Текст книги "Ненужная запасная жена драконьего канцлера (СИ)"

Автор книги: Юлий Люцифер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

ГЛАВА 7. До рассвета

Северная башня погасла без грома.

Наверное, я всегда думала, что если одна из семи башен Лирассена когда-нибудь потухнет, город закричит сразу. Камни треснут. Драконы взмоют в небо. Люди выбегут на улицы, глядя вверх, и поймут, что привычный порядок мира только что дал трещину.

Но сначала была тишина.

Короткая, неправильная, почти приличная.

Потом во дворце сорвались колокола.

Один за другим. Северный двор. Внутренняя стража. Башенные посты. Храмовая галерея. Их удары наложились друг на друга, и южные покои, где еще пахло лекарствами, мокрой шерстью и слабым активатором клятвы, вдруг стали слишком тесными для всех нас.

Я стояла у кровати Виверны и держалась за спинку кресла левой рукой.

Правая горела.

Не болела – именно горела, хотя огня не было. Браслет впился в кожу под повязкой, храмовая нить Агаты лопнула, как старая нитка, и от запястья к плечу пошла такая сухая боль, будто кто-то медленно вытягивал из меня пепельное пламя через кость.

Виверна приподнялась на локте.

– Что происходит?

Ее голос был испуганным, но в нем не было игры. Слишком много сил ушло на правду, которую она только что произнесла.

Эйран уже был у двери.

– Тавин, северное крыло перекрыть. Никого к башне без моего приказа.

– Драммонт ушел через архивный ход, – быстро сказал Тавин. – Стража нашла пустую комнату и снятую печать. У него было не меньше получаса.

– Кто видел?

– Никто из тех, кто признается.

– Найти.

– Уже ищут.

Они говорили коротко, как на поле боя. Я слышала каждое слово, но смысл скользил сквозь боль.

Драммонт исчез.

Северная башня погасла.

Расторжение начали без нас.

Нет. Не расторжение в храме, с документами, свидетелями и красивыми словами. Это было хуже. Кто-то попытался разорвать магическую основу брака через старый контур Сольвейн и архивную привязку. Не спрашивая меня, не спрашивая Эйрана, не спрашивая даже Виверну, которую привезли как живой ключ.

Все снова делали правильно с точки зрения тех, кто стоял у документов.

Женщин используют. Печати принимают. Башни молчат, пока не поздно.

А потом все удивляются цене.

Агата резко взяла меня за левое запястье.

– Сэйра, смотрите на меня.

Я попыталась.

Ее лицо расплывалось.

– Не уходите в печать. Слышите? Не тянитесь к северной башне.

– Она тянет сама.

– Я знаю. Но если вы ответите сейчас, Драммонт получит то, что хочет.

– Что?

– Вас выдернет из брачного контура силой.

Эйран обернулся.

– Что это значит?

Агата не отпустила мою руку.

– Он активировал расторжение через архивную копию договора. Если Сэйра сейчас попытается стабилизировать северную башню своим даром, печать примет ее боль как согласие на окончательное изъятие.

Какое красивое слово.

Изъятие.

Можно подумать, речь о вещи, которую кладут в ящик после использования.

– А если не попытаюсь? – спросила я.

Голос был тихий, хриплый.

Агата посмотрела на Эйрана.

– Тогда северная башня останется погашенной. Начнутся сбои в северном секторе города. У драконов Тальгардов – приступы. К утру Драммонт сможет заявить, что брак уже магически разрушен, а дар Сэйры неспособен удерживать систему.

– То есть оба пути ведут туда, куда он хочет, – сказал Тавин.

– Если мы будем действовать так, как он рассчитывал, да.

Эйран подошел ко мне.

Не схватил. Не приказал. Встал рядом, закрывая от комнаты половиной плеча, будто остальные могли увидеть слишком много моего лица.

– Что нужно?

Агата ответила:

– Время. И доступ к исходной печати в храме Семигорья.

– Сколько времени?

– До рассвета.

Тишина после этих слов была тяжелее колоколов.

До рассвета.

Если до рассвета не закрыть расторжение, мой дар либо вырвут из брака, либо объявят опасным и исчерпанным. В обоих случаях совет получит нужное: меня можно будет убрать законно. С благодарностью. С содержанием. С домом у моря. С уважением к моей выдержке.

Виверна села на кровати, побледнев до прозрачности.

– Это из-за меня.

Никто не ответил сразу.

Не потому что она была полностью права.

Потому что была не полностью неправа.

Леди Аурика стояла у стены с таким лицом, будто постарела за несколько минут. Ее слезы исчезли. Остался страх. Не придворный. Настоящий.

– Я не знала, – прошептала она. – Орис сказал, что это вернет ей память.

Эйран повернулся к ней.

Я никогда не видела его таким.

Злость в нем не вспыхивала. Она становилась холодом.

– Вы давали Виверне активатор клятвы, не сообщив лекарю и храму.

– Я хотела помочь.

– Вы помогли Драммонту открыть башню.

Она прижала руку к губам.

– Эйран...

– Молчите.

Одно слово.

Леди Аурика замолчала.

Еще вчера она резала меня мягкими словами в моих же покоях. Сейчас стояла перед ним, лишенная шелка, возраста и родового достоинства. Просто женщина, которая хотела вернуть свою племянницу и не заметила, как стала частью чужого преступления.

Я могла бы почувствовать удовлетворение.

Не почувствовала.

Слишком дорого обошлось.

– Ее нельзя оставлять здесь, – сказала Агата, кивнув на Виверну. – Клятва еще активна. Если Драммонт даст второй импульс, она снова пойдет туда, куда ему нужно.

– Я не пойду, – прошептала Виверна.

Агата посмотрела на нее жестко.

– Вашего желания может быть недостаточно.

Виверна опустила глаза.

Эйран принял решение быстро:

– Тавин, забери Виверну в нижнюю храмовую комнату. Две стражницы пограничного крыла, Агата поставит печати. Леди Аурику отдельно, под охраной, без доступа к племяннице, пока не даст письменные показания.

Леди Аурика дернулась.

– Вы не смеете.

– Смею.

Она посмотрела на Виверну, ожидая защиты.

Виверна не подняла глаз.

Это было первое, что она сделала не для роли.

Тавин уже отдавал распоряжения у двери. В коридоре слышались шаги, команды, звон металла. Дворец проснулся окончательно.

Эйран снова повернулся ко мне.

– Ты идешь в храм Семигорья?

– Да.

– Я с тобой.

Я хотела сказать, что он нужен у башни. Что он канцлер. Что город горит, пусть даже пока только одним погасшим огнем.

Но посмотрела на его лицо и поняла: если сейчас я начну распределять его долг вместо него, мы снова вернемся туда, откуда только пытаемся выбраться.

– Хорошо, – сказала я.

Он услышал это “хорошо” как доверие.

А я еще не была уверена, было ли оно им.

Марта принесла мне плащ прямо в коридор, пока Тавин выводил Виверну из комнаты. Виверна шла медленно, с поддержкой стражницы, но на пороге остановилась.

– Сэйра.

Я обернулась.

Она стояла босая, в светлой накидке, с распущенными волосами. Не прекрасная вернувшаяся невеста. Не символ рода Сольвейн. Просто измученная женщина, через которую чужие люди пытались открыть мои двери.

– Если я снова... если клятва...

Она не договорила.

Я поняла.

– Агата не оставит вас без защиты.

– А вы?

Вопрос был странным.

Я могла ответить резко. Могла сказать: мне бы себя защитить. Могла спросить, почему ее все еще волнует мое мнение, когда башня погасла, а мой браслет почти прожег кожу.

Но Виверна смотрела без привычного яда.

И я сказала:

– Я не позволю им сделать из вас ключ. Даже если вы все еще хотите мое место.

Она закрыла глаза.

– Я уже не знаю, чего хочу.

– Тогда начните с того, чего не хотите.

Тавин мягко, но настойчиво увел ее дальше.

Марта помогла мне надеть плащ. Ее пальцы дрожали, хотя она пыталась скрыть.

– Вы не должны идти, – сказала она тихо.

– Должна.

– Я не о башне.

Я посмотрела на нее.

– Знаю.

Она взяла мою правую руку осторожнее, чем лекарь, и поправила повязку под рукавом.

– Тогда хотя бы вернитесь.

Это было не приказание, не просьба служанки к госпоже.

Это было почти материнское.

Я кивнула.

– Постараюсь.

Она не улыбнулась.

Потому что мы обе знали: в такие ночи “постараюсь” – самое честное, что можно обещать.

До храма Семигорья мы шли не через парадные коридоры, а через старую крытую галерею, которая соединяла дворец с храмовым крылом. Снаружи город уже шумел. Не паникой пока – тревогой. Люди видели, что северная башня погасла. Видели черную пустоту там, где каждую ночь горел защитный огонь. Слухи, наверное, уже бежали вниз по улицам: проклятие, возвращенная невеста, слабый брак канцлера, погасшая башня.

Слухи всегда бегают быстрее стражи.

Эйран шел рядом.

Не впереди.

На нем был уже не халат, а темный камзол, застегнутый наспех. Волосы он связал небрежно, у виска осталась влажная прядь. В другой жизни, в другом браке, я могла бы заметить это как близкую деталь. Сейчас заметила только потому, что привыкла видеть все.

– Больно? – спросил он.

– Да.

Он не сказал “потерпи”.

Уже успех.

– Что сделает Агата?

– Попытается найти исходную точку расторжения и закрыть ее до рассвета.

– А если не успеет?

– Тогда мой дар выведут из вашей печати. Насколько грубо – зависит от того, что подготовил Драммонт.

– Ты можешь умереть?

Я не ответила сразу.

Галерея была узкой. По стенам горели лампы. Свет ложился на мокрый камень желтыми пятнами. Внизу, через окна, виднелся внутренний двор, где бежали стражники.

– Могу, – сказала я.

Эйран остановился.

Я тоже.

Несколько секунд мы стояли посреди коридора, пока дворец вокруг нас жил тревогой, приказами и страхом.

– Почему ты сказала так спокойно?

– Потому что если сказать испуганно, вероятность не изменится.

Он провел рукой по лицу.

– Сэйра...

– Не надо сейчас.

– Что не надо?

– Быть мужчиной, который только что понял, что жена смертна.

Он вздрогнул.

Жестоко.

Но правда редко бывает мягкой, если ее долго держать взаперти.

– Я знал, что ты смертна, – сказал он глухо.

– Нет. Вы знали, что я человек. Это другое.

Он молчал.

Потом спросил:

– Когда ты начала думать, что можешь умереть из-за печати?

Я пошла дальше.

Он двинулся рядом.

– В первый год, – ответила я. – После зимнего приступа. Тогда у меня три дня не разгибались пальцы, а Агата сказала, что в следующий раз нужно звать ее раньше.

– Почему ты не сказала мне?

Я даже не разозлилась.

Устала.

– Сказала бы что? Ваше светлость, я подозреваю, что ваш родовой обряд постепенно меня убивает? Вы бы вызвали мастеров. Мастера сказали бы, что все в пределах допустимой нагрузки. Драммонт поставил бы подпись. Вы вернулись бы к делам.

– Я бы не...

– Тогда? – я остановилась у двери храмового крыла. – Что бы вы сделали тогда, Эйран? Три года назад? Когда еще верили, что я знала свою роль. Когда любое неудобство в браке решали деньгами, комнатами, порядком. Вы бы пошли против своей канцелярии из-за моих слов?

Он хотел ответить.

Не смог.

Вот это было честно.

Я сама открыла дверь.

Храм Семигорья ночью был почти пуст. Высокие окна темнели, семь чаш у главного алтаря горели ровно – все, кроме северной. Ее огонь не погас полностью, как башня, но стал низким и темным, едва живым.

Агата уже ждала нас.

На алтарном столе лежали три документа, серебряная чаша, брачный браслет-пустышка для обряда и черная архивная лента, которую, видимо, нашли в записях Драммонта.

– Поздно, – сказала она.

У меня внутри все упало.

Эйран резко спросил:

– Что значит поздно?

– Драммонт уже запустил первую часть расторжения. До рассвета мы можем остановить окончательное изъятие дара, но сам факт магического разрыва уже начался.

Я посмотрела на северную чашу.

Пламя в ней едва держалось.

– То есть?

Агата подошла ко мне.

– Сэйра, слушайте внимательно. Если мы ничего не сделаем, ваш дар вырвет из печати Тальгардов. Вы можете выжить, но с большой потерей силы. Возможно, с повреждением памяти обрядов. Возможно, без возможности пользоваться пепельным пламенем так, как прежде.

Эйран побледнел.

– Нет.

Агата продолжила, глядя только на меня:

– Если мы попытаемся остановить разрыв полностью, печать может потянуть вас обратно в дом Тальгардов еще глубже. Тогда вы останетесь связаны, но цена будет вашей свободой. Драммонт, возможно, рассчитывал именно на это: либо убрать вас, либо привязать так, чтобы потом невозможно было расторгнуть брак без смерти.

Я услышала себя со стороны:

– Третий путь?

– Есть.

Конечно.

Третий путь всегда есть. Просто в книгах о нем говорят красиво, а в жизни сначала называют цену.

– Какой?

– Не удерживать старую связь. Разорвать ее самой.

Эйран резко шагнул вперед.

– Что?

Агата подняла руку, не давая ему перебить.

– Не весь брак. Не юридически. Но магическую привязку дара к родовой печати. Сейчас, пока Драммонт открыл канал, Сэйра может забрать пепельное пламя назад. Тогда северная башня останется погашенной до нового способа стабилизации. Дом Тальгард потеряет доступ к ее дару. Ваши приступы усилятся. Башенная система ослабнет. Но Сэйра не будет ни изъята, ни привязана глубже.

Я смотрела на нее.

Слова входили медленно.

Забрать пепельное пламя назад.

Три года я мечтала о свободе, но представляла ее иначе. Не среди ночи, не под тревожные колокола, не рядом с мужем, чья кровь может сорваться без моего дара.

– Что будет с Эйраном? – спросила я.

Он повернулся ко мне.

– Не спрашивай.

Я посмотрела на него.

– Это мой вопрос.

Агата ответила:

– Приступы станут чаще. Северная линия рода Тальгард останется без вашей стабилизации. Ему придется лечиться иначе, искать другой способ, возможно, временно передать часть полномочий Тавину или храму. Это опасно, но не смертельно сразу.

– Сразу, – повторил Эйран.

– Да, ваше светлость. Я не украшаю последствия.

Он посмотрел на меня.

– Делай это.

Я не сразу поняла.

– Что?

– Забирай дар.

– Вы даже не спросите, есть ли способ сохранить башню?

– Если способ требует твоей крови без твоего выбора, это не способ.

Слишком правильные слова.

Слишком поздно.

И все равно они дрогнули где-то внутри.

– Эйран, если я заберу пламя, северная башня останется темной. Совет...

– Совет пусть идет к черту.

Агата подняла бровь.

Даже я посмотрела на него.

Он сжал челюсть.

– В протокол это не войдет.

– Жаль, – сухо сказала Агата.

Я почти рассмеялась. Почти.

Но потом боль в руке напомнила, что времени нет.

– Что нужно делать?

Агата подвела меня к алтарному столу.

– Снять браслет.

Я замерла.

Браслет Тальгардов нельзя было снять. Не обычным движением. Он был замкнут брачной печатью, кровью, договором и тремя годами молчания.

– Сейчас он ослаблен из-за расторжения, – объяснила Агата. – Если вы сами признаете, что больше не отдаете дар дому Тальгард, браслет откроется. Или сломает руку, если связь сопротивляется слишком сильно.

– Как обнадеживающе.

– Я стараюсь быть точной.

Эйран шагнул ближе.

– Что я должен сделать?

Агата посмотрела на него.

– Ничего.

– Это невозможно.

– Для вас, возможно. Для обряда – необходимо. Она должна забрать дар не потому, что вы разрешили, а потому что он ее.

Эйран замолчал.

Вот это было правильно.

Я подняла правую руку. Пальцы дрожали. Повязку пришлось снять. Ожог выглядел хуже, чем в северной башне: серые линии переплелись с красными трещинами, кожа под браслетом была темной, почти обожженной до черноты.

Эйран тихо выдохнул.

Я не посмотрела на него.

Если посмотрю, могу передумать. Не из любви даже. Из старой привычки спасать.

Агата поставила передо мной серебряную чашу.

– Кровь не нужна, – сказала она. – У вас ее и так взяли достаточно.

Это, наверное, было самое доброе, что она когда-либо говорила.

Я положила ладонь над чашей.

– Повторяйте только то, с чем согласны. Ни одного слова из вежливости. Ни одного из страха.

Я кивнула.

Агата начала:

– Дар, данный кровью моего рода...

Я повторила:

– Дар, данный кровью моего рода...

Слова были простыми. Не древними. Не украшенными.

– Не является долгом перед домом Тальгард.

– Не является долгом перед домом Тальгард.

Браслет нагрелся.

Эйран стоял рядом, но не двигался.

– Не является платой за брак.

– Не является платой за брак.

Где-то далеко ударил колокол. До рассвета оставалось меньше часа.

– Не является замещающим источником.

Я закрыла глаза.

Вот оно.

Слово из договора. Из Драммонта. Из всей моей жизни в этом доме.

Запасная.

Замещающая.

Вместо.

Я вдохнула.

– Не является замещающим источником.

Браслет резко сжал руку.

Я вскрикнула.

Эйран дернулся, но Агата бросила:

– Не трогать!

Он остановился.

Я согнулась над чашей. Во рту стало сухо от пепла. Пепельное пламя поднялось по руке не наружу, а внутрь – возвращаясь из чужой печати, из трещин северной башни, из трех лет ночных обрядов.

Это не было красиво.

Было больно.

Как будто из тела вытаскивали тысячи тонких нитей, которые успели врасти в мясо. Каждая тянула за собой чужую боль, чужие приступы, чужие ночи, чужую власть, которую я держала, не называя своей.

Я услышала голос Агаты:

– Пламя, отданное без полного знания...

– Пламя... – я задыхалась. – Отданное без полного знания...

– Возвращается к носительнице.

Я сжала зубы.

– Возвращается ко мне.

Браслет треснул.

Не распался. Просто по темному золоту прошла тонкая линия.

Эйран сделал звук, похожий на сдавленное рычание.

Я не смотрела.

Агата продолжила:

– Я не отрекаюсь от помощи.

– Я не отрекаюсь от помощи.

– Но отрекаюсь от принуждения.

– Но отрекаюсь от принуждения.

Еще одна трещина.

Пламя в северной чаше опустилось почти до черной точки.

Я почувствовала Эйрана.

Не взглядом. Кровью.

Его родовая порча ударила в него сразу, как только мое пламя стало отходить от печати. Он не издал ни звука, но я услышала, как он схватился за край алтарного стола. Драконье пламя в его крови дернулось, лишенное привычной опоры.

Я открыла глаза.

Он стоял бледный, с темными зрачками, с рукой на камне, но не просил меня остановиться.

Это было страшнее любых слов.

– Продолжайте, – сказал он хрипло. – Сэйра, продолжайте.

Я не знала, кому он говорил: мне или себе.

Агата тихо произнесла последнюю строку:

– Мой огонь принадлежит мне.

Я смотрела на Эйрана.

В его лице было столько боли, что старая я уже бросилась бы к нему, закрыла бы, взяла бы край на себя.

Старая я.

Я повторила:

– Мой огонь принадлежит мне.

Браслет раскрылся.

Не мягко. Не красиво. Он щелкнул, разошелся и упал в серебряную чашу с тяжелым звуком.

На запястье под ним остался темный круг ожога.

Свободная кожа болела сильнее, чем скованная.

Я пошатнулась.

Эйран поймал меня.

На этот раз я не успела отказаться.

Его руки были горячими, но в них не было прежнего права. Он держал меня так, будто боялся причинить еще одну боль, и это почти добило.

– Сэйра.

Я хотела сказать, что все в порядке.

Но это было бы ложью.

Поэтому сказала:

– Не держите слишком крепко.

Он сразу ослабил руки.

Агата взяла браслет из чаши щипцами. Темное золото было расколото, но не мертво. Внутри еще тлела тонкая связь с родом Тальгард.

– Успели, – сказала она.

За окнами храмовой комнаты небо начало светлеть.

Не красиво. Просто серо, мокро, устало.

Северная чаша погасла окончательно.

Эйран за моей спиной дернулся от боли. Я почувствовала это не через браслет – его больше не было, – а телом. Он выпустил меня и схватился за стол.

– Эйран.

Я шагнула к нему.

Он поднял руку.

– Нет.

– У вас приступ.

– Я знаю.

– Нужно...

– Не тебе.

Два слова.

Они остановили меня сильнее любого приказа.

Не тебе.

Он поднял голову. Глаза были почти драконьи, серо-золотые, с узким зрачком. Но он держался.

– Больше не тебе, – сказал он.

Я стояла в двух шагах от него и вдруг поняла, что после трех лет не знаю, куда деть руки, если не спасаю его.

Агата уже двигалась: открыла другую чашу, высыпала порошок, велела Эйрану сесть, позвала храмового лекаря через колокол у двери. Все было быстро, делово, без трагедии.

Я отошла к стене.

Свободное запястье казалось чужим.

Слишком легким.

Слишком больным.

Через несколько минут приступ Эйрана удалось приглушить. Не снять полностью. Приглушить. Он сидел у алтарного стола, бледный, с мокрыми волосами у висков. Его дыхание выровнялось, но золотое пламя в крови еще било под кожей.

Храмовый лекарь хотел уложить меня на скамью.

Я отказалась.

Потом Агата посмотрела на меня так, что я легла.

До рассвета оставалось совсем немного.

Дворец жил тревогой. За дверями слышались шаги. Кто-то докладывал, что северный сектор города пока удерживается резервными печатями. Кто-то говорил о поисках Драммонта. Кто-то спрашивал, что сказать государю.

Я лежала на жесткой скамье в храмовой комнате и смотрела на свое запястье.

Без браслета.

Три года он был частью меня. Тяжестью, болью, титулом, доказательством, что я не просто гостья в чужих комнатах. Я ненавидела его. Привыкла к нему. Прятала под рукавами. Слушала через него чужую боль.

Теперь его не было.

И почему-то, вместо радости, первой пришла пустота.

Эйран подошел позже. Медленно. Не потому что не хотел, а потому что едва держался на ногах.

– Не вставай, – сказал он.

– Я и не собиралась.

Он сел на край соседней скамьи. Между нами было расстояние. Правильное. Новое.

– Башня погасла, – сказала я.

– Да.

– Совет обвинит меня.

– Пусть попробует.

– Попробует.

– Знаю.

Я повернула голову.

– Вы теперь без северной стабилизации.

– Да.

– Вам будет хуже.

– Да.

Он отвечал просто. Без обвинения. Без скрытого упрека. Это было непривычно.

– Вы не должны были соглашаться так быстро, – сказала я.

Он посмотрел на меня.

– Должен был сделать это три года назад. До брака. Спросить, чего будет стоить твой дар. Спросить, согласна ли ты. Спросить, хочешь ли ты вообще быть рядом с человеком, который не умеет хотеть по-человечески.

Я закрыла глаза.

– Не начинайте красиво говорить на рассвете. У меня нет сил отличать честность от усталости.

– Тогда я скажу просто. Я не верну браслет на твою руку.

Я открыла глаза.

Он смотрел на мое запястье. Не с облегчением. С болью.

– Даже если башня потребует.

– Башни не требуют. Люди требуют от их имени.

– Тогда людям скажу нет.

Я молчала.

Что-то внутри хотело поверить.

Другая часть, более умная, измученная, взрослая, сказала: посмотри не на слова. На следующие дни.

Агата вернулась к нам с двумя документами в руках.

– Нужно оформить случившееся до того, как Драммонт или совет оформят это за нас.

– Что? – спросила я.

– Добровольный отзыв дара из родовой печати Тальгардов. Подписываете вы, как носительница пепельного пламени. Подписывает Эйран, как глава рода. Подписываю я, как храмовый свидетель. Это не расторжение брака, но это разрушает главный аргумент Драммонта: он не сможет заявить, что дар был изъят из-за вашей нестабильности. Вы забрали его сами.

Я медленно села.

– Давайте.

Эйран взял перо первым.

Рука у него дрожала.

Не сильно. Но я заметила.

Он подписал.

Эйран Тальгард.

Потом перо передали мне.

Я посмотрела на строку.

Имя.

Как подписаться?

Сэйра Тальгард – фамилия брака, в котором мой дар сделали частью чужой печати.

Сэйра Лиордан – имя, с которым меня отдали.

Я взяла перо левой рукой.

Написала:

Сэйра Лиордан.

Потом остановилась.

И добавила:

носительница пепельного пламени.

Не жена.

Не источник.

Не замена.

Агата, кажется, заметила. Ничего не сказала. Только подписала своей твердой сухой рукой.

Когда мы вышли из храмовой комнаты, рассвет уже лег на стекла серым светом.

В коридоре ждали Тавин, Марта, Лисса и двое стражников.

Лисса бросилась ко мне первой, но остановилась на полпути, вспомнив вчерашнее. Не обняла без разрешения.

– Можно? – спросила она.

И я кивнула.

Она обняла осторожно. Я не сразу ответила. Потом все-таки положила левую руку ей на спину.

– Ты холодная, – прошептала она.

– Ночь была длинная.

Марта стояла рядом, сжимая в руках мой темный плащ. Ее глаза были красными, но лицо строгим.

– Госпожа, вам нужно в покои.

Я посмотрела на нее.

Потом на Эйрана.

Он понял раньше, чем я сказала.

– Восточное крыло под охрану, – распорядился он. – Никто не входит без разрешения Сэйры.

Тавин кивнул.

– Сделаю.

Я покачала головой.

– Нет.

Все посмотрели на меня.

– Я не пойду в восточные покои.

Эйран замер.

– Почему?

Я взглянула на свое свободное запястье.

Потом на коридор, ведущий к дому Тальгардов. Там были мои вещи, мои книги, письма матери, розмарин в вазе. Но там же были лилии, старые перечни Сольвейн, ключи, которые открывали двери помимо моей воли, и стены, где меня три года учили быть благодарной за чужое место.

– Потому что больше не хочу спать в комнатах, которые каждый может назвать не моими.

Марта тихо выдохнула.

Лисса сжала мою руку.

Эйран смотрел на меня так, будто северная башня погасла второй раз.

– Куда ты пойдешь?

Вопрос был тихим.

Не приказ. Не требование.

И это делало ответ сложнее.

– В дом Лиорданов. Пока.

– Там небезопасно.

– Здесь тоже.

Он принял удар.

– Я дам охрану.

– Тавин даст. Не вы.

Тавин не стал спорить.

Эйран кивнул после короткой паузы.

– Хорошо.

Я видела, как ему трудно. И впервые не стала облегчать.

– Мне нужно забрать вещи, – сказала я.

– Я провожу.

– Нет.

Он остановился.

– Сэйра...

– Нет, Эйран. Не сейчас.

Он опустил руку.

– Тогда Марта и Лисса.

– Да.

В восточные покои я вернулась уже не хозяйкой.

И не гостьей.

Скорее человеком, который пришел забрать себя из комнаты, где слишком долго жила не полностью.

Ваза с розмарином стояла на столе. Ветка ясеня чуть подсохла, но держалась. На кресле лежал плед, которым я укрывалась в бессонные ночи над документами. В шкафу – платья, часть из которых выбирали не для меня, просто потом подогнали по фигуре. В ящике, где лежал ключ, остались письма матери.

Ключа больше не было.

Я собрала немного.

Письма Нимеи. Лечебные записи. Чашу для пепельного пламени. Две книги. Простое темное платье. Шаль, которую Марта когда-то принесла мне после первого тяжелого приступа и сказала, что “нашла лишнюю”, хотя я знала: купила сама.

Украшения Тальгардов оставила.

Почти все.

На столе лежали серьги с темным янтарем. Мои. Не дорогие. Отец подарил перед свадьбой, сказав, что дочь Лиорданов должна выглядеть достойно. Тогда я думала, что это забота. Потом поняла: еще одна подготовка к выгодной сделке.

Я все равно взяла серьги.

Не потому что простила.

Потому что мое прошлое тоже принадлежало мне, даже если в нем было много чужой вины.

Марта складывала вещи молча.

Лисса помогала, не плача. За это я была ей благодарна больше, чем за любые слова.

Когда сундук был готов, в дверь постучали.

Я знала, кто это.

Марта посмотрела на меня.

– Открыть?

Я кивнула.

Эйран стоял за дверью.

Один.

Без стражи. Без Тавина. Без приказов.

В руках он держал расколотый брачный браслет, завернутый в темную ткань.

– Агата сказала, он должен остаться у тебя. Как доказательство.

Я смотрела на ткань.

– Оставьте на столе.

Он вошел только после того, как я не возразила. Положил сверток на край стола. Его взгляд скользнул по почти пустой комнате, открытому шкафу, сундуку, письмам в моих руках.

– До рассвета, – сказал он тихо.

Я не сразу поняла.

Он продолжил:

– Тебе дали до рассвета, когда... если совет все же продавит официальное расторжение, они потребуют, чтобы ты покинула дворец до рассвета. Я не позволю этому случиться. Но ты уходишь сама.

– Да.

– Сейчас рассвет.

Я посмотрела в окно.

Северная башня была темной.

Остальные шесть горели. Красиво. Неровно. Слишком ярко рядом с пустым местом.

– Значит, я успела раньше.

Он закрыл глаза на мгновение.

– Не уходи одна.

– Я не одна.

Его взгляд упал на Лиссу и Марту.

– Я знаю.

Снова пауза.

Раньше в таких паузах я ждала, что он скажет нужное. Теперь просто стояла.

– Я не прошу вернуться, – сказал он.

– Хорошо.

– И не прошу остаться.

Это оказалось больнее.

Потому что часть меня, самая старая и глупая, все еще хотела, чтобы попросил.

Но я уже знала: просьба остаться сейчас была бы еще одной цепью, даже если сказана с любовью.

– Спасибо, – ответила я.

Он смотрел на меня.

– Я найду Драммонта.

– Найдите.

– Я докажу подделку договора.

– Докажите.

– Я исправлю закон о печатях.

Я подняла глаза.

– Не для меня.

Он понял.

– Нет. Не только для тебя.

Я кивнула.

Вот это уже было похоже на начало правильного поступка.

Не подарок мне.

Не искупление через красивый жест.

Работа, которая останется, даже если я не вернусь.

Марта закрыла сундук.

– Карета готова, госпожа.

Я взяла плащ.

Эйран шагнул в сторону, освобождая проход.

Никто не произнес громких слов.

Я вышла из восточных покоев с маленьким сундуком, письмами матери и свободным запястьем, которое болело при каждом шаге.

В коридорах уже стояли слуги.

Они не должны были собираться. Но собрались. Кто-то держал полотенца, кто-то поднос, кто-то просто вышел “случайно”. Нелла стояла у стены, бледная, с красными глазами. Когда я прошла мимо, она вдруг присела в глубокий реверанс.

Не придворный.

Настоящий.

Потом Марта.

Потом еще одна служанка.

Потом старый лакей у лестницы.

Я шла и видела, как люди, которые три года молча знали цену моих ночей, кланяются не госпоже канцлерине.

Мне.

Сэйре Лиордан.

У подножия лестницы ждал Тавин.

– Пограничная охрана готова, – сказал он. – Две кареты. Одна настоящая, одна пустая для отвода глаз. Мои люди проводят до поместья Лиорданов и останутся снаружи, пока ты не решишь иначе.

– Спасибо.

Он кивнул.

Потом вдруг обнял меня.

Коротко. Осторожно. По-братски.

– Прости, что молчал.

Я ответила не сразу.

– Больше не молчи.

– Не буду.

В главном холле стояла Виверна.

Я не ожидала.

Она была в темном плаще, волосы убраны, лицо почти без цвета. Рядом – Агата и две стражницы. Значит, ее привели не по клятве. По ее просьбе.

Эйран остановился позади меня, но ничего не сказал.

Виверна сделала шаг.

– Я не буду просить прощения за то, чего не помню полностью.

Честное начало.

– Но за то, что помню, – продолжила она, – прошу.

Я смотрела на нее.

– За что именно?

Она выдержала.

– За слова о ваших комнатах. За то, что часть меня хотела, чтобы вас убрали. За то, что я позволяла леди Аурике говорить за меня, пока это было удобно. И за то, что радовалась, когда видела, как больно вам смотреть на него.

Эйран рядом замер.

Виверна не посмотрела на него.

Только на меня.

– Я была в плену, Сэйра. Но не всякая жестокость во мне от плена.

Вот теперь я поверила, что она действительно начала вспоминать себя.

Не хорошую.

Настоящую.

– Спасибо за правду, – сказала я.

– Вы меня не простите.

– Нет.

Она кивнула.

Не обиделась.

– Если Драммонт использует меня снова...

– Агата не даст.

– А если дам я?

Вот это был важный вопрос.

Я посмотрела на нее долго.

– Тогда я остановлю вас.

Виверна неожиданно улыбнулась.

Слабо.

– Почему-то это успокаивает.

Я пошла дальше.

У главных дверей дворца меня догнал голос Эйрана.

– Сэйра.

Я обернулась.

Он стоял на верхней ступени холла. За его спиной – дом Тальгардов, черный камень, золото, стража, портреты, вся власть, ради которой меня когда-то поставили на чужое место.

– Да?

Он спустился на одну ступень.

Не больше.

– Можно я напишу тебе?

Сколько в этом было нового.

Не “я пришлю приказ”.

Не “ты должна отвечать”.

Не “я потребую встречи”.

Можно.

Я сжала письма матери в левой руке.

– Можно.

Он выдохнул так тихо, что почти никто не услышал.

Но я услышала.

Потом вышла.

Двор встретил холодным утренним воздухом.

Северная башня над Лирассеном темнела, как выбитый зуб в короне города. Люди на улицах уже смотрели вверх. Кто-то шептал молитвы. Кто-то показывал пальцем. Драконья стража кружила ниже обычного.