Текст книги "Укротитель Драконов III (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 11

Гром-Дед сидел в Чашe Молчания, на южном уступе родовой скалы, куда уходили старики племени Чёрного Когтя, когда хотели говорить с теми, кого больше нет. Чаша была вытесана в камне ещё во времена прадедов: круглое углубление в гранитном выступе, обложенное по краю чёрными лишайниками, с одним-единственным плоским камнем посередине. Старики называли это место Сонным Очагом. Молодые туда не ходили. Молодым там нечего было делать.

Дед сидел уже долго. Он не считал ни вдохи, ни удары сердца. Снаружи, где-то за гранитной кромкой, гулял ветер, тёр снежной крупой по лишайникам. Здесь, в Чаше, ветер не было слышно. Здесь вообще ничего не было слышно, кроме того, что приходило изнутри.

Он закрыл глаза, и тверди не стало.

Тэр-Ашт раскрылся вокруг него так, как раскрывается перед уставшим путником давно знакомая дорога. Белый ровный свет без верха и без низа. Полосы, бегущие в разные стороны и сходящиеся где-то за пределом. Гул, тянущийся длинно, как одно бесконечное дыхание. Дед знал это дыхание. Знал каждый его поворот.

В последние месяцы он приходил сюда чаще, чем оставался на тверди. Племя, может, и замечало. Может, и нет. Старейшины вообще-то имеют право уходить надолго в свои Чаши. Никто не спрашивает, зачем старик сидит на камне с закрытыми глазами третий день.

А спрашивать было нечего. На тверди дед потерял слишком много, чтобы хотеть туда возвращаться.

Сначала ушёл Хан-Рах. Его дракон. Его длинная нить, его второе сердце, его крыло. Старый багряный, с которым они вместе прошли полвека. Хан-Рах умер тихо, в гнезде, утром, когда роса ещё не сошла с камней. Дед держал ладонь на его морде, и нить медленно истончалась под пальцами, как тонкая шерстяная пряжа, которую кто-то невидимый сматывал в клубок. А потом нити не стало, и дед понял, что половины его теперь нет.

Он не плакал. Старики не плачут о драконах. Старики идут в Чашу и говорят с ними дальше, потому что Тэр-Ашт не знает разницы между живым и ушедшим. Здесь Хан-Рах был такой же, каким был всегда: тёплое плотное пятно с краснотой по краям, с ленивой насмешкой, с привычкой подталкивать деда мордой в плечо, когда тот слишком долго молчал.

Здесь они снова летали. Здесь язык дракона становился человеческим, а человеческий язык становился крылом. Здесь не было разницы. Здесь дед впервые понял, о чём говорили самые старые сказания: люди и драконы были одно. Сейчас, в Тэр-Ашт, дед помнил это телом, а не умом.

Потом ушёл Аррен.

Не ушёл вернее, а был отправлен. По старому обычаю, по молчаливому согласию старейшин, отцом-имперцем, самим дедом. Три скорлупы промолчали. Три. Такого позора в роду Громовых не помнили. И дед сам, своими руками, проводил мальчика за камень предков и сказал ему то, что положено говорить. Что в нём молчит дракон. Что путь всадника закрыт. Что теперь его дорога другая.

И стыд лёг на деда так же тяжело, как лёг на отца. Тяжелее, может. Потому что отец был далеко, при имперском дворе, на своём владыке, в славе. А дед был здесь, на тверди племени, и каждое утро видел камень предков, и каждое утро вспоминал, как мальчик шёл за этот камень с прямой спиной, не оглядываясь.

Гордым был. До последнего шага гордым.

После этого дед стал приходить в Чашу почти каждый день. И сидел дольше. И возвращался обратно медленнее. И всё чаще ловил себя на мысли, что возвращаться, в общем-то, незачем. Племя справится. Сын в имперской столице, на своём пути. Внук в Клане, где из таких, как он, делают то, что делают. Хан-Рах ждёт здесь.

Дед уже знал, что в одну из ночей просто не вернётся. Что найдёт нить, по которой ушёл его дракон, и пойдёт по ней, и тверди под ним больше не будет. Старики так уходят. Об этом не говорят, но все знают.

Он почти решил, что уйдёт до конца зимы.

И сегодня снова сидел в Чаше, среди белого света, и блуждал по знакомым полосам, и слушал длинное дыхание, думал, что Хан-Рах где-то близко, надо только настроить ухо.

И тут он почувствовал чужого.

Не Хан-Раха и не предка. Не одну из тех старых нитей, по которым иногда приходили старейшины, ушедшие до него. Молодой, с двойным сердцебиением. С двойным. Дед нахмурился телом, которого здесь не было.

Двух сердец у одной нити не бывает.

Он повернул внимание к чужому. Полосы вокруг качнулись и пошли быстрее. Чужой стоял посреди белого, как стоит человек, которого только что вытолкнули из тёплой избы на мороз. Не понимал, где он, озирался, и за плечами у него были крылья.

Дед смотрел и не верил.

Потому что лицо, или слепок лица, у чужого было его внука.

– Аррен, – сказал дед голосом без голоса. Здесь говорили иначе. Здесь слово рождалось сразу в собеседнике, минуя воздух.

Внук вздрогнул. Поднял голову, если можно было сказать «голову» о том, что в Тэр-Ашт у него было. И ответил. Тоже без голоса, но дед услышал ясно.

– Дед?

– Ты не один, Аррен. И ты здесь. А это значит ты…

– Это значит я…

Внук повторил за дедом, и в повторе было больше растерянности, чем понимания. Будто и сам не знал, что значит. Будто только что сообразил, где оказался.

В сердце деда вспыхнула надежда, какой он не знал давно. Той самой, которую он год за годом гасил в себе после первой скорлупы, после второй, после третьей. Которую похоронил окончательно у камня предков и присыпал стыдом, чтобы не разрывала больше изнутри.

Если внук в Тэр-Ашт, если у него за плечами крылья, значит, нить уже натянута. Значит, скорлупа открылась. Значит, всё, что говорили старейшины и сам дед, было ошибкой. Значит, в мальчике дракон не молчал. Молчало что-то другое, и это другое наконец заговорило.

– Но как? – спросил дед.

Аррен молчал. Не отвечал, не двигался, только смотрел. И в этом взгляде дед увидел то, что заставило замереть. ДДвое в одном теле. Один знакомый, кровный, маленький мальчик, который когда-то сидел у него на коленях и слушал про Хан-Раха. Второй чужой.

Дед знал такие истории. Старые, племенные, почти забытые. О том, что иногда в одно тело входят двое. Редко. Очень редко. И никто из старейшин не помнил случая, чтобы такое заканчивалось добром.

Но крылья. Крылья у мальчика были.

– Как? – повторил дед. – Аррен, как?

Сгусток, что был внуком, начал бледнеть. Крылья за его плечами тоже бледнели, истончались, становились похожими на дым. Аррен уходил не по своей воле, дед видел это, а как уходит человек, которого тянут обратно за пояс на твердь. В плотное тело.

Дед направил всё внимание следом. По нитям, по полосам, по длинному дыханию. Он умел ходить по Тэр-Ашт, умел искать. За полвека научился этому лучше многих старейшин. Но Аррена больше не было. Был только след, и след быстро таял, как тает в тёплой ладони снежинка.

Внук вернулся на свою твердь. В Клан мясников, куда его отправили по древнему обычаю племени, с молчаливого согласия отца, старейшин и самого деда.

Гром-Дед остановился там, где остановился след.

Долго стоял. Если можно было сказать «стоял» о том, что он делал в белом свете без верха и низа.

И впервые за многие месяцы подумал не о Хан-Рахе, не о тёплом красном пятне, ждущем где-то на дальних полосах и не о тихом уходе, который почти выбрал. Он подумал о тверди. О родовой скале. О Чаше Молчания, в которой его тело сидело сейчас, согнувшись над плоским камнем.

О племени, в которое он намеревался не вернуться.

В нём что-то сдвинулось, как сдвигается в горах валун, лежавший там сто лет. Если внук жив. Если в нём дракон не молчит. Если за плечами крылья. Тогда у деда есть дело на тверди. Большое, неудобное, такое, о котором придётся говорить со старейшинами и с самим собой.

Тогда уходить ещё рано.

Дед нащупал под собой твердь. Это был главный способ возвращаться: найти опору в грубом мире и притянуть к ней душу, как притягивают на верёвке лодку к берегу. Он знал эту опору наизусть. Холодный гранит под бедром. Шершавость лишайника на ладони. Привкус талого снега в горле. Запах дыма от очага в нижнем стойбище, доносимый ветром.

Он потянулся ко всему этому разом.

Белый свет дрогнул. Полосы замедлились. Длинное дыхание стало короче и ближе. Тэр-Ашт отпустил его осторожно, как отпускает мать ребёнка, который сам уже хочет пойти.

Дед открыл глаза.

Чаша Молчания приняла его обратно. Под ладонью чёрный лишайник в инее. Под бедром гранит. Над головой низкое серое небо, с которого сыпалась мелкая снежная крупа, ложилась на бороду и плечи. Сколько он сидел, дед не знал. Судя по слою снега на накидке – долго.

Он не двигался ещё какое-то время.

Внук жив – это он теперь знал и при этом внук был в Тэр-Ашт. С крыльями.

И с кем-то вторым за спиной.

Дед медленно расцепил пальцы. Костяшки хрустнули. Левая рука, та, что из драконьей кости, отозвалась холодом в плече. Он провёл здоровой ладонью по бороде, сбрасывая снег. Снег упал в Чашу мелкой пылью.

Он смотрел на этот снег и не мог поверить в то, что только что видел.

Дед думал о том, что всё это значит.

И если это значило ровно то, что значило, тогда выходило, что они наделали такого, чего не исправишь молитвой и не перекроешь стыдом. Они доверились ритуалу. Ритуал не врал. Так считалось у Громовых, у Чёрных Когтей, у всех племён, у которых вообще была память о прежних временах. Три яйца, три касания, три пробы зова. Дальше дороги нет. Дальше человек переставал быть зовущим. Так это называли старейшины. Зовущий, у кого нутро ещё открыто для нити. Не позвали трижды, значит, нутро закрылось, а закрытое нутро не открывают силой.

Об этом, между прочим, говорили и сами драконы – не словами, но дед знал, как они отвечали в Тэр-Ашт, когда старейшины приходили спрашивать. Трёх раз достаточно. Больше не нужно. Больше будет жестокостью к скорлупе и к зовущему.

И вот он сидел в своей Чаше и сомневался в том, в чём не сомневался полвека.

Может, всё это глупость. Может, ему померещилось. У стариков такое бывает. Сидишь долго в Тэр-Ашт, кровь идёт медленно, голова лёгкая, и начинают мерещиться те, кого хочешь увидеть больше всего. Может, он уснул. Может, это была Тихая Заводь, тонкое место между сном и Тэр-Ашт, где сожаления и надежды густеют так, что становятся видимыми, обретают облик, заговаривают твоим же голосом. Старейшины предупреждали о Тихой Заводи. В неё уходили те, кто не мог отпустить ушедших.

Может, дед уже был готов умереть. Может, тело, сидящее на гранитном камне, уже начинало стынуть, и душа на прощание подсунула ему то, что он хотел увидеть.

Нет.

Дед знал точно, нет.

Тэр-Ашт ни с чем не спутаешь. Там ты не гость, там ты дома. Там одно длинное дыхание, а не тысяча голосов. Это было оно и внук был в нём каким-то образом.

Дед поднялся и выпрямился во весь рост, постоял, давая крови дойти до головы, потом окинул взглядом облачный простор.

Облака внизу лежали плотным белым морем, такое же белое, как Тэр-Ашт, только глупое и слепое. Большую часть года в племени Чёрного Когтя не видно ничего, кроме облаков. Племя жило выше них, на трёх плато, соединённых каменными мостами, и облака были им не небом, а полом. Ходить по этому полу можно только на крыле.

Вдалеке, на южной кромке, дед различил тёмные точки. Юные всадники практиковались в утренних бороздах, нырках сквозь облачную плёнку и обратно. Молодые дрейки учились держать тело ровно, юные всадники учились не вылетать из седла на повороте. Дед смотрел и помнил, как когда-то надеялся, что среди этих точек однажды появится Аррен. Тонкий, гибкий, со своим зверем. Он знал, что у внука кровь чистая, отцовская и материнская, обе линии всадников. Не могло быть иначе.

А оказалось – могло, и теперь Аррен был там, внизу, под облаками, рядом с лиловой пастью, которая ползёт вверх и норовит сжать сердце любому, кто к ней слишком близко. В Клане мясников. У самой Мглы.

Дед постоял ещё немного. Потом запахнул накидку плотнее и пошёл вниз по тропе, ведущей с уступа в селение.

Камень шуршал под подошвами. Тропа была ему знакома до камешка. Здесь, у поворота, он когда-то учил Аррена не торопиться при спуске, ставить ногу всей ступнёй, а не носком. Здесь, у второго поворота, мальчик однажды поскользнулся и разбил коленку, и дед нёс его на руках до дома, ругаясь под нос на скользкий лишайник. Здесь, у третьего, открывался первый вид на родовое жильё.

Селение лежало на среднем плато, в подкове, защищённой от ветра гребнем. Дед видел сверху плоские крыши, выложенные сланцем, тёмные пятна очажных дымоходов, узкие проулки между домами, обнесённые невысокими каменными бортиками. У северной кромки стояли загоны для дрейков, выдолбленные в живом камне, открытые сверху, чтобы зверь мог вылетать прямо вверх, не разбегаясь. У южной кромки чернели Гнездовые Скалы, где старшие самки высиживали кладки.

Селение жило. Где-то стучал каменотёс. Где-то перекликались женщины у общего колодца. Где-то взвыл молодой дрейк, недовольный сменой ветра.

Дед смотрел сверху и видел теперь не дом, в котором прошла его жизнь. Видел место, которое совершило ужасную ошибку. Место, которое отвергло того, на кого род возложил больше надежд, чем имел права возлагать.

Холод продирал даже сквозь меховую накидку, но кожа и кости держали. У стариков племени, у тех, кто прошёл закалку и долгие годы летал высоко, тело держит холод дольше, чем держит душу.

Дед спустился к Громовому Очагу. Так назывался родовой дом, и название это было не для красоты. У дома действительно был свой очаг, не общий с другими дворами, и огонь в нём не гасили никогда. Считалось, что пока горит огонь Громовых, род жив. Дом стоял у самой скалы, задней стеной врастая в гранит, передней выходя на небольшой двор, обнесённый низкой каменной стеной. Кровля плоская, выложенная толстыми пластинами тёмного сланца. По карнизу шла резьба: переплетение крыла и нити, родовой знак.

Над входом висел старый череп Хан-Раха – только часть лба и надбровные дуги, вычищенные временем до жёлто-белого блеска. Это был не трофей, а знак, что в этом доме помнят дракона.

Дед прошёл под черепом, толкнул тяжёлую дверь и вошёл.

Внутри было тихо.

Так тихо в Громовом Очаге не бывало никогда, пока был жив род в полном составе. Сейчас же тишина стояла такая, какую бывает только в пустых каменных помещениях, где давно никто не говорит в полный голос.

Дочь умерла глупо и загадочно. Дрейк её, Буревестник, сорвался в воздухе ясным днём, без бури и ветра, вообще без видимой причины. Будто зверь вдруг решил, что больше не несёт хозяйку. Никто так и не понял, что произошло. Старейшины говорили о возможном надломе нити, шаманка Кремень бормотала про Мглу, которая иногда тянется и к небу, отец-имперец прислал короткое письмо с одним словом: «Принял». И всё.

Сын был в столице, на своём владыке, в имперской славе. Письма приходили раз в год, короткие, по делу.

Второй внук, младший, проводил почти всё время на Гранёном Поле, где юные всадники набивали руку в управлении дрейками, и спал там же, в Гнезде Птенцов, общем доме для тех, кто только-только обрёл своего зверя и не желает с ним расставаться даже ночью. Это считалось хорошим знаком. Парень рос всадником.

И оставались только дед и Айра-Кость.

Айра-Кость была хранительницей очага. В племени это была почётная должность, почётнее многих воинских. Хранительница знала, как поддерживать огонь, который горит десятилетиями, как варить пищу для всадников и для зверей, как принимать гостей родового дома, как говорить с шаманкой и как молчать со старейшиной. Айра пришла в Громов Очаг ещё при жизни матери Аррена, осталась после её смерти и не уходила.

Дед прошёл через сени в Длинный Зал. Так назывался главный покой родового дома. Длинный, потому что вытянут от входа в глубину скалы, узкий, с низким сводчатым потолком, выложенным плоскими камнями. По обеим сторонам шли каменные скамьи, покрытые шкурами горных овец. Посередине стоял Стол Крыла.

Стол был длинный, в восемь шагов, вытесанный из цельной плиты тёмного гранита. По краям шла та же резьба, что и над входом: крыло, переходящее в нить, нить, переходящая в крыло. У Громовых считалось, что за этим столом сидят не только живые, но и ушедшие предки, и поэтому стол всегда вытёсывали такого размера, чтобы хватило места всем, кого помнят. Восемь шагов – это была память на четыре поколения.

В обычные дни за столом сидели те, кто был в доме. В праздники – все, кому положено. В дни ухода – только хранительница и старший рода.

Дед сел на главный стул, в торце, у стены, под старой резной плитой, на которой были выбиты имена ушедших Громовых. Раньше он сидел здесь во главе всего рода. Теперь сидел во главе пустоты.

Огонь в очаге, что был врезан в боковую стену, горел ровно. Айра-Кость следила за ним, как за младенцем.

Время было обедать. Дед только подумал об этом, как дверь со стороны кухни приотворилась и в Длинный Зал вошла сама Айра.

Невысокая, сухая, с прямой спиной, какую держат до смерти только хранительницы. Волосы, седые до белизны, заплетены в две косы, уложены вокруг головы. На груди родовой знак Громовых, выцарапанный на пластинке из драконьей кости. В руках деревянный поднос с глиняной миской, накрытой плоским камнем, чтобы не остывала.

Она, видно, услышала его шаги ещё на тропе. Хранительницы слышат то, чего другие не слышат. Поднос поставила на стол перед дедом, сняла камень. От миски пошёл пар, пахнущий горячим жиром, луковым корнем и тёртой полынью. Рядом легла плоская лепёшка.

Айра не задавала вопросов никогда. За тридцать с лишним лет в этом доме она задала деду от силы дюжину вопросов, и все по делу.

Но сейчас она остановилась у стола и посмотрела на него.

– Всё ты видишь, Айра. Всё ты видишь, – тихо проговорил дед. – И как ни пытались от тебя глупые в этом доме хоть что-то схоронить, ни у кого никогда не выходило.

Айра не улыбнулась. Только повела плечом, будто отгоняя похвалу как муху.

– Хранительница потому и хранительница, Громовой. Дело моё хранить, а не о себе беспокоиться. А коли храню, так и вижу всё. – Она помолчала, подбирая слова. – Что тревожит вас? Из Чаши вы по обычаю возвращаетесь наполненный, согретый. С драконом своим повидались, с предками постояли, оно и греет потом до самого вечера. А нынче пришли сам не свой. На лицо снег лёг, а вы и не сбили.

Дед провёл ладонью по бороде, нащупал оставшуюся в волосах ледяную крошку, стряхнул в миску, не глядя.

– Если бы сказал я тебе, Айра, что Аррена видел в Тэр-Ашт, что бы ответила мне. Не криви сердцем. Как есть скажи.

Хранительница замерла. Глаза её ушли в угол Длинного Зала, туда, где на каменной полке стояла резная чаша с пеплом старого очага, перенесённая ещё из дома прадеда. Долго смотрела. Дед ждал. Он знал, что Айра не ответит сразу. У хранительниц своё время, как у дрейков своя высота.

– В Тэр-Ашт, – повторила она наконец, не оборачиваясь. – Аррен.

– В Тэр-Ашт. Аррен.

Айра медленно повернула голову.

– Сказала бы я, Громовой, что тогда это или счастье великое, или беда большая. Сами знаете, в Тэр-Ашт бывают и мёртвые. И живыми притвориться умеют, особенно те, кто ушёл недавно и тоскует по родной крови. Старейшины о таких рассказывали.

– Аррен жив, – сказал дед твёрдо. – Покинувшего твердь от живого отличить я ещё могу, Айра. Хан-Раха своего отличаю, и других, кто ушёл, отличаю. Этот был живой. И сгинул потом, быстро сгинул, будто его выдернули обратно. Мертвецы так не уходят. Так уходят те, у кого тело тянет за собой. Кто нить держит ещё непрочно.

Айра постояла ещё немного, глядя на деда внимательно, как умела глядеть только она. Потом сделала полшага ближе.

– Позволите с вами разделить стол, Громовой. Стоя такие дела вести тягостно.

– Спрашиваешь ещё, глупая. Садись.

Айра коротко усмехнулась уголком рта, обошла угол Стола Крыла и опустилась на соседнюю скамью, по правую руку от деда. По обычаю это было место хозяйки рода. Айра села так, как садятся хранительницы: прямо, не касаясь спиной стены, ладони на коленях. Не на хозяйкино место, а просто рядом со старшим.

– Стало быть, если жив, – медленно проговорила она, – то значит, нутро у него открылось. Зов прорезался. Поздно, но прорезался.

Дед не ответил. Смотрел куда-то в стол перед собой, в тёмное пятно гранита, где когда-то его отец прожёг камень углём, упавшим из трубки. Аппетита не было. Хотя ясно было почему.

– Айра, – сказал он тяжело. – Это серьёзно всё. Знаешь ведь. Я уже устал. Я Хан-Раха пережил, дочь пережил, Аррена за камень предков сам провожал. Думал, к весне уйду тихо, по нити. А теперь вот это. И груз такой возложен, что и не знаю, выдержат ли плечи. На меня. На старейшину рода. Если промахнулись мы там, у скорлуп…

Он замолчал. На душе было тяжело, в самом прямом смысле. Воздух застрял где-то под рёбрами и не хотел выходить, будто грудь забыла, как дышать на тверди после Тэр-Ашт. Дед сделал короткий вдох животом, как когда-то учил его собственный дед, ещё в детстве, перед первым полётом.

Воздух пошёл.

– Нужно гонца отправить, – сказал он. – В Небесный Трон. Самого быстрого. Из Крылоносцев кого-нибудь, лучше Сайру или Тенгира, у них дрейки молодые, выносливые. Пусть в точности передаст всё, что накажу. Чтобы Рэн сюда прилетел. Дела бросил, при дворе отговорился как сможет, но прилетел. Нужно убедиться, что след нити в Тэр-Ашт остался. Рэн силу имеет большую, больше моей нынешней. Он след учует, если покажу, где искать.

– Так вы бы в Тэр-Ашт сами его и нашли, Громовой. Зачем Крылоносца запрягать.

Дед поднял на неё глаза устало.

– Глупая ты, Айра, при всей твоей мудрости. В Тэр-Ашт и другие силы есть. Не одни предки да зовущие. Есть такие, кому знать про это пока не нужно. Если я сам пойду по следу второй раз, они увидят, что я ищу. И не след внука найдут, а меня. Понимаешь?

Айра поглядела на деда серьёзно. Потом коротко кивнула, без слов.

– Принеси мне, – сказал дед, – Говорящий Камень из малого ларца. И уголь. И воды кружку, чтобы я слова мог стирать, если ошибусь. – Он помедлил. – И ещё. Гонца…

Хотел было сказать «Сайру позови сюда», но осёкся. Нет. Не дело это перекладывать. Гонца к сыну старшего рода старший рода и выбирает, и наказ даёт сам, глядя в глаза. По чести. По сердцу. Иначе наказ не дойдёт. Иначе Рэн получит на пороге дворца чужой голос, а не отцовский.

– Нет, – сказал дед. – Гонца сам пойду выберу. И наказ сам дам. Ты неси, что просил, и ступай.

Айра посидела ещё несколько вдохов. Не торопилась. Хранительницы никогда не торопятся уходить, если чувствуют, что хозяин ещё не всё сказал. Потом поднялась, медленно. Положила ладонь на край Стола Крыла. На мгновение пальцы её коснулись резного крыла на углу, и дед заметил, что пальцы у неё шершавые, в тонких трещинах от очажного жара.

– Громовой, – сказала она тихо. – Груз этот не берите весь на себя. Три попытки не врут. Не могут врать. Так и драконы говорят, и старейшины. Если что-то иное вышло, значит, и не в попытках дело было. Тут разбираться надо иначе. И не одним вам.

– Знаю, – глухо отозвался дед. – Всё знаю. Ступай, хранительница. И язык за зубами держи.

Он осёкся.

– Прости. Глупо тебя об этом просить. Знаю, что доверять тебе можно. Иди.

Айра ещё раз кивнула, по-своему, едва заметным наклоном головы, и вышла из Длинного Зала тем же бесшумным шагом, каким вошла. Дверь на кухню за ней притворилась без стука.

Дед остался один за Столом Крыла.

Миска перед ним остывала. Пар от полынного жира поднимался всё реже. Огонь в боковом очаге трещал ровно, как тридцать лет назад, как пятьдесят.