль, леди Аурика и его светлость. Остальные – в галерею.

Одна из дам Сольвейн возмущенно подняла подбородок.

– Госпожа канцлерина, мы родня Виверны.

– Именно поэтому вам стоит позаботиться о ее покое, а не о своем любопытстве.

Она покраснела.

Управляющий сделал шаг ко мне.

– Госпожа, возможно, его светлость...

– Его светлость утвердил порядок приема вчера, – перебила я. – Желаете уточнить при нем сейчас, пока больная женщина стоит под дождем?

Управляющий поклонился.

– Нет, госпожа.

Люди начали нехотя расходиться.

Вот это я умела. Не заставить любить. Не заставить уважать. Но заставить порядок работать, пока остальные плачут, смотрят и оценивают, как выгоднее стоять.

Эйран вошел в галерею вместе с Виверной.

Теперь я увидела ее лицо близко.

Она была красивой.

Не просто красивой – той редкой придворной красотой, которую люди охотно принимают за знак избранности. Серебристо-белые волосы, правильные черты, губы без яркой краски, но с естественным цветом, будто даже плен не посмел стереть с нее достоинство. Голубые глаза казались светлыми до прозрачности.

И усталыми.

Это тоже было настоящим.

Я не могла отрицать: она пережила что-то тяжелое. На шее, у самой линии воротника, виднелся тонкий шрам. На руках – следы старых веревок или браслетов. Она была худее, чем на портретах, которые я однажды видела в запертой восточной комнате.

Но когда ее взгляд встретился с моим, усталость в нем не исчезла.

Просто под ней появилось другое.

Узнавание.

Не меня. Моего места.

Эйран остановился.

– Сэйра.

Виверна медленно перевела взгляд с него на меня.

– Госпожа Тальгард, – сказала она.

Голос был тихим, чуть хриплым. После долгой дороги или долгого молчания.

Я присела в неглубоком реверансе.

– Госпожа Сольвейн. Добро пожаловать в Лирассен.

Она улыбнулась.

Слабо.

Очень красиво.

– В Лирассен, – повторила она. – Не домой?

Леди Аурика тихо всхлипнула за ее спиной.

Эйран напрягся.

Я выдержала паузу.

– После дороги вам прежде всего нужен отдых. О доме поговорим, когда лекарь разрешит.

Виверна посмотрела на меня чуть внимательнее. Теперь я увидела ее глаза полностью. Голубые, ясные, но у зрачка – едва заметный темный ободок. Возможно, от болезни. Возможно, от истощения.

Пепельное пламя под моей кожей дернулось.

Не болью.

Тревогой.

– Вы очень предусмотрительны, – сказала она. – Мне говорили.

Мне говорили.

Кто?

На границе? В карете? Леди Аурика? Драммонт?

– В этом доме предусмотрительность часто заменяет покой, – ответила я.

Эйран бросил на меня короткий взгляд.

Виверна сделала шаг, но ноги у нее подкосились. Эйран снова поддержал ее. Его пальцы легли на ее локоть.

Браслет на моей руке нагрелся сильнее.

Агата, стоявшая у двери южных покоев, заметила это сразу.

– Госпожу Сольвейн нужно уложить, – сказала она. – Разговоры потом.

Я отступила в сторону.

Виверна прошла мимо меня.

На мгновение наши рукава почти коснулись друг друга.

И пепельное пламя внутри меня поднялось так резко, что я едва не сделала шаг назад.

От нее пахло не только дождем, дорожной пылью и лекарственными травами.

Черной клятвой.

Не сильной. Не открытой. Но знакомой по северной башне: сухой горечью, горелым маслом, старой кровью в закрытом сосуде.

Я подняла глаза.

Виверна уже смотрела на меня.

И улыбалась.

Еле заметно.

Так, что никто, кроме меня, не увидел бы в этой улыбке ничего, кроме усталой благодарности.

– Простите, – сказала она тихо. – Я еще не привыкла быть среди людей.

– Конечно.

Она наклонилась ближе, будто пошатнулась и искала опору. Но ее голос стал ниже, почти неслышным:

– Наверное, было трудно жить в комнатах, которые готовили для меня.

Вот и все.

Без свидетелей.

Без грубости.

Слова вошли под кожу холоднее дождя.

Я посмотрела ей прямо в глаза.

– Труднее было сделать так, чтобы эти комнаты не развалились вместе с остальным домом.

Ее улыбка не исчезла.

Но в глазах что-то дрогнуло.

Эйран, стоявший рядом, не услышал. Или сделал вид, что не услышал. Я уже не знала, что хуже.

Агата открыла дверь.

Виверну увели в южные покои.

Я осталась в галерее.

Леди Аурика подошла ко мне, все еще прижимая платок к груди.

– Она так изменилась, бедная девочка. Но глаза... те же глаза. Вы видели, Сэйра? Те же.

Я посмотрела на закрытую дверь.

– Видела.

И темный ободок у зрачка тоже.

Эйран стоял рядом. Мокрые волосы у виска, капля дождя на воротнике, лицо собранное до опасной неподвижности.

– Ты почувствовала что-то, – сказал он.

Не вопрос.

Я посмотрела на него.

– Да.

– Что?

Леди Аурика сразу насторожилась.

– Эйран, девочка только приехала. Неужели сейчас нужно...

Он не отвел от меня взгляда.

– Что ты почувствовала, Сэйра?

Я могла сказать при всех. Могла прямо сейчас произнести: в ее крови черная клятва.

И тут же стать женщиной, которая увидела угрозу в вернувшейся невесте мужа.

Орис Драммонт даже не нужен был бы для обвинения. Двор сам сделал бы работу. Ревность. Страх потерять положение. Боль запасной жены. Все слова уже лежали наготове, как чистые ножи на подносе.

– Ослабление, – сказала я. – От брачной печати. Ее кровь реагирует на ваш контур.

Агата, к счастью, услышала и не возразила.

Эйран сжал челюсть.

– Опасно?

– Пока не знаю.

Это была правда. Неполная, но правда.

– После осмотра поговорим, – сказала Агата.

Леди Аурика выдохнула.

– Разумеется, любая встреча после стольких лет вызывает отклик. Это естественно.

Естественно.

Я почти устала от того, сколько страшных вещей при дворе называли естественными.

В южных покоях осмотр длился долго.

Я не присутствовала. Агата настояла, что рядом должны быть только лекарь, леди Аурика и представитель храма. Эйран остался в соседней комнате. Я – в галерее, потому что формально отвечала за порядок в крыле.

На деле я не хотела уходить.

Не из ревности. Или не только из нее.

Браслет то остывал, то снова становился теплым. Пепельное пламя под кожей словно прислушивалось к чему-то за стеной. Не к словам. К крови.

Я сидела на узкой скамье под окном и проверяла список расходов, который не читала.

Марта стояла неподалеку.

– Вы бледная, госпожа.

– Сегодня все бледные. Это часть торжества.

– Не смешно.

– Я и не смеялась.

Она подошла ближе, понизила голос:

– Что с ней?

Я посмотрела на дверь.

– Не знаю. Но с ней что-то есть.

– Скверна?

– Возможно. Или чужая клятва. Или последствия плена. Или все вместе.

– Его светлость вам поверит?

Хороший вопрос.

Три года назад я ответила бы: конечно.

Два года назад: если доказать.

Год назад: если это будет удобно.

Сейчас я сказала:

– Не знаю.

Марта кивнула так, будто именно этого ответа и ждала.

Дверь открылась почти через час.

Сначала вышла леди Аурика. Лицо ее было уставшим и довольным одновременно, как у человека, который получил трагедию в правильной упаковке.

За ней – лекарь. Он вытирал руки белой тканью и выглядел растерянным.

Агата вышла последней.

Ее лицо мне не понравилось.

Эйран поднялся из кресла в соседней комнате.

– Ну?

Лекарь поклонился.

– Госпожа Сольвейн истощена, но угрозы жизни нет. Следы старых ран, нарушение сна, слабость после долгой дороги. Ей нужен покой, легкая пища и укрепляющие настои.

– Кровь? – спросил Эйран.

Лекарь посмотрел на Агату.

Та ответила:

– Кровь принадлежит роду Сольвейн.

Леди Аурика закрыла глаза, будто благодарила богов.

– Я знала.

Я продолжала смотреть на Агату.

– Но? – спросила я.

Она встретилась со мной взглядом.

– Но полная проверка займет время.

Леди Аурика сразу открыла глаза.

– Зачем? Вы только что сказали...

– Я сказала, что кровь принадлежит роду Сольвейн. Это подтверждает происхождение. Не все остальное.

– Что значит “не все остальное”?

Агата посмотрела на Эйрана.

– Есть следы внешнего вмешательства. Старые. Глубокие. Их нужно отделить от последствий плена.

В галерее стало тесно от молчания.

Эйран спросил:

– Вмешательство какого рода?

– Клятвенное. Возможно, принудительное.

Леди Аурика прижала платок к губам.

– Ее заставили? Бедное дитя...

Я не сказала ничего.

Потому что принудительная клятва могла сделать Виверну жертвой.

А могла сделать оружием.

Иногда это было одно и то же.