Текст книги "Укротитель Драконов III (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 5

Я всё ещё стоял перед клеткой, не в силах отвести взгляд. Системное сообщение висело в воздухе – знакомое дрожащее марево, перекрывавшее часть обзора. «Субъект: Дрейк – вид не идентифицирован… Статус: МЁРТВ». Я читал эти строки уже, наверное, в десятый раз, но смысл не двигался дальше глаз. Просто застыл где-то на поверхности, как полупрозрачная плёнка.

Старик умер тихо. Я видел это по его позе – он не бился в агонии, не цеплялся когтями за прутья. Просто лёг, положил морду на лапы и перестал дышать. И в самые последние мгновения, когда моя песня ещё гудела в каменном мешке загонов, я почувствовал от него что-то тёплое. Благодарность? Облегчение? Не знаю, как назвать. Но оно было – слабое, почти неосязаемое эхо, откликнувшееся на резонанс.

Резонанс… Слово само пришло в голову, и я вдруг понял то, что раньше только смутно ощущал. Есть некая энергия – общая для людей и драконов. Не магия в привычном смысле, а скорее поле, в котором мы существуем. И легенды матери Тилы говорили именно об этом: когда-то мы были одним целым, а потом мир треснул, и мы разделились, но связь осталась. Где-то глубоко, под слоями страха, боли и недоверия. И эта древняя песня, пришедшая из племён, откуда родом Аррен, каким-то образом пробуждает эту энергию. Настраивает человека и дракона на одну волну. На те мгновения, что длится вибрация, мы перестаём быть чужими. Разделение исчезает. Поэтому драконы успокаиваются. Поэтому и я сам успокаиваюсь, когда пою, как будто душа на секунду вспоминает, что когда-то у неё были крылья.

Но замер я не из-за смерти. И не из-за этого открытия.

Я замер, потому что вдруг увидел всё целиком. Огляделся, и мурашки пошли по спине. Клетки, ряды клеток, уходящие в серый сумрак зимы. Десятки зверей за ржавыми прутьями. Моя работа. То, чем я занимаюсь здесь, в этом лагере: делать их послушными без кнута. Впереди – огромное количество задач. К каждому дракону нужен подход. Одного приучить к человеческому присутствию, с другим договориться, третьему показать, что здесь безопасно. Потом – базовые команды, те самые, которые в меня уже вдолбили на тренировках. «Лежать», «ко мне», «стоять». А потом – просто отдать имперцам, караванщикам, кому угодно. Может быть, когда-нибудь это можно будет поставить на поток. Может быть. Но я сильно в этом сомневался.

Чтобы поставить на поток, нужно изменить сам подход. Выбить кнут из рук каждого Псаря, переучить всех, кто здесь командует. А до тех пор я буду делать это один. Ну, или почти один – с Молчуном. И пока я вожусь с одним Угольком, десятки других драконов будут ломаться кнутами. Забиваться в углы. Гаснуть. Клетки, клетки, клетки – без конца, и я здесь, в самом эпицентре этого ада. Стою, глажу дикого каменного и делаю вид, что всё под контролем.

Там, в прошлой жизни, я был специалистом по реабилитации – на меня молились в центре, я вытаскивал самых безнадёжных. Но здесь не центр. Здесь – ад укрощения. Самого жёсткого, самого грязного типа, какой только можно представить. И я нахожусь прямо посреди всего этого. Всё это время внутри меня что-то сопротивлялось, упиралось. Я убеждал себя, что должен это делать, ведь это то, что я умею, то, что я люблю больше всего на свете. Но этот мёртвый дрейк в клетке… И остальные… И люди с арбалетами на выступах…

Я вздохнул тяжело и длинно, выпуская из лёгких остатки напряжения. Мысли оборвались, не додумались до конца. Просто остановились и замерли.

Перед глазами встали картины – земли вне этих стен. Горные племена, о которых я знал только из обрывков памяти Аррена. Города Империи, белокаменные башни, которые я видел в купленных у Системы знаниях. Смутные, полустёртые образы из раннего детства носителя – высокие залы, запах лаванды, вкус мёда. А я здесь. Заперт в этой тюрьме-лагере. Переродился здесь. Для чего? Что от меня хочет эта Система? Чтобы я шаг за шагом, методично и мягко, делал послушным одного дракона за другим? Или за этим стоит что-то большее? Или всё это – часть какого-то плана, смысл которого я пока не могу понять?

Справа послышались шаги – тихие и осторожные, приминающие снег. Я повернул голову. Молчун остановился рядом и тоже глядел на мёртвого старика в клетке.

– Сообщишь? – спросил я не глядя, кивнув на решётку.

Молчун кивнул. Он продолжал смотреть на серую чешую, которая теперь не двигалась, не вздрагивала от вдохов, не отсвечивала даже тем скудным светом, что пробивался сверху. Смерть забрала из этого тела всё, оставив только пустую оболочку.

Я повернул голову и впервые, наверное, так близко и осознанно всмотрелся в лицо своего напарника. Обычно оно казалось мне просто маской – застывшим куском кожи с глубокими морщинами-шрамами, но сейчас, в этой тишине после песни, оно выглядело иначе. Пустым, да, но за этой пустотой скрывалась такая плотная, спрессованная годами боль, что её можно было потрогать руками. В сумерках загонов его черты стали чётче: острый, обветренный нос, тёмные круги под глазами, плотно сжатые губы, под которым застыл старый шрам.

– Молчун, – позвал я очень тихо, почти не шевеля губами.

Парень медленно перевёл на меня взгляд. Его глаза всё ещё были какими-то затуманенными, будто он застрял где-то глубоко и никак не мог выплыть обратно в этот холодный мир.

– Скажи мне откровенно, почему ты здесь? – я смотрел ему прямо в зрачки.

Он едва заметно напрягся. Плечи под старой курткой задеревенели, брови чуть съехали вниз к переносице. Несколько секунд он просто смотрел на меня, будто не понимал вопроса или проверял, имею ли я право его задавать.

– Разве ты не хотел бы чего-то большего? – продолжал я, не давая ему уйти в привычное. – Тогда, десять лет назад… когда они перерезали тебе горло за то, что ты отказался брать кнут. Ты ведь вернулся. Сюда. Потому что больше некуда было?

Молчун опустил глаза. Я видел, как тяжело ему даётся каждая секунда этого разговора. Он видимо не привык, чтобы кто-то лез ему в душу, здесь это было не принято. Парень замер, и только пальцы, судорожно сжавшие край кожаного журнала, выдавали его состояние. Потом его плечи чуть поехали вверх в коротком, рваном жесте: «А что ещё оставалось?».

Затем он поднял взгляд и обвёл им клетки. Ряды железных прутьев, тянущиеся во все стороны, и кивнул на драконов.

– Из-за них? – уточнил я.

Молчун снова кивнул. В его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на глубокую и застарелую вину человека, который не может спасти всех, но не может и уйти, оставив их одних в этом аду.

Мы снова замолчали. Слышно было, как где-то в глубине яруса капает вода – размеренно, как тиканье часов, отмеряющих время в этой каменной утробе.

– Ясно, – выдохнул я. – Понимаю тебя.

Молчун всё ещё глядел на меня чуть исподлобья, будто ждал, что я сейчас начну смеяться или скажу какую-нибудь привычную для этого места гадость. Я помолчал, опустив взгляд на утоптанный снег у своих ботинок.

– Здесь трудно, да? Таким, как мы с тобой, – спросил я тихо и поднял на него глаза.

Парень замер. Он вообще не шевелился, смотрел на меня в упор, но я видел, как в его зрачках заметались искры. Его будто застали врасплох этой простой правдой. В мире Клана никто не спрашивал, трудно ли тебе. Ты либо железо, либо шлак.

– Можешь не отвечать… – я запнулся, вспомнив, что он и так не может. – Вернее, можешь быть честен со мной. Я не осужу. Просто… хочу знать, что я тут не один. Понимаешь?

Молчун смотрел на меня долго. Глаза перестали бегать, в них появилась какая-то хрупкая ясность. В уголках век проступил едва заметный налёт влаги – будто я коснулся в нём какой-то надёжно запрятанной правды, которая вдруг начала подниматься на поверхность.

И он снова кивнул. Почти незаметно, одним движением подбородка, но для меня этого было достаточно, чтобы понять всё.

Я протянул руку, взял его за плечо и крепко сжал, чувствуя под пальцами жёсткую ткань и твёрдую кость. Мы постояли так немного – два чужака в этом месте, связанные чем-то, что посильнее кнутов и цепей. А затем я чуть потянул его за собой.

– Пошли. Сообщим про него. И надо отдохнуть.

Я развернулся и повёл его в сторону ступеней, ведущих наверх, к жилым ярусам. Молчун последовал за мной, его ноги тяжело заскрипели по снегу.

А позади нас загоны окончательно просыпались. Драконы, отходя от транса моей вибрации, начинали подавать голоса. Они подвывали, глухо гудели, иногда с силой бились о клетки – кто хвостом, кто массивной головой. И над всем этим звериным хором, заполняя каждый кубический сантиметр холодного воздуха, звучала постоянная, никогда не прекращающаяся музыка цепей. Один из главных звуков этого мира.

Когда мы поднимались по ступеням, я почувствовал, как усталость наливается в ноги. Каждый шаг давался с трудом, но остановиться было нельзя – за спиной мерно шагал Молчун, а впереди, на широком уступе у перехода к казармам, уже вырисовывались знакомые фигуры.

Те самые арбалетчики, что страховали нас сверху, теперь стояли плотной группой рядом с Пепельником. Мы как раз проходили мимо, и я невольно сбавил ход. Железная Рука явно ждал нас. Он стоял, заложив руки за спину, подставив лицо падающему снегу и не глядел в нашу сторону. Белые хлопья таяли на его пепельных волосах, но он, казалось, этого не замечал.

Молчун бросил на меня быстрый и тревожный взгляд. Я понимал его – парень намеренно отдавал инициативу мне – не из трусости, а потому что сам до конца не понимал, какой именно процесс мы тут выстраиваем. Если честно, я и сам этого не понимал. Последние дни превратились в какую-то сюрреалистичную гонку по наитию. По-хорошему, мне стоило бы сесть и составить подробный план – на этого дракона, на следующего, расписать целую систему… Но я действовал по ситуации, как на реабилитации со сложным зверем, где учебники летят в костер после первого же рыка. Сроки давили так, как не давили никогда в моей прошлой жизни. И где-то глубоко внутри ворочалось холодное предчувствие: эта затея может грубо провалиться.

– Ну? Как успехи? – спросил Пепельник. Голос прозвучал сухо. – Удастся ли закончить всё к положенному сроку?

Он повернулся, и я увидел его красные, воспалённые глаза. Мужчина выжидал.

– Прогресс есть, вы и сами наверняка видели, – ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал от усталости. – Дракон погулял на длинной цепи, потом сам уснул на открытой площадке. Сейчас он заведен в клетку и спокоен. И еще… старый дрейк через две клетки слева от прохода умер. Только что.

– Хорошо. С ним мы разберемся. А тебе напомню, – Пепельник сделал шаг ко мне, и от него пахнуло горьким отваром и старой кожей. – Осталось четыре дня. К этому моменту дракон должен слушаться человека. Любого человека в нашем лагере. Он должен выполнять все базовые команды и не проявлять агрессии в сторону укротителей. Это будет сделано?

Он уставился на меня холодными глазами, явно ожидая полного и безоговорочного подчинения.

Я замолчал. Ну как я мог ответить «да» на сто процентов, когда речь шла о живом существе с характером размером с гору? В голове вдруг всплыли слова Трещины, которые я слышал ещё в бараках: червю даётся месяц, чтобы сломать виверну. На ломку дрейка кнутодержателям отводят недели, а то и месяцы. Так почему здесь такие дурацкие и нелогичные сроки? Мы же сами стреляем себе в ногу такими договорами с имперцами.

– Послушайте, – я выдохнул пар, глядя ему в лицо. – Я подумал вот о чём. Дело двигается, это правда. Но это новый процесс. И для меня, и для вас.

Пепельник заметно напрягся. Его челюсти сжались, но внешне он остался так же неподвижен.

– Возможно… возможно, времени понадобится больше, – осторожно продолжил я. – Может, пара недель на одного дракона. Может, чуть меньше. Я не знаю. Вы же сами видите – работа идёт в нужном направлении. Но выдать абсолютно послушного и при этом «не ломанного» зверя за семь дней… когда даже лучшие ваши люди с кнутом управляются за две-три недели… это…

– Ты сказал, что справишься, – перебил он меня, и голос стал ещё тише, почти превратившись в шипение. – С Грозовым ты справился быстрее. Каменный «лёг» под тебя ещё на арене. Ты явно знаешь и умеешь то, чего не умеет здесь никто. Имперцы увидели это и выставили заказ. Мы согласились. Ты согласился.

– У меня не то чтобы был большой выбор, – поправил его я, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

– И, тем не менее, сделка заключена, – отрезал Пепельник. – Через четыре дня будет смотр. Приедут люди с Трона. И ты должен будешь продемонстрировать всё. И не только ты. Я сам выйду к нему. Я лично проверю, как он будет слушать меня. Таков уговор с Грохотом.

Он замолчал, давая мне осознать тяжесть его слов. В загонах внизу лежал мертвый старик, а здесь, наверху, живые люди уже делили шкуру того, кто только-только начал мне доверять.

Арбалетчики в это время деловито вытаскивали болты из пазов, складывали их в кожаные чехлы и закидывали оружие за спины, украдкой бросая на меня взгляды. В глазах опасливое любопытство, с которым смотрят на человека, добровольно зашедшего в клетку к чуме. Они видели, что я сделал на площадке, слышали песню, и теперь в их грубых лицах читалось одно: «Парень, ты либо гений, либо покойник, и нам очень интересно, что из этого подтвердится первым».

– Что ж, – я медленно выдохнул, чувствуя, как холодный воздух обжигает горло. – Если вы считаете это разумным…

Пепельник даже не моргнул.

– Я не считаю это разумным, – отозвался он, в голосе прорезались ледяные нотки. – Я считаю это выгодным. Разум – штука гибкая, Падаль. Сегодня он говорит одно, завтра другое. А выгода – это то, что держит Клан на плаву. И я точно помню, как ты согласился на эти условия.

Я замолчал, чувствуя, как под рубахой ползёт холодный пот, который тут же начинает остывать. Мы стояли друг напротив друга на узком уступе, и за его плечом я видел бездну загонов, наполненную шорохами и лязгом.

– Можно узнать… – я запнулся, подбирая слова. В голове гудело, мысли ворочались медленно.

– Что? – Пепельник сделал едва заметный шаг мне навстречу. Руки всё так же заложены за спину, поза расслабленная.

– Чего вы хотите в итоге? – я поднял на него глаза. – Если всё получится. Если драконы начнут слушаться. Каждую неделю, один за другим. Без переломанных костей и выжженной воли. Что потом?

Пепельник прищурился, смотрел на меня так, будто я был новым видом ящера, которого он ещё не решил, в какую клетку засунуть.

– Что ты имеешь в виду?

– Если их можно будет усмирять вот так… тихо, – я кивнул вниз, в сторону клетки Уголька. – Значит, всё, что делается в Клане сейчас, потеряет смысл. Вся эта дрессура, Псари, Крючья, Ямы… вся философия Железной Узды. Зачем ломать то, что можно попросить?

Я смотрел на него долго. Его лицо оставалось непроницаемым – серая кожа, красные глаза, застывшая маска вежливого равнодушия. Но внутри, я был уверен, мужчина просчитывал варианты. Зоопсихолог во мне кричал, что я сейчас лезу в саму основу их «стайной» структуры, ставлю под сомнение авторитет вожаков.

– Путь Кнута, – наконец произнёс он так тихо, что я едва расслышал за воем ветра. – Путь Кнута будет нужен всегда. Покуда драконы сильнее нас физически. Покуда они способны стереть людей в пыль, стоит им только объединиться в единый кулак. Кнут никуда не уйдёт, Падаль. Он останется над всем этим, как строгий, но справедливый отец.

Пепельник на мгновение замолчал, и я увидел, как дёрнулась жилка у него на виске.

– А ты… ты будешь готовить людей. Тех, кто пойдёт твоим путём, но под моим надзором. И я буду первым, кто станет у тебя учиться. Я – Железная Рука Обучения, и я отвечаю за каждый вздох в этом лагере. Так что не забивай себе голову лишним. Мы найдём применение твоему «пониманию». Молчун – первый, кто приставлен к тебе. Он верен.

Пепельник бросил короткий, но пугающе жёсткий взгляд на Молчуна за моей спиной. Я услышал, как парень замялся, переступил с ноги на ногу, и снег под его сапогами жалобно хрустнул. В этот миг мой наставник, мастер, который десять лет шёл против системы, выглядел как послушный, запуганный дракон, на которого только что замахнулись плёткой.

Пепельник снова повернулся ко мне – лицо стало гладким и бесстрастным.

– А теперь иди. У тебя мало времени, и тратить его на философию – непозволительная роскошь. Следующая прогулка завтра. Надеюсь, к ней ты подготовишься лучше, чем сегодня. Ты выглядишь истощённым. Не подведи Грохота.

Он развернулся на каблуках, всем видом давая понять, что разговор окончен. Его плащ взметнулся, накрыв на мгновение перила, и он зашагал прочь в сопровождении арбалетчиков. Те, убирая болты в чехлы и закидывая оружие за спины, ещё раз украдкой глянули на меня. В их глазах была смесь суеверного страха и невольного уважения к «чудику», который заставил их сегодня опустить оружие.

Я остался стоять на ступенях. Снизу, из темноты, доносилась непрекращающаяся музыка цепей, а сверху, из казарм, долетал запах горелого жира и чей-то грубый хохот. Мир Клана возвращался в свою колею, и в этой колее мне было отведено очень мало места.

Мы шли по Среднему ярусу в полном молчании. Сил на разговоры не осталось, да и Молчун, по понятным причинам, не слишком стремился нарушать тишину. Я переставлял гудящие от усталости ноги, а перед глазами всё ещё стоял тот взгляд, который Пепельник бросил на парня перед уходом.

Это взгляд хозяина на породистого, но хорошо вышколенного пса. В нём читалось не просто превосходство, а какая-то ледяная уверенность в чужой покорности. Мол, ты можешь сколько угодно возиться со своими свитками и строить из себя мастера, но ты – мой инструмент. Одно неверное движение, одно лишнее слово или действие против системы – и ты знаешь, что последует за этим. И Молчун знал явно. Он шёл понуро, опустив голову, и в его сгорбленных плечах я видел тень того самого запуганного зверя, которого он так старательно пытался вылечить в других.

Мы свернули на наш узкий проулок. Здесь, в тени скальных выступов, ветер завывал тише, но мороз кусал злее. Глаза слипались, во рту стоял кислый привкус Горечи, который никогда не уходил. Я вспомнил, что дома, на каменном выступе, меня ждёт каша в горшке и кусок солонины. Удивительно, как быстро всё сводится к этим простым вещам. Ты можешь рассуждать о резонансе душ и судьбах цивилизации, но в конце дня ты просто хочешь тепла и чего-нибудь пожевать.

Когда мы дошли до двери его дома, Молчун уже взялся за железную ручку.

– Эй, Молчун, – позвал я.

Он обернулся. В мутном свете масляных фонарей, висевших на стенах соседних домов, его лицо казалось совсем серым.

– Ты это… не бери в голову, что я сегодня к тебе с расспросами лез, ладно? – я постарался, чтобы голос звучал мягко. – Устал просто, да и дрейк этот… вымотал он меня.

Молчун глядел на меня, не убирая руки с двери.

– Я примерно представляю, через что тебе пришлось тут пройти. И как непросто было вернуться туда, где тебя изувечили. Обещаю: больше допытываться не буду. Если сам не захочешь чем-то поделиться – я в душу лезть не стану.

Молчун замер на мгновение, кадык на изуродованном горле дернулся, а потом он улыбнулся. Это случалось у него так редко, что каждый раз я видел в этом маленькую победу. Улыбка вышла искренней и какой-то… беззащитной, что ли. Он коротко кивнул, и в этом жесте было больше благодарности, чем в любом «спасибо».

Я уже собрался идти к себе, но тут вспомнил о том, что давно не давало покоя. Информация. В этом мире она дороже мглокамня.

– Слушай, можно у тебя попросить кое-что? – я замялся, глядя на его дверь.

Парень вопросительно вскинул брови.

– У тебя там, внутри… я видел много свитков. Видимо, копии старых книг или чьи-то записи. Если это не будет наглостью с моей стороны – могу я взять что-нибудь почитать? О драконах, о Мгле… о том, что я сам не знаю.

Я сделал паузу, стараясь подобрать правильный тон.

– Понимаю, звучит странно. Я ведь племенной, сын всадника, вроде как должен всё это с молоком матери впитать. Но у нас ведь в племени как? Всё на словах, от отца к сыну, песни да сказки. А у тебя там вещи, которых я даже не видывал. Многие ведь имперские, верно? Другой взгляд, другие знания. Можно?

Молчун постоял секунду, переваривая просьбу – взгляд смягчился. Он снова улыбнулся – на этот раз чуть шире, открыл дверь и сделал приглашающий жест рукой в сторону нутра дома. Заходи, мол. Чего на морозе стоять.

Я благодарно кивнул и последовал за ним, вдыхая запах сушёных трав и старого пергамента, который тут же ударил в нос. Кажется, этот день обещал быть долгим, несмотря на всю усталость.

Внутри всё было как обычно – творческий беспорядок человека, который ищет ответы там, где другие видят лишь камни и мясо. На столе уже громоздились новые записи. В воздухе висел резкий, щиплющий ноздри аромат – Молчун явно экспериментировал с основой для «Горечи» и чем-то ещё. В пузатой стеклянной колбе переливалась густая, сине-чёрная жидкость.

Я осмотрел всё это с любопытством, которое не притупила даже смертельная усталость. В этом доме всегда чувствовалось биение живой мысли, чего в Клане днём с огнём не сыщешь. Подойдя к стеллажу, где в беспорядке были свалены свитки и пергаменты, я обернулся.

– Можно я посмотрю? Всё, что здесь есть? – спросил на всякий случай.

Молчун коротко кивнул, не отрываясь от стола, где он уже начал быстро что-то царапать пером на обрывке пергамента. Я принялся перебирать свитки.

В руки попадалось разное. Большинство записей касалось анатомии: подробные зарисовки строения крыла, схемы расположения сухожилий в хвосте, таблицы с описанием плотности чешуи разных видов. Похоже, Молчун годами собирал информацию по крупицам. В одном из свитков я наткнулся на подробнейшее описание внутреннего устройства стихийных желёз – автор, какой-то древний имперский натуралист, рассуждал о том, как драконы перерабатывают окружающий Резонанс в чистую стихию.

Трактат был переписан от руки и назывался «О Сродстве и Пламени». Там говорилось, что драконье тело – это живой алхимический горн. Зверь впитывает вибрации мира, «пережёвывает» их внутри себя и выпускает наружу как огонь или холод. И там же, на полях, была приписка, сделанная, видимо, очень давно: «Человеку сие не дано, ибо нет в нём сосуда для такой мощи. Мы лишь зеркала, что отражают свет, но не само Солнце».

Я отложил этот свиток в сторону – это стоило изучить подробнее. Следом попался пергамент о теории Пелены. Написанный архаичным, тяжёлым языком, описывал Мглу как «сонную болезнь земли», которая проникает в кровь человека и заменяет его волю своей. Автор предлагал методы защиты через осознанное дыхание – очень похоже на то, что я нащупал сам.

А в самом низу стопки я наткнулся на увесистую тетрадь, переплетённую в грубую кожу. Заголовок гласил: «Сказания о Погружённом Мире – Предел Асгар». Оказалось, это не просто география, а описание того самого материка, который когда-то занимал всё пространство под нами. Теперь от него остались лишь «острова» – наши горные вершины. Трактат описывал, какие города ушли в бездну первыми, а какие плато всё ещё могут хранить остатки древних знаний под толщей фиолетового тумана.

Я аккуратно сложил выбранные свитки в стопку. Мой взгляд невольно задержался на синей жидкости в колбе Молчуна. Интересно, как вся эта алхимия связана с Резонансом? Всадники ведь тоже используют мази, чтобы лучше чувствовать зверя через седло насколько я помнил разговоры слухи в наших бараках…

Повернулся к Молчуну, собираясь поблагодарить, но тот уже стоял передо мной. В руках небольшой листок пергамента, который он протягивал мне с каким-то особенным, торжественным выражением лица.

Я замер, глядя на этот обрезок бумаги. Руки были заняты свитками, поэтому Молчун просто выставил листок вперёд, поближе к моим глазам, поймав тусклый свет масляной лампы. Я вчитался в мелкий, но на удивление чёткий почерк.

«Я вижу, что ты делаешь, но мой разум не успевает за твоим, – гласила надпись. – Песня, жесты, тишина… Это работает, но я не понимаю как. Пепельник требует докладов. Клан хочет „Свод Правил“, методику, которую можно передать другим. Они давят на меня, Аррен. Я должен писать дневники, фиксировать каждый твой шаг, чтобы Псари могли повторить это. Но я не могу писать о том, чего не понимаю».

Я поднял на него взгляд, но Молчун уже перевернул листок. На обратной стороне дописано:

«У меня накопилось много вопросов. Слишком много. Сегодня ты отдыхай, но завтра, после прогулки, ты ответишь на них. На все. Это важно не только для меня – это важно для того, чтобы Руки не решили, что ты просто колдун, которого проще сжечь, чем слушать, особенно если в итоге ничего не получится сделать в срок. Подготовься».

От автора:

Подросток-калека в мире, где всем заправляет созданная богами Система. Клятва, за которую многие готовы убить. И способность менять саму суть вещей.

/reader/583693/5544808