Текст книги "Ненужная запасная жена драконьего канцлера (СИ)"

Автор книги: Юлий Люцифер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

Вблизи рядом с ним хотелось проверять каждое слово в договоре.

– Вопрос северных поставок, – объявил секретарь.

Заседание началось.

Я слушала, как мужчины и женщины, никогда не стоявшие у сгоревших домов, обсуждают, сколько зерна достаточно для гарнизона, а сколько будет “излишней щедростью”. Эйран говорил мало, но каждый раз точно. Он умел заставить зал двигаться туда, куда нужно, не повышая голоса.

Это всегда производило впечатление.

И всегда злило меня.

Потому что мужчина, способный держать в голове весь Астергард, три года не мог запомнить, что я не люблю лилии.

Когда очередь дошла до башенных расходов, Драммонт поднялся.

– Высокий круг, с позволения канцлера, – произнес он мягко, – канцелярия архивов завершила первичную проверку состояния северной башни. Полагаю необходимым отметить: некоторые нестабильности возникли из-за... устаревшей системы доступа к родовой печати.

Я чуть повернула голову.

Эйран смотрел на Драммонта без выражения.

– Уточните, лорд Драммонт.

– Разумеется. – Драммонт слегка склонил голову. – На протяжении трех лет часть стабилизации осуществлялась через брачную связь дома Тальгард с родом Лиордан. Решение было оправданным после исчезновения госпожи Сольвейн. Но временные меры не должны становиться постоянной основой безопасности столицы.

В зале стало тише.

Вот оно.

Слово “временные” не ударило. Нет. Оно вошло аккуратно, как тонкая игла под ноготь.

Я стояла неподвижно.

Драммонт продолжал:

– Мы все с уважением относимся к госпоже канцлерине. Ее выдержка и преданность дому Тальгард достойны признания. Однако слабый женский дар пограничного рода не может бесконечно удерживать нагрузку, предназначенную для полного брачного союза равных по силе домов.

Слабый женский дар.

Я почувствовала, как Марта, стоявшая у дальней стены среди старших слуг, подняла голову.

Эйран не перебил.

Он сидел прямо, пальцы лежали на подлокотнике кресла. Лицо спокойное. Слишком спокойное.

Драммонт повернулся к нему.

– Ваше светлость, речь не о личном. Речь о безопасности Лирассена. Союз с Лиорданами был благородным решением в чрезвычайных обстоятельствах. Но, возможно, пришло время признать, что его польза исчерпывается.

Польза.

Я смотрела на середину стола, на темную полировку дерева, и думала о том, что на правой руке под рукавом у меня еще не высохла свежая серая линия.

Польза исчерпывается.

Если бы я была другой женщиной, я, наверное, заплакала бы. Или выбежала. Или сказала что-то острое, что потом весь двор повторял бы с удовольствием: запасная жена сорвалась на совете.

Но я была Сэйра Лиордан.

Меня слишком хорошо учили терпеть.

Эйран наконец заговорил:

– Ваши предложения, лорд Драммонт?

Не “вы ошибаетесь”.

Не “осторожнее в выражениях”.

Не “моя жена не временная мера”.

Ваши предложения.

Я медленно сжала пальцы левой руки, чтобы не сжать правую. Браслет и так грелся.

Драммонт ответил не сразу. Он умел делать паузы такими, что люди сами додумывали нужное.

– Проверка печатей. Обновление состава мастеров. И закрытое обсуждение брачного статуса дома Тальгард, если текущая система стабилизации продолжит слабеть.

Вот так.

Не развод. Еще нет.

Только закрытое обсуждение.

Только если продолжит слабеть.

Только ради города.

Ножи при дворе редко доставали из ножен. Здесь предпочитали бумагу.

Я почувствовала взгляд Эйрана.

Не повернулась.

Если он хотел увидеть, как я принимаю это, пусть смотрит на прямую спину. На ровные плечи. На жену, которая стояла рядом и знала свое место так хорошо, что никто не заметил, как это место с каждым годом становилось уже.

Заседание продолжалось.

Обсуждали мосты, пошлины, северных купцов, жалобы ремесленников. Я отвечала, когда ко мне обращались по хозяйственным вопросам дома. В нужных местах подавала Эйрану документы. Отмечала в памяти, кто поддержал Драммонта молчанием, кто опустил глаза, кто позволил себе маленькую довольную улыбку.

К концу второго часа я знала: разговор о браке уже начался.

Просто меня пока не пригласили в него как человека.

После совета ко мне подошла леди Аурика Сольвейн, тетка Виверны. Полная женщина в фиолетовом шелке, с жемчугом в волосах и лицом, которое могло казаться добрым, если не слушать слова.

– Дорогая Сэйра, вы сегодня держались с большим достоинством.

– Благодарю, леди Аурика.

Она коснулась моего локтя кончиками пальцев.

– Не каждая женщина способна так спокойно принимать перемены. Это редкое качество.

Перемены.

– Какие перемены вы имеете в виду?

Ее улыбка стала мягче.

– О, дитя, двор всегда меняется. Главное – не цепляться за то, что было дано нам на время.

Я посмотрела на ее пальцы на своем рукаве.

Она убрала руку.

– Разумеется, дом Сольвейн всегда будет благодарен вам за то, что вы поддержали канцлера в трудные годы.

Поддержала.

Не спасала. Не лечила. Не горела.

Поддержала.

– Ваша благодарность очень щедра, – сказала я.

Леди Аурика не сразу поняла, была ли это насмешка. Потом решила, что не стоит проверять, и отошла к своим.

У выхода меня догнал Тавин Тальгард.

Он был младше Эйрана, но похожесть между ними угадывалась в линии скул и серо-золотом взгляде. Только Тавин был живее. В нем не было этой неподвижной канцлерской собранности. Он двигался резко, говорил прямо и часто выглядел так, будто придворный воздух ему мешает дышать.

– Сэйра.

Я остановилась.

– Лорд Тальгард.

Он поморщился.

– Не начинай. Когда ты называешь меня лордом Тальгардом, мне хочется проверить, не умер ли я и не оказался ли на семейном портрете.

Я почти улыбнулась.

Почти.

– Что-то случилось?

Веселье ушло с его лица.

– То, что сказал Драммонт...

– Было сказано не случайно.

– Да.

Он оглянулся. В коридоре было достаточно людей, чтобы любое слово стало слухом к вечеру.

– Эйран не должен был позволять ему говорить так.

Я посмотрела на него внимательно.

– Но позволил.

Тавин сжал челюсть.

– Он думает о башнях.

– Все думают о башнях.

– Я не оправдываю его.

– Нет, – сказала я. – Вы просто объясняете.

Он принял это без обиды. Может, потому что заслужил.

– Сегодня ночью северная печать снова дернулась? – спросил он тише.

– Откуда вы знаете?

– Я видел след на куполе. У меня в крыле двое драконов проснулись от жара в крови.

Вот это Эйрану нужно было сказать сразу. Но в кабинете он говорил о доказательствах.

– Она закрыта, – ответила я.

Тавин посмотрел на мой рукав.

Слишком многие сегодня смотрели на мой рукав.

– Ты закрыла ее сама?

– А кто еще?

Он выругался вполголоса. Не громко, но искренне.

– Он знает?

– Канцлер знает, что я была в башне.

– Я спросил не это.

Я устала.

Слишком устала для честности, но и для лжи тоже.

– Нет, Тавин. Думаю, не знает.

Он отвел взгляд.

– Сэйра...

– Не надо.

– Я просто...

– Если вы хотите сказать, что вам жаль, скажите это Марте. Ей хотя бы будет приятно, что в этом доме кто-то заметил очевидное.

Я пошла дальше, но он тихо произнес:

– Ты не запасная.

Я остановилась.

В коридоре кто-то смеялся. Пахло свечным воском, дорогими духами и бумагой. За высокими окнами Лирассен сиял утренним золотом, будто его башни держались сами по себе.

Я не повернулась.

– Тогда почему все обращаются со мной так, будто я именно она?

Тавин не ответил.

И правильно. На этот вопрос в доме Тальгардов честного ответа не было.

К вечеру у Эйрана случился приступ.

Не сильный. По меркам драконьего канцлера – почти незаметный. По моим меркам – достаточно серьезный, чтобы Марта прислала за мной без лишних слов.

Я нашла его в малом кабинете, не в спальне. Он сидел в кресле у камина, одна рука сжимала подлокотник, вторая лежала на столе рядом с раскрытыми бумагами. Кожа на костяшках побелела. Глаза оставались ясными, только зрачки стали узкими, драконьими.

– Уходите, – сказал он хрипло слуге у двери.

Слуга исчез так быстро, будто ждал разрешения.

Я закрыла дверь.

– Когда началось?

– Полчаса назад.

– И вы полчаса сидели с этим один?

– У меня были документы.

Я посмотрела на бумаги. Отчет по башенным расходам. Тот самый.

– Конечно.

Он поднял на меня тяжелый взгляд.

– Сейчас не время для упреков.

– Тогда для чего время, ваше светлость?

Он не ответил. В горле у него дернулся низкий звук, почти рычание, но задавленное до того, как стал настоящим. Пламя в камине резко потемнело по краям. Не из-за камина. Из-за его крови.

Я подошла ближе.

– Руку.

– Сэйра...

– Руку, Эйран.

Он отдал.

Неохотно. Мужчины, привыкшие управлять империями, плохо переносят необходимость протянуть руку женщине, которую при дворе называют слабой.

Его ладонь была горячей. Порча в крови билась под кожей сильнее, чем утром в башне. Значит, связь между северной печатью и ним стала глубже. Или кто-то заставил ее стать глубже.

Я коснулась его запястья двумя пальцами.

– Вы должны отстранить мастера Драммонта от северной башни.

– Я уже распорядился проверить его.

– Проверить мало.

– У меня нет основания для ареста.

– А для моего истощения основания есть?

Он резко поднял глаза.

Пепельное пламя уже поднималось во мне, и я не могла сдержать дрожь в пальцах. Его боль была злой, рваной, горячей. Моя – сухой, тихой, привычной.

– Покажи руку, – сказал он вдруг.

Я замерла.

– Что?

– Руку. Правую.

Я хотела отказать.

Не из гордости даже. Скорее из злости. Три года он мог спросить. Три года у него были глаза, слуги, ночные приступы, башни, брачный браслет, который грелся каждый раз, когда я вытаскивала его из боли. И он спрашивал сейчас, после слов Драммонта о слабом женском даре.

Но его приступ усиливался.

А я слишком хорошо знала цену промедления.

Я медленно отодвинула рукав.

На коже от запястья почти до локтя шли серые линии. Старые – бледные, тонкие. Новая – темнее, с сухим красноватым краем.

Эйран смотрел на них долго.

Так долго, что мне стало не по себе.

– Это от печатей? – спросил он.

– Нет. От вышивания.

Его взгляд стал жестче.

– Сэйра.

– Да. От печатей. От вашей крови. От северной башни. От брачного обряда. От всего того, что, как сегодня объяснил лорд Драммонт, было временной пользой.

Он закрыл глаза.

Не от стыда. Приступ снова ударил, и я почувствовала его через пальцы.

Я выругалась про себя и положила ладонь поверх его руки.

– Дышите.

– Я умею.

– Нет. Сейчас не умеете.

Он хотел возразить, но не смог.

Я потянула край порчи на себя. Не всю. Только край. Всегда только край, иначе можно было упасть рядом с ним и уже не подняться.

В комнате стало жарко. Черное пламя в камине дернулось, потом вернулось к обычному цвету. На столе дрогнула чернильница, но не из-за магии, а потому что Эйран сжал край стола второй рукой.

– Не держите, – сказала я. – Вы делаете хуже.

– Я контролирую.

– Вы мешаете.

Он посмотрел на меня так, будто мало кто в его жизни говорил ему это прямо.

– Простите, ваше светлость, – добавила я сухо. – Но ваша драконья гордость сейчас бесполезна.

И вдруг – совсем неожиданно – угол его рта едва заметно дернулся.

Не улыбка. Не сейчас. Но что-то живое промелькнуло в лице.

– Я учту.

– Не учтете.

– Вы сегодня слишком резки.

– Я сегодня слишком давно на ногах.

На этот раз он промолчал.

Пепельное пламя сделало свою работу. Приступ стал слабее. Золотое ядро в его крови выровнялось, черная порча отступила глубже, туда, откуда я не могла достать ее без большого обряда.

Я убрала руку.

И едва не пошатнулась.

Эйран поймал меня за локоть.

Быстро. Точно. Слишком крепко.

– Сэйра.

Я высвободилась прежде, чем это прикосновение стало чем-то большим.

– Уже прошло.

– У тебя кровь.

Я посмотрела вниз. На запястье, где край ожога треснул. Маленькая темная капля скатилась к ладони.

Как некрасиво. Как неудобно. Настоящая жена драконьего канцлера не должна пачкать кровью его бумаги.

Я взяла салфетку со стола и прижала к коже.

– Ничего страшного.

Эйран встал.

– Я позову лекаря.

– Не надо.

– Это не просьба.

Вот он. Мой муж.

Канцлер.

Человек, который мог протянуть руку, увидеть кровь, услышать правду – и все равно вернуться к приказу, потому что так проще, чем спросить.

Я подняла на него глаза.

– Тогда прикажите лекарю вылечить то, что ваш дом вплел в мою кровь без объяснений.

Он застыл.

В тишине потрескивал камин. За окном уже темнел Лирассен. Семь башен горели ровно. Для города все было хорошо.

– Я не знал, – сказал он наконец.

Я устала от этой фразы еще до того, как он ее произнес.

– Зато я знала. Каждую ночь.

Он провел рукой по лицу. Впервые за день на нем не было канцлерской безупречности. Только мужчина, который увидел неприятную вещь и еще не решил, как ее вместить в свой порядок.

– Я разберусь.

– С кем?

– С Драммонтом. С мастерами. С договором.

– А со мной?

Он посмотрел на меня.

Вопрос оказался слишком простым. Поэтому на него было трудно ответить.

Я сама спасла его от необходимости.

– Отдохните, ваше светлость. Завтра вам снова нужно будет держать империю.

Я поклонилась и вышла раньше, чем он смог сказать что-то еще.

В коридоре Марта ждала с чистой повязкой.

Она ничего не спросила. Просто взяла мою руку, отвела в маленькую кладовую за поворотом и стала аккуратно обрабатывать ожог. В кладовой пахло воском, мылом и сухой мятой. За стеной ходили люди, носили ужин, обсуждали вечерние новости. Никто не знал, что жена канцлера сидит на перевернутом ящике и стискивает зубы, пока горничная перевязывает ей руку.

– Он видел? – спросила Марта.

– Да.

– И?

Я посмотрела на забинтованное запястье.

– Сказал, что не знал.

Марта затянула узел чуть резче, чем нужно.

– Мужчины в этом доме часто не знают того, что им не хочется видеть.

Я почти улыбнулась.

– Осторожнее, Марта. За такие слова вас могут уволить.

– Пусть попробуют. Кто-то должен стирать их кровь с простыней.

Мы обе замолчали.

Потом она сказала тише:

– Госпожа, вы не железная.

– Знаю.

– Нет, не знаете. Железо хотя бы куют с перерывами.

Я закрыла глаза.

От усталости хотелось не плакать, а просто лечь на каменный пол и поспать десять лет. Но через час ужин с представителями восточных родов. Потом проверка писем. Потом ответ государю по выплатам. Потом, возможно, новая дрожь печати.

– Помогите мне с волосами, – сказала я. – Они растрепались.

Марта посмотрела так, будто хотела возразить, но не стала.

Правильно. В доме Тальгардов волосы жены канцлера должны лежать аккуратно, даже если под рукавом свежая повязка.

На ужине я сидела слева от Эйрана и улыбалась ровно столько, сколько требовалось. Лорд Драммонт рассказывал государеву посланнику о важности архивной точности. Леди Аурика Сольвейн вспоминала северные сады, где Виверна в детстве любила читать у воды. Кто-то осторожно произнес, что память о погибших иногда возвращается в неожиданных знаках.

Эйран почти не ел.

Один раз его взгляд опустился на мой рукав.

Я сделала вид, что не заметила.

После ужина, уже в коридоре, он подошел ко мне.

– Сэйра.

Я остановилась.

Вокруг были люди, но достаточно далеко. Он мог сказать что-то вежливое, безопасное. Например, поблагодарить за помощь при приступе. Или спросить, нужна ли мне карета завтра в храм. Или снова пообещать разобраться.

Он сказал:

– Сегодня Драммонт получил сообщение с северной границы.

Я ждала.

– Нашли женщину, которая утверждает, что она Виверна Сольвейн.

Воздух будто стал холоднее.

Я не сразу поняла, что сжала пальцы. Под повязкой дернулся ожог.

Конечно.

Вот почему Драммонт заговорил о временной пользе брака именно сегодня.

Вот почему леди Аурика улыбалась за ужином так мягко.

Вот почему северная печать дрогнула утром, словно кто-то заранее проверял, насколько крепко я еще держу место, которое никогда не было моим.

Я посмотрела на Эйрана.

На его спокойное лицо. На усталость в уголках глаз. На то, как он ждал моей реакции и, кажется, сам не знал, какую реакцию хочет увидеть.

– Живая? – спросила я.

– Похоже на то.

Похоже.

Одно слово, и три года моей жизни стали тонкими, как бумага.

Я кивнула.

– Тогда вам придется встретить ее достойно.

Он чуть нахмурился.

– Это все, что вы скажете?

Нет.

Не все.

Я хотела сказать: а меня вы встретили достойно, когда я пришла в платье, сшитое для нее?

Хотела спросить: если она настоящая, кто тогда я?

Хотела показать руку и сказать: ваша исчезнувшая невеста возвращается в дом, который три года стоял на моей крови.

Но вокруг были стены Тальгардов, слуги, советники, невидимые уши двора. А я слишком хорошо знала, как быстро женская боль превращают в придворную слабость.

Поэтому я сказала только:

– Вы же канцлер, Эйран. Вы всегда знаете, как поступить правильно.

Его лицо стало жестче.

– Сэйра...

– Доброй ночи, ваше светлость.

Я ушла первая.

В своих покоях я долго не зажигала лампы. Сидела у окна в темноте и смотрела на семь башен Лирассена.

Все семь горели.

Пока горели.

Брачный браслет на руке был теплым, почти ласковым, если не знать, что под ним скрыто. На повязке проступило маленькое серое пятно. Не кровь. Пепел.

Где-то на северной границе женщина с именем Виверны Сольвейн возвращалась к мужчине, для которого когда-то шили мое свадебное платье.

А я сидела в ее комнатах, с ее лилиями, под фамилией ее жениха.

И впервые за три года позволила себе подумать не о долге.

Не о башнях.

Не о доме Лиорданов и не о доме Тальгардов.

О себе.

Если настоящая вернулась, значит, запасной скоро укажут место.

И, может быть, в этот раз я не стану ждать, пока меня туда поставят.

ГЛАВА 2. Серебряная печать Сольвейн

Утром в мои покои снова принесли лилии.

Я стояла у письменного стола, проверяла список приглашенных на обед с восточными послами и сначала даже не повернулась. Услышала только осторожный шорох юбки, тихий стук вазы о мраморную столешницу и короткую паузу – ту самую, когда служанка ждала, скажу ли я что-нибудь.

Не сказала.

Запах цветов постепенно заполнил комнату. Сладкий, тяжелый, белый. У лилий был запах чистоты, которую слишком долго держали взаперти.

– Оставить здесь, госпожа? – спросила девушка.

Я подняла глаза.

Служанку звали Нелла. Ей было лет шестнадцать, не больше. Тонкие запястья, рыжеватые волосы под чепцом, испуганная привычка не смотреть прямо. Она появилась в доме Тальгардов прошлой зимой и до сих пор вздрагивала, когда в коридоре проходил кто-то из драконьей стражи.

Я посмотрела на вазу.

Белые лилии с едва заметной серебристой пыльцой. Такие выращивали в оранжереях Сольвейнов. Не у нас. Не в доме Лиорданов. И даже не у Тальгардов до помолвки Эйрана с Виверной.

– Кто распорядился заменить цветы? – спросила я.

Нелла быстро опустила глаза.

– Управляющий, госпожа. Как каждое утро.

– Я просила розмарин.

– Да, госпожа.

– И?

Она сжала пальцы на переднике.

– Управляющий сказал, что в брачных покоях сохраняется прежний порядок.

Прежний.

Я почти улыбнулась.

Не от веселья. От того, как ловко это слово умело делать боль приличной.

– Спасибо, Нелла. Можете идти.

Она присела в реверансе, но не ушла сразу. Ее взгляд скользнул к моему правому рукаву. Повязка под плотной тканью не была видна, я проверяла перед зеркалом. Значит, Марта уже знала. А если знала Марта, значит, девочки в прачечной к обеду тоже будут знать, что у госпожи канцлерины снова кровил ожог.

– Что-то еще?

Нелла вздрогнула.

– Нет, госпожа. Простите.

Она выскользнула за дверь.

Я осталась с лилиями.

Утро было серым. За окном над Лирассеном висели низкие облака, и семь башенных огней казались бледнее обычного. Не погасшими, нет. Просто уставшими. Как люди после долгой болезни, которые уже встали с постели, но еще не вернули себе цвет лица.

Я взяла вазу и переставила ее на дальний подоконник.

Не выбросила.

Жена канцлера не устраивает сцен из-за цветов.

Она просто отодвигает чужой запах подальше и возвращается к работе.

На столе лежали три стопки бумаг. Первая – дела дома Тальгардов: счета, письма управляющего, жалобы слуг, список ремонта в западном крыле. Вторая – бумаги Эйрана, которые он вечером попросил меня проверить до заседания: восточные поставки, ответ городу Сервин, два проекта указа. Третья – моя собственная. Тонкая, спрятанная между книгой расходов и альбомом с образцами тканей.

Там были копии счетов по северной башне.

Я открыла именно ее.

Черное масло. Серебряные чаши. Архивный допуск. Новый мастер печатей, назначенный по рекомендации канцелярии Драммонта.

Все вроде законно.

Слишком законно.

Я провела пальцем по маленькой точке внутри круга рядом с подписью. Архивная отметка была поставлена не чернилами, а сухим оттиском. Такие метки использовали для документов, связанных с брачными договорами, родовыми печатями и наследственными спорами.

Северная башня не имела отношения к брачному договору.

Или я не знала, что имела.

После вчерашнего разговора с Эйраном я почти не спала. Не из-за Виверны. По крайней мере, я пыталась убедить себя, что не из-за нее.

Виверна Сольвейн жива.

Фраза возвращалась снова и снова.

Она не звучала как новость. Скорее как приговор, который давно был написан, просто мне забыли его зачитать.

Я потянулась к чернильнице, чтобы сделать пометку, но в дверь постучали.

Не коротко, как служанки. Не уверенно, как Марта. Два ровных удара, пауза, еще один.

Паж из канцелярии.

– Войдите.

Дверь открылась, и на пороге появился мальчик в темно-золотой ливрее. Тот же, что вчера передавал распоряжение Эйрана. Сегодня он выглядел еще бледнее.

– Госпожа канцлерина, его светлость просит вас явиться в малый зал приема через десять минут.

Я закрыла папку.

– По какому вопросу?

Паж сглотнул.

– Прибыл гонец с северной границы. Письмо с личной печатью рода Сольвейн.

Вот и оно.

Не слух.

Не осторожное “похоже”.

Письмо.

Я почувствовала, как браслет на запястье медленно нагрелся. Не от печати. От меня. Иногда пепельное пламя отзывалось на сильное волнение так же, как на боль: тихим жаром под кожей.

– Передайте его светлости, что я буду через десять минут.

– Да, госпожа.

Когда дверь закрылась, я осталась неподвижной.

Десять минут.

Достаточно, чтобы сменить домашнее платье на официальное. Достаточно, чтобы убрать волосы. Достаточно, чтобы спрятать повязку под более плотным рукавом.

Недостаточно, чтобы подготовиться к возвращению женщины, вместо которой тебя взяли в жены.

Я подошла к зеркалу.

На меня смотрела Сэйра Тальгард. Спокойное лицо, темные волосы, светло-карие глаза без слез. Умение держаться я приобрела не во дворце. Его воспитывали во мне с детства, как дешевую замену счастью.

Младшие дочери бедных родов не имеют права много чувствовать при свидетелях.

Я позвонила в колокольчик.

Марта вошла почти сразу. Как будто стояла за дверью.

– Вы слышали? – спросила я.

– Весь нижний коридор уже слышал, госпожа.

Конечно.

В доме Тальгардов новости никогда не шли. Они просачивались, как вода через старую кладку.

– Темно-серое платье. То, что с закрытым воротом.

– Не синее?

– Нет. В синем я была вчера на совете. Сегодня им нужен не цвет дома Тальгардов. Сегодня им нужна женщина, которая не падает в обморок от письма.

Марта задержала взгляд на моем лице.

– А вы?

– А я не падаю.

Она ничего не сказала.

Только подошла к шкафу.

Через восемь минут я уже шла по коридору к малому залу приема. Темно-серое платье шуршало у пола, волосы были собраны гладко, брачный браслет скрыт рукавом, но я все равно чувствовала его вес. Он словно стал тяжелее за одну ночь.

У дверей зала стояли двое стражей и секретарь Эйрана, господин Лайс. Он поклонился, но глаза у него бегали.

– Госпожа канцлерина.

– Кто внутри?

– Его светлость, лорд Драммонт, леди Аурика Сольвейн, представитель государевой канцелярии и гонец.

– Леди Аурика уже здесь?

– Да, госпожа.

Вот значит как.

Тетку Виверны позвали раньше жены канцлера.

Я не дала лицу измениться.

– Откройте.

Лайс коснулся ручки двери.

– Госпожа...

Я посмотрела на него.

– Да?

Он замялся, потом тихо сказал:

– Письмо... оно с кровной печатью. Сомнений почти нет.

Почти.

Опять это слово.

– Благодарю за предупреждение.

Двери открылись.

Малый зал приема был не таким торжественным, как Высший круг, но именно здесь часто решались дела, которые потом называли историческими. Длинные окна выходили на внутренний двор, где черные деревья стояли без листьев. В камине горел ровный огонь, на столе лежала раскрытая карта северной границы.

Эйран стоял у стола.

Орис Драммонт – чуть в стороне, как человек, который не вмешивается, но уже все рассчитал. Леди Аурика Сольвейн сидела в кресле, прижав к губам платок. Ее глаза были влажными. Очень вовремя влажными.

Гонец стоял перед столом. Молодой, в дорожном плаще, с грязью на сапогах. Значит, его пустили сразу, даже не заставив переобуться. Письмо действительно было важным.

Я вошла.

Все повернулись.

Леди Аурика приложила платок к груди.

– Дорогая Сэйра...

Я не подошла к ней.

– Ваше светлость, вы звали меня.

Эйран посмотрел на меня. Быстро. Внимательно. В его взгляде не было вчерашней холодной собранности. Он выглядел так, будто ночь тоже не дала ему сна.

– Да.

На столе перед ним лежал конверт.

Плотная серебристая бумага. Печать – разломанная, но я успела увидеть край: птица Сольвейнов, крыло в кольце. И еще что-то. Тонкая черная линия в воске, похожая на трещину.

– Письмо пришло из крепости Норвен, – сказал Эйран. – От капитана пограничной стражи.

Гонец поклонился.

– Госпожа канцлерина.

Я кивнула ему.

– Что пишет капитан?

Эйран взял письмо.

– Три дня назад на северной дороге нашли женщину. Истощенную, с признаками долгого плена. При ней был перстень рода Сольвейн и брачная лента с личной вышивкой Виверны.

Леди Аурика всхлипнула.

Я не посмотрела на нее.

– Лицо? – спросила я.

Драммонт ответил вместо Эйрана:

– По словам капитана, сходство несомненно.

Я повернула к нему голову.

– Сходство – не доказательство.

Орис Драммонт слегка улыбнулся. Не обидно. Почти ласково.

– Разумеется, госпожа. Поэтому и требуется проверка крови, памяти и печати рода.

– Где она сейчас?

– Под охраной, – сказал Эйран. – Ее везут в столицу. Будет здесь через два дня.

Два дня.

У меня было два дня до того, как прошлое Эйрана войдет в этот дворец не письмом, не слухом, а живой женщиной.

– Она говорила? – спросила я.

Гонец сглотнул.

– Мало, госпожа. Очень слаба. Но назвала его светлость по имени. И просила передать...

Он запнулся.

Эйран напрягся.

– Говори.

Гонец побледнел еще сильнее.

– Она просила передать: “Я вернулась туда, где меня должны были ждать”.

Леди Аурика закрыла лицо платком.

В зале стало так тихо, что я услышала, как потрескивает полено в камине.

Где меня должны были ждать.

Не “я жива”.

Не “спасите”.

Не “сообщите родным”.

Именно это.

Я почувствовала, как все взгляды, даже не направленные на меня, все равно оказались возле моего лица. Как я приму? Побледнею? Отведу глаза? Скажу что-нибудь лишнее?

Я сделала то, что три года делала лучше всего.

Выбрала полезное.

– Ее нужно разместить не в главном крыле, – сказала я. – Если она действительно была в плену, ей понадобится покой, лекарь и защита от придворных. Южные гостевые покои подойдут лучше. Там есть отдельный ход для лекарей и внутренняя купальня.

Леди Аурика медленно опустила платок.

– Южные? Но Виверна всегда жила в восточных покоях.

В моих.

Я посмотрела на нее спокойно.

– Восточные сейчас заняты.

Она моргнула.

Драммонт чуть склонил голову, будто скрывал улыбку.

Эйран сказал:

– Южные покои подойдут.

Леди Аурика сжала платок.

– Конечно. Здоровье моей племянницы важнее воспоминаний.

Воспоминаний.

Какое изящное слово для чужой спальни.

Я повернулась к Эйрану.

– Нужно будет ограничить доступ. Род Сольвейн, лекарь, представитель храма и ваша стража. Без лишних дам, которые захотят увидеть чудо.

– Согласен.

– Проверку крови должен проводить не мастер Драммонта.

Орис поднял брови.

– У вас есть основания не доверять моим людям, госпожа?

Да.

Северная башня. Открытое окно. Архивный допуск. Ожог на моей руке. Но вслух я сказала другое:

– Проверка крови Виверны Сольвейн касается брачного статуса драконьего канцлера. Чтобы избежать слухов, лучше поручить ее храму Семигорья. Настоятельница Шаэль не принадлежит ни вашему ведомству, ни роду Сольвейн, ни дому Тальгардов.

Драммонт улыбнулся шире.

– Ваша осторожность достойна уважения.

– Я рада, что вы ее оценили.

Эйран посмотрел на меня. В этот раз дольше.

– Я распоряжусь.

Леди Аурика вдруг поднялась.

– Эйран, мальчик мой, я понимаю осторожность, но Виверна пережила ужасные годы. Ей понадобится не только лекарь. Ей понадобится дом. Знакомые лица. Ее вещи, ее комнаты...

Я поняла, к чему она ведет, еще до того, как она закончила.

– Ее покои были сохранены? – спросила она мягко.

Не у Эйрана.

У меня.

Я выдержала паузу.

В моей комнате стояли ее лилии. В шкафах до сих пор находились ленты с гербом Сольвейн, если искать достаточно глубоко. Некоторые подушки, наверное, выбирала она. Некоторые служанки помнили, как примеряли к окнам ткань под ее вкус.

Сохранились ли ее покои?

Да.

Просто три года в них пыталась жить я.

– Все, что принадлежало госпоже Сольвейн, хранится в восточном архиве дома, – ответила я. – Управляющий выдаст вам список.

Леди Аурика поджала губы.

– Я говорила не о вещах.

– Тогда уточните, о чем.

В ее глазах мелькнуло раздражение. Маленькое, быстро спрятанное.

– О месте, которое она занимала.

Вот оно.

Наконец прямо.

Эйран резко сказал:

– Леди Аурика.

Она повернулась к нему, сразу смягчившись.

– Я понимаю, сейчас не время. Простите. Мое сердце говорит быстрее разума.

Я почти восхитилась.

Сколько лет нужно провести при дворе, чтобы научиться вкладывать нож и тут же называть это сердцем?

– В таком случае разуму стоит дать ему отдохнуть, – сказала я.

На этот раз тишина была другой.

Орис Драммонт посмотрел на меня с новым интересом.

Эйран тоже.

Леди Аурика побледнела от злости, но быстро улыбнулась.

– Конечно, дорогая.

Дорогая.

Если бы каждое это слово оставляло синяк, я давно была бы вся в синих пятнах.

Разговор продолжался еще около получаса. Обсуждали маршрут, охрану, лекарей, закрытость въезда в столицу. Я говорила только по делу. Где разместить. Кого предупредить. Какие коридоры закрыть, чтобы слуги не разнесли слухи быстрее колоколов. Какой список гостей отменить. Какие письма подготовить государю.

Я была полезна.

Безупречно.

До самого конца.

Когда все вышли, Эйран задержал меня.

– Сэйра.

Я остановилась у двери.

– Да, ваше светлость?

Он поморщился.

– Не надо так.

– Как?

– “Ваше светлость”. Сейчас здесь нет посторонних.

Я посмотрела на него.

– Именно поэтому так безопаснее.

Он прошел к камину, но не сел. Взял с полки маленькую черную фигурку дракона, потом поставил обратно. Не свойственное ему беспокойное движение.

– Я понимаю, как это выглядит.

– Правда?

Слово вышло тише, чем я хотела.

Он обернулся.

– Я не собираюсь принимать решений, пока не будет проверки.

Я кивнула.

– Очень благоразумно.

– Сэйра.

– Что вы хотите, чтобы я сказала, Эйран? Что рада? Что мне жаль? Что я понимаю, как тяжело вам получить весть о женщине, которую вы считали погибшей?

– Я не прошу тебя говорить то, чего ты не чувствуешь.