Текст книги "Авантюристы, иллюзионисты, фальсификаторы, фальшивомонетчики"

Автор книги: Ю. Петров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 33 страниц)

– Как ничего не поделаешь? Да это просто даром!

– Так, значит, вы не прочь дать сто рублей за девочку?

– Еще бы. Только согласится ли она следовать за мной и принадлежать мне?

– Она обязана будет, как только поступит в ваше владение, и если рассудок не вразумит ее, то вы в полном праве пустить в ход палку.

– Следовательно, несмотря на ее нежелание, я могу заставить ее быть при себе, сколько мне угодно?

– Без всякого сомнения, – по крайней мере, покуда она не возвратит назад сто рублей.

– Если я ее возьму, какое жалованье должен ей давать?

– Ни полушки: только кормить ее да отпускать, по субботам, в баню, а по воскресеньям – в церковь.

– При окончательном выезде моем из Петербурга дозволено ли мне будет увезти ее с собой?

– Да, только нужно получить на это разрешение, со взносом денежного обеспечения, ибо эта девушка, прежде чем она раба ваша – есть царская.

– Вот и все, о чем я хотел знать. Теперь угодно вам будет взять на себя труд договориться о сделке с ее отцом.

– Хоть сейчас, коли хотите, – и вздумай вы набрать себе целый гарем, так стоит лишь молвить одно слово; в красивых девушках недостатка здесь нет.

…На другой день утром мы с Зиновьевым опять направились туда; я отдал своему спутнику сто рублей, и мы вошли в избу. Предложение, которое от моего имени заявил хозяину Зиновьев, привело доброго человека в немой восторг и удивление. Он стал на колена и сотворил молитву святому Николаю, потом дал благословение дочке и сказал ей несколько слов на ухо; девочка, посмотрев на меня с улыбкой, проговорила: «Охотно»…

Зиновьев выложил сто рублей на стол; отец взял их и передал дочери, которая тотчас вручила деньги своей матери. Покупной договор был подписан всеми присутствовавшими; мои слуга и кучер вместо рукоприкладства поставили на акте кресты, после чего я посадил в карету свою покупку, одетую в грубое сукно, без чулок и рубашки.

…Я одел ее в платье французского покроя. Однажды я повел ее, наряженную таким образом, в публичную баню, где 50 или 60 человек обоего пола, голых как ладонь, мылись себе, не обращая ни на кого внимания и полагая, вероятно, что и на них никто не смотрит. Происходило ли это от недостатка стыдливости или от избытка первобытной невинности нравов – представляю угадать читателю.

…Кажется, эта девушка (Заира) сильно привязалась ко мне и вот отчего: во-первых, потому, что я всегда обедал с нею за одним столом, что очень ее трогало; во-вторых, за то, что я иногда ее водил к ее родителям, – льгота, которой рабы редко пользуются от своих господ; а наконец, если уже все высказать, так и за то, что я, время от времени, поколачивал ее палкой – действие, общераспространенное в России, но большей частью применяемое без толку. Этот обычай, не всегда удовлетворительный в своем практическом приложении, в принципе превосходен, как местная насущная необходимость. От русских ничего не добьешься путем убеждений, коих и понимать они, кажется, неспособны; словами от них не сделаешь ровно ничего, а колотушками – все что угодно. Побитый раб всегда так рассуждает: «барин мой мог бы прогнать меня долой, да не сделал этого; следовательно, он хочет держать меня при себе, потому что любит; итак, мое дело любить его и служить ему усердно»…

Пора теперь сказать о моей поездке в Москву, бывшей в исходе мая…

III

Москва. – Отношение старой столицы к новой. – Московское радушие и барское хлебосольство. – Отсутствие щепетильности. – Любезность дам. – Опять Петербург… – Чужестранные ловцы счастья. – Братья Лунины… – Отъезд автора из России в Варшаву…

В Москве я остановился в очень хорошей гостинице. После обеда, особенно для меня необходимого с дороги, я взял извозчичью карету и отправился развозить рекомендательные письма, в числе четырех или пяти, полученных мною от разных особ. Промежутки между этими визитами дали мне время показать Москву моей Заирочке. Она была очень любознательна и приходила в восторг от каждого здания; для меня же в этой прогулке памятно одно лишь обстоятельство: неумолкаемый звон колоколов, терзавший ухо. На следующий день мне отдали все визиты, сделанные мною накануне. Каждый звал меня обедать вместе с моей питомицей. Г. Демидов в особенности был внимателен к ней и ко мне. Я должен сказать, чтобы оправдать эту любезность. Во всех обществах, куда я ее возил, раздавался постоянно хор похвал уменью ее держать себя, грациозности и красоте. Мне было очень приятно, что никто не хлопотал разведывать, точно ли она моя воспитанница или просто любовница и служанка. В этом отношении русские самый нещепетильный народ в мире и практическая их философия достойна высокоцивилизованных наций.

Кто Москвы не видал, тот не видал России, и кто знает русских только по Петербургу, тот не знает русских чистой России. На жителей новой столицы здесь смотрят как на чужеземцев. Истинною столицею русских будет еще надолго матушка-Москва. К Петербургу относится с неприязнью и отвращением старый москвич, который, при удобном случае, не прочь провозгласить против этой новой столицы приговор Катона старшего за счет Карфагена. Оба эти города – соперники между собой не вследствие только различий в их местном положении и назначении: их рознят еще и другие причины, причины религиозные и политические. Москва тянет назад, к давно прошедшему: это город преданий и воспоминаний, город царей, отродье Азии, с изумлением видящее себя в Европе. Я во всем подметил здесь этот характер, и он-то придает городу своеобразную физиономию. В течение недели я обозрел все: церкви, памятники, фабрики, библиотеки. Эти последние составлены весьма плохо, потому что население, претендующее на неподвижность, любить книги не умеет. Что до здешнего общества, то оно мне показалось приличнее петербургского и более цивилизованным. Московские дамы отличаются любезностью. Они ввели в моду премилый обычай, который желательно бы распространить и в других краях, а именно: довольно чужестранцу поцеловать у них руку, чтоб они тотчас же подставили и ротик для поцелуя. Не сочту, сколько хорошеньких ручек я спешил расцеловать в течение первой недели моего пребывания. Стол здесь всегда изобильный, но услуживают за столом беспорядочно и неловко. Москва – единственный город в мире, где богатые люди держат открытый стол в полном смысле слова. Не требуется особого приглашения со стороны хозяина дома, а достаточно быть с ним знакомым, чтобы разделять с ним трапезу. Часто случается, что друг дома зовет туда с собой многих собственных знакомых и их принимают точно так же, как и всех прочих. Если приехавший гость не застанет обеда, тотчас же для него нарочно опять накрывают на стол. Нет примера, чтобы русский намекнул, что вы опоздали пожаловать; к подобной невежливости он окончательно не сроден. В Москве круглые сутки идет стряпня на кухне. Повара там в частных домах заняты не менее, чем их собратья в парижских ресторанах, и хозяева столь далеко простирают чувство радушия, что считают себя как бы обязанными лично подчивать своих гостей за каждою трапезой, что иногда следует, без перерыва, вплоть до самой ночи. Я никогда не решился бы жить своим домом в Москве; это было бы слишком накладно и для моего кармана, и для здоровья.

…Русские – самое обжорливое племя в человечестве…

(За сим автор говорит о своем возвращении в Петербург, к которому и относятся дальнейшие его воспоминания.)

…Однажды явился ко мне с визитом молодой француз, по имени Кревкер, в паре с миловидною и молоденькою парижанкой, мамзель Ларивьер, и вручил мне письмо от принца Карла курляндского, который усердно рекомендовал мне его.

– Потрудитесь сказать, в чем же могу я быть вам полезен?

– Представьте меня вашим друзьям.

– У меня здесь их очень мало, потому что я сам иностранец. Бывайте у меня, я, со своей стороны, стану посещать вас; а что касается до знакомств, которые я могу иметь здесь, то обычай не дозволяет мне ввести вас в эти знакомства. Под каким именем должен я представить даму, которая пожаловала вместе с вами? Супруга ли она ваша? Кроме того, ведь меня непременно спросят, какая причина вашего приезда в Петербург? Что же буду я отвечать на все это?

– Что я дворянин из Лотарингии, путешествующий для своего удовольствия. Девица Ларивьер – моя подруга.

– Признаюсь вам, подобные основания для рекомендации не покажутся удовлетворительными. Впрочем, вы, может быть, хотите изучать страну, ее нравы, обычаи; может быть, имеете единственную цель – развлечение; в таком случае, для вас нет и надобности в частных знакомствах; к вашим услугам театры, гулянья, балы общественные, даже придворные балы. Чтобы пользоваться всеми этими удовольствиями, нужны только деньги.

– А их то именно и нет у меня.

– Вы не имеете денег, а решились без них приехать на житье в иностранный столичный город? (Выражая благоразумное удивление безденежной отваге путешественников, Казанова забывает, что сам приехал в Россию с тремя монетами в кармане! – Д. Р.)

– Мамзель Ларивьер склонила меня пуститься в это путешествие, уверив меня, что тут мы добудем средства жить со дня на день. Мы выехали из Парижа без копейки, и вот до сих пор еще очень удачно выпутывались из затруднений.

– Вероятно, сама мамзель Ларивьер и хозяйничает вашим общим кошельком?

– Наш кошелек, – перебила она меня смеясь, – в карманах наших друзей…

Тут разговор наш был прерван входом некоего Бомбакка, гамбургского уроженца, который бежал от долгов из Англии, где жил прежде, и поселился здесь. Этот господин устроил себе в Петербурге известное положение: он занял место по военному ведомству, довольно видное; жил на широкую ногу, и так как был большой любитель игры, женщин и лакомого стола, то при настоящем случае я и подумал, что в его особе как раз подоспевает готовое знакомство для оригинальных странствователей, которых кошелек находится в карманах их друзей. Бомбакк тотчас же растаял от смазливой дамочки, что ею принято было весьма благосклонно, и через четверть часа пригласил их на завтрак к обеду, так же, как и меня с Заирой.

Когда я к нему приехал, Кревкер и мамзель Ларивьер были уже за столом с двумя русскими офицерами, братьями Луниными (ныне генерал-майорами, а тогда еще в самых первоначальных чинах). Младший из них, белокурый, нежный и хорошенький, как барышня, слыл любимцем кабинет-секретаря г. Теплова… Вечер закончился оргией.

…По возвращении моем из Москвы в Петербург, первою для меня новостью была весть о побеге Бомбакка и аресте его в Москве. Беднягу засадили в тюрьму; дело его было важно, как усложнившееся бегством. Однако же его не осудили на смерть и даже не лишили прежнего звания, но назначили на постоянную службу в камчатском гарнизоне. Что касается Кревкера и его подруги Ларивьер, то они скрылись с кошельками друзей в своих карманах…

(Вскоре после встречи Казановы с императрицей Екатериной II он вместе с актрисой-француженкой Вальвилль выехал из России в Варшаву. Приключения продолжались. До печальной и бесприютной старости было еще далеко…)

ГЛАВА 3.
ГРАФ КАЛИОСТРО

Из числа авантюристов XVIII века, сумевших широко эксплуатировать легковерие своих современников, Иосиф Бальзамо, называвший себя графом Калиостро, отличался весьма ограниченным запасом духовных сил и невысокой степенью умственного образования. Внешняя сторона жизни этого человека давно уже выяснена, особенно трудами парижской полиции, римской инквизиции и изысканиями писателей, из числа которых достаточно упомянуть имя Гете. Тем не менее, до сих пор не удалось дать правильное освещение всем загадочным обстоятельствам жизни знаменитого шарлатана.

Все, что сообщает о себе сам Калиостро, резко противоречит официальным сведениям о нем. Но при внимательном сравнении нетрудно заметить, что и собственные рассказы авантюриста не составляют сплошной выдумки. Зерна правды сохранены им, хотя и разукрашены множеством фантастических подробностей, безусловно вымышленных в соответствии с преследуемыми им целями.

Так, Калиостро утверждал, что первые воспоминания детства приводят его на Восток. Воспитывался он в Медине мудрым Альтатасом, который окружал его царской роскошью. Многочисленные рабы служили ему. Сам муфтий часто посещал его, носившего в то время имя Ахарата. На двенадцатом году в сопровождении воспитателя и слуг переселился юный Ахарат в Мекку. Здесь он прожил три года у своего родственника, шерифа, который отправил «несчастного сына природы» в дальнейшие путешествия. В Египте, куда раньше всего направился молодой путешественник со своими спутниками, Ахарат познакомился с мудростью жрецов, хранивших в глубине пирамид тайну древних знаний, недоступных современному человечеству. Покинув Египет, путешественники посетили многие азиатские и африканские государства, пережили несколько удивительных приключений, пока не очутились, наконец, в 1766 году на острове Мальте. Гроссмейстер местного ордена принял их с великой честью.

В таинственных разговорах с ним Калиостро будто бы услышал намек, что его матерью была какая-то принцесса из Трапезунда. Впрочем, никаких определенных разъяснений относительно своего происхождения он не получил; не открыл ему тайны и умерший на Мальте воспитатель и духовный отец его – Альтатас. В сопровождении кавалера д’Аквино, приставленного к нему гроссмейстером, отправился Калиостро в Неаполь, но предварительно побывал в Сицилии, где был представлен всей местной знати. Из Неаполя Калиостро уехал один, оставив здесь своего спутника д’Аквино.

Вот, вкратце, содержание тех рассказов, которые сообщал о себе знаменитый шарлатан. В действительности же обстоятельства его жизни были далеко не так блестящи и романтичны. Прадедом его матери был некто Маттео Мартелло, что и дало повод авантюристу производить себя от Карла Мартелла. У Маттео Мартелло было две дочери. Младшая из них, Винченца, вышла замуж за Иосифа Калиостро, имя которого с прибавлением графского титула и принял впоследствии авантюрист. Старшая дочь Мартелло вышла замуж за Иосифа Браконьера и имела от него трех детей. Одна из ее дочерей, Феличита, была выдана за Петра Бальзамо, сына палермского книготорговца Антонио Бальзамо. От этого брака и родился Иосиф Бальзамо – будущая европейская знаменитость. Петр Бальзамо кончил свои дела банкротством и умер на сорок пятом году жизни. Все заботы о содержании семьи упали на его вдову, Феличиту.

Иосиф Бальзамо, впоследствии граф Калиостро, родился 8 июля 1743 года в Палермо. Первоначальное образование получил в местной семинарии св. Рокка. Вскоре, однако, он убежал оттуда, но был пойман. После этого мальчика поместили в монастырь св. Бенедетто около Картаджироне. Здесь на него обратил внимание монах, который заведовал аптекой. От этого монаха Бальзамо и заимствовал основы тех медицинских знаний, которыми он так ловко умел пользоваться в дальнейшем для своих целей. В этих науках, в особенности в химии и ботанике, Калиостро для того времени обладал, по-видимому, значительными сведениями. Поведение его, однако, доставляло немало хлопот и беспокойств добрым монахам. Во всяком случае, он вернулся в Палермо и стал жить там самостоятельно, добывая себе пропитание собственными силами.

Уже в этот ранний период своей деятельности Калиостро занимался преимущественно обманом людей, пользуясь их легковерием. Средства к жизни он добывал посредством разных магических проделок, подделкой театральных билетов и всяких свидетельств, а при случае – сводничеством. Так, при помощи одного из своих родственников – нотариуса, он подделал завещание в пользу маркиза Мориджи. Другой, более ухищренный поступок Бальзамо заключался в том, что он обобрал дочиста золотых дел мастера Марано, которому обещал найти в окрестностях Палермо богатейший клад.

Таким образом жил он в Палермо в течение нескольких лет, занимаясь мелким жульничеством.

Затем Бальзамо отправился в Мессину, где и принял фамилию Калиостро, прибавив к ней графский титул, о котором, однако, впоследствии сам говорил, что титул этот не принадлежит ему по рождению, однако имеет особое таинственное значение.

В Мессине Калиостро встретился с тем самым таинственным Альтатасом, о котором в дальнейшем рассказывал, как о своем воспитателе, и которому был, действительно, обязан всеми своими познаниями. Как выяснилось впоследствии в ходе изысканий, этот Альтатас был, однако, не кто иной, как Кольмер – лицо, происхождение которого остается неизвестным до сих пор. Кольмер долгое время жил в Египте, где познакомился с чудесами древней магии. Свои знания он, по-видимому, передал Бальзамо. К этому времени надо отнести также знакомство Бальзамо с восточными языками, употреблением которых этот шарлатан так импонировал своей публике.

Вместе с Альтатасом Калиостро посетил Египет, был в Мемфисе и Каире. Из Египта они проехали на остров Родос, откуда снова хотели пуститься в Египет, но ветры пригнали корабль, на котором плыли путешественники, к острову Мальте, где им пришлось иметь дело с гроссмейстером Мальтийского ордена Пинто.

Пинто имел большую склонность к таинственным наукам. Он предоставил свою лабораторию Альтатасу и его молодому спутнику. Их совместные с гроссмейстером занятия в этой лаборатории, поглощавшие громадные суммы, продолжались до тех пор, пока внезапно не исчез Альтатас (более вероятно, что он просто начал действовать под другим именем). Бальзамо же, сумевший заручиться полным доверием гроссмейстера, покинул Мальту с хорошим запасом денег и с рекомендательными письмами от Пинто к разным лицам в Риме и Неаполе.

Сначала Калиостро отправился в Неаполь к рыцарю Аквино де-Караманика. Из Неаполя он хотел пробраться в Палермо, однако побаивался, что с его появлением там поднимется дело о его прежних плутнях. Между тем он свел знакомство с одним сицилийским князем, страстным охотником до химии, и, по его приглашению, поехал в поместье князя, которое находилось около Мессины. После различных проделок с князем-алхимиком в свою пользу Калиостро явился в Неаполь с целью открыть там игорный дом, но, заподозренный неаполитанской полицией, перебрался в Рим.

В Риме Калиостро влюбился в молодую девушку Лоренцо Феличиани, дочь слесаря, которая прельстила его своей поразительной красотой. Вскоре (в 1770 году) он женился на ней. Впоследствии он выдавал ее за благородную калабрийскую девицу Серафиму Феличиани. Весьма возможно, что авантюрист связал свою судьбу с молодой красавицей, рассчитывая широко эксплуатировать прелести своей жены. По крайней мере, он совершенно спокойно относился к ее многочисленным впоследствии связям с другими мужчинами, пользуясь своей женой в трудные минуты жизни как хорошей доходной статьей. Между тем Лоренца охотно следовала за мужем до последней катастрофы, случившейся с ним в Риме, и являлась почти всегда лучшим орудием всех его спекуляций.

Вскоре после женитьбы, находясь в Риме, Калиостро сошелся с двумя личностями: с Оттавио Никастро, окончившим потом свою жизнь на виселице, и с маркизом Альято, умевшим подделывать всякие почерки и составившим при помощи этого искусства для Калиостро патент на имя полковника испанской службы. Этим чином впоследствии в Петербурге он и именовал себя. Никастро, повздорив с Альято, донес на него, и маркиз поспешил скрыться из Рима, увлекши за собой и Калиостро с Лоренцей. В Бергамо маркиз, которому угрожал арест, бросил Калиостро, захватив с собой все деньги. Оставшись, вследствие этого, в бедственном положении, молодая чета под видом пилигримов, идущих на поклонение св. Иакову Кампостельскому, отправилась в Антиб, и здесь началась скитальческая жизнь Калиостро и Лоренцы.

Достигнув Мадрида и поторговав там прелестями своей жены, Калиостро приехал с ней в Лиссабон, а оттуда в 1772 году пустился прямо в Лондон.

Первый приезд Калиостро в столицу Англии не был блестящим. Здесь опять главным источником добывания средств явились прелести Лоренцы, которая сумела завлечь в свои сети богатого квакера, откупившегося от неприятностей со стороны накрывшего их супруга солидной суммой в 100 фунтов стерлингов. Правда, не сидел сложа руки и сам Калиостро, успевший в течение своего первого пребывания в Англии побывать в тюрьме за мошеннические проделки не менее десяти раз. Кончилось тем, что приглашенный одним англичанином на дачу для каких-то работ Калиостро соблазнил его дочь. После этого ему пришлось немедленно покинуть страну.

Следующим местом пребывания Калиостро и Лоренцы стал Париж, в который они приехали вместе с неким Дюплезиром, человеком весьма богатым. Калиостро пользовался его кошельком. Со своей стороны, Дюплезир, увидев, что благодаря этому человеку он сильно разорился, сумел убедить Лоренцу бросить мужа. Она, действительно, бежала от него, но Калиостро успел выхлопотать королевское повеление, в силу которого Лоренца была посажена в крепость Сен-Пелажи, откуда ее выпустили 21 декабря 1772 года.

В Париже Калиостро до некоторой степени повезло, т. к. он начал там пользоваться известностью алхимика, заставив многих французов поверить, что у него есть и философский камень, и жизненный эликсир, т. е. два таких блага, которые могли составить и упрочить земное блаженство каждого человека.

В Париже Калиостро удалось собрать со своих легковерных адептов порядочные деньги. Но в это время его начали беспокоить успехи Месмера, открывшего животный магнетизм, и Калиостро отправился из Парижа в Брюссель, оттуда пустился странствовать по Германии, вступая в связь с тамошними масонскими ложами.

В Германии Калиостро был посвящен в масоны, и тогда он увидел возможность применить свои знания и опыт к более обширной деятельности.

Странствования Калиостро продолжались: из Германии он поехал в Палермо, но был там арестован по делу Марано. Кроме того, там ему еще угрожала и другая беда: хотели поднять затихнувшее дело о подложном завещании в пользу маркиза Мориджи. Калиостро удалось, однако, обмануть палермскую полицию. Вскоре после этого он вновь очутился на острове Мальте, где был принят с большим почетом свои прежним знакомым – великим магистром Пинто.

Оставив Мальту, Калиостро перебрался в Неаполь. Отсюда он собирался выехать в Рим, но, убоявшись бдительности папской инквизиции, пустился в Испанию, где, впрочем, не имел никакого успеха. Из Испании Калиостро уехал в Лондон. Именно с этого его приезда в столицу Англии и началась громкая слава этого авантюриста, которая на некоторое время сделала его имя популярным во всей Европе.

Чем же обусловливались необыкновенные успехи Калиостро в Лондоне, а впоследствии и в Париже? Дело в том, что, вступив в орден масонов, он открыл для себя доступ в такие кружки английского общества, в которых не мог бы иметь особого значения как эмпирик, духовидец или алхимик. В нашу задачу не входит рассказывать всю историю масонства, и потому мы заметим только, что оно не представляло ничего особенного до своего преобразования, т. е. до конца XVII и начала ХУШ века, когда, с упадком мистического значения зодчества, стали выделяться из правил древнего масонского братства правила чисто нравственные с применением их и к политическому строю общества. В таком направлении масонство явилось впервые в Англии, где политическая свобода давала возможность возникать всевозможным обществам и братствам, не навлекая на них преследования со стороны правительства. В Англии масоны были приверженцами Стюартов. По этой причине Калиостро, явившись в Лондон последователем масонства, при своей решительности, твердости воли и умении обольщать людей, мог найти для себя обширный круг адептов. Особенной надобности в шарлатанстве при этом не требовалось, т. к. английские масоны не гонялись за осуществлением несбыточных вещей, презирали пустые внешние обряды, пышные церемонии, тщеславные титулы и не допускали высоких степеней масонства. Исходя из этого, образ действий Калиостро среди английских масонов заметно отличался от того, как он поступал среди французских масонов, которые по обстановке своего ордена составляли как бы совершенную противоположность английскому масонству. Подлаживаясь в своих действиях, смотря по надобности, и к обстановке английского, и к обстановке французского масонства, Калиостро был вообще одним из самых усердных и полезных членов этого братства, а его таинственные знания служили ему средством для приобретения себе известности вне масонских кружков, для которых такой человек, как Калиостро, имевший большое влияние на людей, был весьма ценной находкой. Все денежные средства, которые он мог употреблять на свою роскошную жизнь, а отчасти и на дела благотворительные, доставлялись ему масонскими ложами. Между тем богатство Калиостро заставляло многих верить, что он владеет философским камнем.

Во время своего второго пребывания в Лондоне, Калиостро значительно изменился против прежнего: из пройдохи, искателя приключений он превратился в человека необыкновенного, изумившего вскоре всю Европу. Нельзя, однако, не сказать, что и здесь в нем билась прежняя жилка – шарлатанство, но уже далеко не мелочное. Из пустого говоруна Калиостро сделался человеком молчаливым, говорил исключительно о своих путешествиях по Востоку, о приобретенных там глубоких знаниях, открывших перед ним тайны природы. Но даже и такие серьезные разговоры он вел не очень охотно. Большею же частью, после долгих настоянии собеседников – объяснить им что-нибудь таинственное или загадочное, Калиостро ограничивался начертанием усвоенной им эмблемы, которая представляла змею, державшую во рту яблоко, пронзенное стрелой, что указывало на мудреца, обязанного хранить свои знания втайне, никому недоступной. В свою очередь, изменилась и Лоренца, переименованная в это время в Серафиму. Она оставила прежнюю нецеломудренную жизнь, стала теперь вращаться в среде почтенных квакеров, ведя между ними пропаганду в пользу своего мужа.

Действуя подобным образом, Калиостро весьма быстро достиг громадной власти над душами людей, в особенности женщин и женоподобных мужчин. Портреты Калиостро и Лоренцы изображали на веерах и кольцах, носили в медальонах; ставили у себя в домах мраморные бюсты авантюриста с надписью «божественный Калиостро» и т. д. Он же нигде не оставался подолгу, чтобы не дать исчезнуть впечатлению новизны, чтобы не успел проснуться дух критики в одурачиваемых им людях. Случалось, что кто-нибудь из его учеников начинал жаловаться на долгое ожидание результатов в магических опытах Калиостро. На это шарлатан отвечал, что успех зависит, главным образом, от нравственной чистоты обращаемых.

Именно со времени своей второй поездки в Лондон Калиостро стал деятельным масоном, понимая ту выгоду, какую он может извлекать из своих познаний, приобретенных им на Востоке, находясь в составе таинственного общества, имевшего ложи во всех частях Европы.

Не устояли против всеобщего увлечения авантюристом и трезвые голландцы. Так, гаагские масоны приняли его, как товарища, устроив в его честь блестящие празднества. Калиостро вынужден был даже, уступая бесчисленным просьбам основать здесь новую масонскую ложу – для дам. Лоренца стала председательницей этой ложи. Сам же Калиостро готовился к более крупной роли: он изобрел собственное учение, назвав его «египетским масонством». Основную идею этой системы он почерпнул из рукописи какого-то Георга Копстона. Это не мешало ему считать родоначальником своего учения Еноха и пророка Илию, от которых оно будто бы перешло к египетским жрецам, а от них к нему, Калиостро, научившемуся древней мудрости в египетских пирамидах.

Сначала основатель нового масонства выставлял себя посланником великого Кофты; но спустя немного времени он сам назвался этим именем, обозначавшим верховного главу всех египетских масонов. Свою особу он произвел от союза ангела с женщиной. Послан он был человечеству для того, чтобы довести верующих до высшего совершенства посредством физического и духовного перерождения.

Чем же занимался в своих ложах «египетских масонов» великий шарлатан? Ни более, ни менее, как связью с ангелами и ветхозаветными пророками. Вот как происходили эти знаменитые заседания. В комнату, куда собирались масоны, приводили мальчика или девочку, получавших на этот случай наименование «голубя». Калиостро возлагал руки на ребенка, затем мазал ему голову и руки «елеем премудрости». Надлежащим образом подготовленного ребенка заставляли смотреть на руку или в сосуд с водой и говорить, что он там видит. В то же время собравшееся общество занималось продолжительной молитвой, после которой все предавались полному молчанию. В присутствии самого авантюриста ребенок-оракул обыкновенно видел ангела или кого-нибудь из пророков, с которыми и вступал в продолжительный разговор. Диалоги тщательно записывались и служили для рекламы шарлатана.

Впрочем, можно предположить, что в своих операциях с детьми Калиостро не всегда действовал одним обманом. Как впоследствии он утверждал перед судом инквизиции, основой ясновидения детей являлась какая-то особенная, Богом данная сила. Такое утверждение, конечно, только вредило ему в глазах иезуитов; однако, сознавшись перед судом в большинстве своих мошеннических проделках, Калиостро в этом вопросе твердо стоял на своем.

Из Гааги Калиостро отправился в Венецию, где появился под именем маркиза Пелегрини, но, не поладив с тамошней слишком зоркой полицией, перебрался в Германию, в среду германских масонов. Из Германии Калиостро, посетив предварительно Вену, проехал в Голштинию, где свиделся с жившим там на покое знаменитым графом Сен-Жерменом. От него он отправился в Курляндию с целью проехать в Петербург. Вполне могло быть, что поездку в Россию посоветовал ему граф Сен-Жермен, который, по свидетельству барона Глейхена, был в Петербурге в июне 1762 года и сохранил дружеские отношения к князю Григорию Орлову, называвшему Сен-Жермена «саго padre».

В столице Курляндии, Митаве, Калиостро нашел хорошую для себя работу: там были и масоны, и алхимики, и легковерные люди, принадлежавшие к высшему обществу. На первых порах, в феврале 1779 года, он встретил самый радушный прием в семействе графа Медема, где занимались магией и алхимией. Тогдашний курляндский обер-бургграф Ховен считал себя алхимиком, как и майор барон Корф. В Митаве Калиостро выдавал себя за испанского полковника. Он сообщил местным масонам, что отправлен своими начальниками на север по важным делам и что в Митаве ему поручено явиться к Ховену, как к великому мастеру местной масонской ложи. Он говорил, что в основанную им масонскую ложу будут допущены и женщины. Лоренца, со своей стороны, всячески способствовала своему мужу. В Митаве Калиостро явился проповедником строгой нравственности в отношении женщин. Свою неловкость в обществе он объяснял своей продолжительной жизнью в Медине и Египте.