Текст книги "Укротитель Драконов III (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Этот процесс стремительно и тихо менял его внутреннее состояние, и мне это очень не нравилось.

Глава 4

Бросил взгляд на Молчуна. Парень хмурился, глядя на дрейка, и по его лицу было видно, что опыт десяти лет подсказывает ему что-то нехорошее. Я снова перевёл глаза на Уголька. По-хорошему, его отсюда нужно было уводить, и уводить быстро. Проценты в системном окне росли слишком резко, и чем это могло закончиться, я не брался предсказывать.

Взгляд сам соскользнул на старика в клетке.

Тот едва приметно приподнял голову. Цепь коротко лязгнула о камень. Старый дрейк смотрел на Уголька, и в этом взгляде было что-то такое, что мне тяжело описать словами. Полная загнанность. Обречённость зверя, который уже всё для себя решил и просто ждёт, когда тело закончит за ним.

У меня в голове мелькнула простая, злая мысль. А зачем его вообще тут держат? Он же не товар. Его не продашь. Разве что на мясо молодым, если забить и пустить в корм. Зачем этот старик сейчас страдает, занимая клетку? Ради чего?

Бока Уголька заходили сильнее. Агрессия в окне подползла выше.

– Уголёк.

Зверь не отозвался.

– Уголёк. Эй.

Я хлопнул в ладоши. Громко, резко, так, чтобы выдернуть его из того, во что он сейчас погружался. Дрейк замер. А старик медленно, будто каждое движение стоило ему усилия, перевёл выцветшие глаза с сородича на меня.

Сердце у меня защемило. От этого прямого, ослабленного, затопленного тоской взгляда. За двадцать лет я видел такие глаза у зверей всего пару раз. И оба раза заканчивались одинаково.

Я в очередной раз бросил взгляд наверх. Две тёмные точки арбалетчиков, видные мне отсюда, сидели напряжённее прежнего. Всё это было нехорошо. Очень нехорошо.

Уголёк вдруг зашевелился. Начал приподниматься, расправляя массивное тело, а потом медленно развернулся ко мне. И я увидел его морду.

В ней была ярость. Не та вспышка раздражения, какая бывает у зверя, когда его трогают не вовремя. Другая. Гневное нахмуренное выражение, какое бывает у людей, когда их прорывает на мир или на кого-то конкретного. Его глаза смотрели прямо в мои, и в этом взгляде читался вопрос жёсткий и требовательный. Будто он спрашивал меня, что тут происходит и почему я, старший, не объясняю ему очевидного.

Бока вздымались всё сильнее. Внутри него что-то кипело.

– Уголёк, сюда.

Я отступил на несколько шагов в сторону, освобождая ему направление движения ко мне, подальше от клетки старика. Поднял руку и сделал тот самый подзывающий жест, к которому он уже привык.

Дрейк посмотрел на меня. Ноздри в прорезях намордника раздувались, выпуская короткие струйки пара. А потом он сделал шаг небольшой, но тяжёлый, громкий шаг в сторону. Вскинул огромную голову куда-то вверх, в серое небо, в сторону каменных уступов. Я не знал, видел ли он оттуда стрелков. Может, и нет, а может, видел.

И заорал.

Рёв ударил по ушам так, что на пару секунд оглушило. Низкий, раскатистый, полный ярости. Он кричал на все загоны разом, и загоны откликнулись. Разом, в унисон. Рёв, треск, визг, вой, клацанье зубов. Какофония из десятков глоток обрушилась на каменные стены и покатилась эхом. У меня волосы на загривке встали дыбом. Это не был обычный шум потревоженного питомника. Это было что-то другое. Перекличка. Звери говорили друг с другом, подключались один к одному через что-то, что я не слышал ушами, но чувствовал кожей.

Ситуация уходила из-под меня. Я не понимал, что делать.

Поднял руки, сделал жест привлечения внимания. Крикнул что было сил, резко и властно, вкладывая в голос всю мощь, какую мог наскрести:

– Ааат!

Дрейк даже не повёл мордой в мою сторону.

Я снова глянул на Молчуна. Парень побелел. Прижимал журнал к боку и смотрел на происходящее с неприкрытой тревогой. На уступах зашевелились стрелки, подняли арбалеты. Всё происходило быстро, слишком быстро.

Уголёк расправил крылья. Потряс ими так, будто сбрасывал с них пыль и грязь после долгой лёжки в клетке. Чешуя на лопатках заходила волнами. Шея выгнулась дугой. И он снова повернулся ко мне.

Я не понял, что это было. То ли наконец отозвался на мой окрик, то ли по какой-то своей внутренней причине.

Стоял перед ним, тяжело дыша, стараясь удержать лицо. Сохранить позу. Не показать, что внутри у меня всё скачет.

– Всё, Уголёк. Хватит. Всё нормально. Ты здесь. Они там. Да? Ты здесь, они там. А я здесь с тобой. Ты можешь ходить. Гулять. Всё нормально.

Говорил и слышал себя со стороны. Слова выходили жалкие. Без той твёрдости, что была ещё пять минут назад, когда я приказывал ему не взлетать. Зверь это чувствовал. Такие вещи они считывают первыми.

Я сделал к нему маленький шаг. Протянул руку. Просто чтобы восстановить контакт, вернуть ту ниточку, которая у нас была.

Уголёк огрызнулся коротко и зло, с лязгом челюстей в наморднике. Я замер с протянутой рукой. И на короткое мгновение в его тёмных глазах проскользнуло что-то похожее на сожаление. Будто он сам не хотел огрызаться на меня, но не сдержался. А потом сожаление схлынуло, и вернулась ярость. Для него сейчас было что-то важнее нашей с ним связи. Важнее всего, что мы построили за эти дни.

Я остановился. Выдохнул сквозь сжатые губы. Постарался вернуть себе контроль над собой. Ясность мыслям.

Воздух перед глазами дрогнул, собирая фиолетовое марево.

[СКАНИРОВАНИЕ]

[Анализ… анализ затруднён]

[Поведение субъекта выходит за типовые паттерны территориального дракона]

– Молчун. Уйди. Отсюда подальше, – бросил я, не оборачиваясь.

Голос вышел сдавленный, но видимо парень понял. За спиной заскрипел снег под сапогами. Молчун отступал, не делая резких движений, уходил в сторону, чтобы не маячить в поле зрения дрейка. Я его не видел, но знал, что он ушёл недалеко, прижался к стене или к валуну, откуда можно наблюдать.

Я остался один перед Угольком.

И тут меня пробило на гудение – то самое, низкое, горловое, которое я уже пробовал в клетке и которое ни разу меня не подводило. Древний приём племён.

Я набрал воздуха в грудь глубоко, к диафрагме, к рёбрам. И загудел.

Звук пошёл сам – низкий, вибрирующий, отдавался в костях, в грудине и позвоночнике. Казалось, даже в ступнях, через подошвы ботинок, в промёрзший камень. Я гудел не только для него. Для себя тоже. Зверь считывает состояние того, кто с ним в контакте, а моё состояние сейчас было никуда не годным. Руки дрожали. Сердце колотилось под самым горлом. И прежде чем успокаивать его, нужно унять в себе эту трясучку.

Я смотрел ему в глаза и гудел.

В клетках всё ещё шёл гомон. Но Уголёк на секунду сфокусировался на мне. На звуке. Или на чём-то, что за этим звуком стояло. Ярость в его морде не ушла, но притухла, отступила на шаг. Дракон замер.

Так мы и стояли. Он передо мной. Я перед ним. Я забирал воздух снова и снова, поглубже, чтобы тянуть эту ноту без перерывов. Вдох, и опять низкое вибрирующее гудение из груди. Вдох, и опять.

Уголёк молчал. А потом из его глотки пошёл ответный звук – очень низкий, протяжный и тоскливый. Будто кто-то тянет одну длинную ноту из самого нутра, и в этой ноте вся тяжесть, которую зверь носит.

Я медленно опустился на землю не сводя с него глаз – сел прямо в снег. Холод тут же прошёл через штаны, ожёг зад, пополз выше. Я не обратил внимания. Сейчас это неважно. Только дракон. Только я. Только вот эта вибрация между нами.

И одна мысль, которую я пытался удержать в голове цельной, не рассыпая её по мелочам. Я тебя понимаю. Мне тоже больно это видеть, очень больно, но сейчас ничего нельзя сделать и ничего не изменить. Просто так есть.

Я не знал, можно ли так передавать мысли по той тоненькой ниточке, которую Система обозначила цифрой тринадцать, а теперь, кажется, уже восемнадцать. Нить была. Я её чувствовал. Может, по ней и правда пройдёт. Может, нет. Я продолжал гудеть и держать эту мысль в уме, как держат свечу в сложенных ладонях, чтобы не задуло.

Уголёк чуть склонил голову набок. Потоптался тяжело на месте, когти скребнули по камню. А потом начал укладываться. Медленно, грузно, подбирая под себя передние лапы. Опустился на снег брюхом. Голова легла на вытянутые лапы.

Краем глаза я заметил движение в клетке.

Старый дрейк еле-еле приподнял голову. Потом чуть подполз вперёд, ближе к прутьям. Улёгся там, упёрся мордой в железо. Видимо тоже слушал эту вибрацию, которая лилась у меня из груди. Может, в его голове она отзывалась чем-то, чего он сам уже давно не слышал.

Я пел.

И пока пел, перед глазами стало что-то проступать, как будто воображение подключилось к процессу помимо моей воли и начало подсовывать картинки.

Каменные пики. Очень высоко, выше, чем я когда-либо забирался в прошлой жизни. Небо над ними чистое, ясное, без облаков, с тем особенным синим цветом, который бывает только на самой высоте. И в небе драконы. Много. Они кружили в восходящих потоках, свободно, широко, раскинув крылья на всю ширь. Не привязанные ни к чему и ни к кому. Просто летали.

И на одном из них я увидел всадника.

Всадник был, кажется, я. В теле Аррена, с его лицом, его руками на чешуе. Не в серой рубахе Червя, а в какой-то другой одежде, которую я разглядеть не успел.

И голос старческий, глубокий и низкий. Голос, которого я никогда не слышал, но который память носителя узнала сразу. Я увидел лицо. Широкое, в седой бороде с вплетёнными чешуйками, в сетке морщин и шрамов. Дед. Гром-Дед.

Он говорил тихо и ровно, как говорят, когда сказать нужно.

– Аррен. Дракон и человек едины. Но не каждому дано найти в себе эту связь. Люди слабы. И глупы. Если яйцо не ответило тебе трижды, значит, в этой жизни ты уже не станешь с драконом одним целым. Не станешь. Смирись с этим, внук. Теперь твоя цель в другом. Найди себя в этом мире. Кто ты такой без племени и без дракона. Кто ты такой, когда вокруг люди, которых ты презирал от рождения. Кто ты такой, когда дракон в тебе спит.

Я не понимал, откуда эти слова. Может, это память носителя, всплывшая именно сейчас, вытащенная на поверхность вибрацией из груди и тем, что билось между мной и драконом. Может, Гром-Дед и вправду говорил это Аррену тогда, после третьего отказа. После того, как яйцо молча отвернулось от протянутых ладоней подростка. Всё было слишком настоящим. Запах бороды, тяжесть руки на плече, то, как стариковский голос оседал в груди и отзывался там, где обычно отзывается только боль.

Дракон в тебе спит. В этой жизни ты уже не станешь с драконом единым целым.

Мальчик и не стал.

Подумал о нём только сейчас, по-настоящему. Где он? Что с ним случилось? Умер в тот момент, когда я въехал в его тело? Или душа его теперь где-то ещё, в другом теле, в другом месте, рождается заново? Я не знал. Я только знал, что я здесь, и я не он. А там, высоко, в ясном синем небе над каменными пиками, на драконьей спине, в распахнутом на груди плаще, был я.

Тело повело меня вниз само.

Я не принимал решения лечь. Просто руки подогнулись, спина завалилась, и я опрокинулся назад, в снег. Затылок ударился о что-то твёрдое, но не больно, снег успел смягчить. Я смотрел вверх на серое, низкое небо Клана Железной Узды. С него медленно падали крупные хлопья. Редкие, очень редкие, по одной снежинке на взгляд, и они плыли ко мне так неторопливо, что можно было рассмотреть каждую. Мне они казались то отдельными маленькими мирами, то драконами, спускающимися ко мне сверху по одному, чтобы поглядеть на человека, лежащего на спине и гудящего в небо.

Я забыл про Уголька. Забыл про старика в клетке. Забыл про стрелков на уступах, про Молчуна и про всё.

Слышал только свой голос. Он звучал всё громче, всё полнее, и казалось, заполнил собой весь этот каменный мешок между скал, от пола загона до самого неба. Я не узнавал его. Это был мой голос и не мой одновременно.

А потом я остановился и просто замолчал.

Стало очень тихо. Так тихо здесь не было давно. Драконы в клетках молчали. Виверны не клацали зубами. Старик не шевелился. Уголёк лежал в трёх шагах и не издавал ни звука. Ветер, и тот, кажется, притих на минуту, не гонял снег над ярусом.

Я повернул голову.

Уголёк спал крепко и по-настоящему глубоко. Бурые бока мерно поднимались и опускались. Огромная морда лежала на вытянутых лапах, ноздри в прорезях намордника тихо выдыхали пар. Спал, как маленький дракончик, недавно вылупившийся из яйца и уставший от первого дня в мире. Так спят только звери, которые уверены, что никто их сейчас не тронет.

Я перевёл взгляд на старика в клетке.

А тот смотрел на меня.

Глаза у него были не звериные. Ну то есть звериные, конечно, выцветшие, мутные, обведённые старческой сухой кожей. Но в них было что-то, чего я не умел описать. Человеческая мудрость. Та, что приходит к старикам, оказавшимся там, где оказываться не хотелось, и доживающим свой срок с принятием, без ярости и надежды. Дракон смотрел на меня так, как смотрел бы старый человек, которого чужие руки занесли сюда умирать.

И ещё в этих глазах была благодарность.

Будто я песней напомнил ему о чём-то, что он давно потерял. Что-то из своего детства, когда он был ещё юн, и небо было большим, и крылья целыми, и никто не знал, что такое короткая цепь.

Старик издал тихий рык. Очень тихий, едва слышный, на выдохе. Но он явно хотел мне им что-то сказать. Я не понял что, но принял.

Затем посмотрел наверх.

Стрелки сидели на своих местах, но по-другому. Арбалеты опустили, держали на коленях, не наставленными. Одна из фигур, похоже, даже чуть отвела плечи назад, расслабилась. Я не видел лиц отсюда, слишком далеко, но позы читались.

Выше, на следующем уступе, стоял Пепельник. Руки сложены на груди, плащ чуть шевелится на ветру. Смотрел прямо на меня и не двигался. Не знаю, сколько он так простоял, но чувствовалось, что долго.

И ещё выше, на самой верхней ступени, там, где начиналась территория Среднего лагеря, стоял Грохот. Сутулый гигант, руки за спиной, бритая голова с ожоговым шрамом. Стоял долго. Просто смотрел вниз, на меня, лежащего в снегу рядом со спящим диким дрейком. Потом медленно развернулся и зашагал прочь. Я не успел разглядеть выражение лица. Если у него вообще было выражение.

Я глубоко выдохнул.

Выдох пошёл со звуком, долгий, низкий, как остаточное эхо того гудения, что я только что из себя вытаскивал. Пар клубом поднялся вверх, и несколько снежинок, летевших мне на лицо, растаяли в нём, не долетев до щеки.

Рядом хрустнул снег.

Я повернул голову в другую сторону.

Молчун стоял в двух шагах от меня. Руки опущены вдоль тела, журнал зажат под мышкой. Смотрел на меня с таким выражением, которого я у него раньше не видел – с тем самым изумлением, которое бывает у человека, десять лет искавшего одну вещь и вдруг увидевшего её лежащей прямо на снегу, в двух шагах от него.

Потом парень медленно, неловко, как-то по-стариковски, опустился на корточки. А затем и вовсе сел в снег рядом со мной на мёрзлую подстилку.

Просто сидел. И я не знал, думал ли он сейчас о чём-то. Скорее всего, нет. Скорее всего, вообще ни о чём.

Драконы вокруг действительно успокоились. Все. По всему ярусу. То ли я пел слишком громко, и звук прошёл по клеткам, то ли дело было в чём-то другом, чего я не понимал. Просто тихо. Ветер снова погнал снег над уступами, но в самих загонах стояло то особенное молчание, какое бывает в хлеву ночью, когда скотина спит.

Я медленно сел. Снег обсыпался с плеч и рукавов. Зад уже не чувствовал холода, просто онемел. Молчун сидел рядом, не шевелясь. Я смотрел на Уголька. Бока каменного дрейка ходили ровно, туда-сюда, медленно. Дыхание спокойное, глубокое, как у человека в середине долгого сна.

– Обошлось, – сказал я тихо.

Молчун кивнул в подтверждение.

Я посмотрел на него. Он тут же отвёл глаза, спрятал взгляд куда-то в сторону снега под сапогами. Я нахмурился, не поняв, но разбираться сейчас не стал. Повернулся обратно к дрейку.

Завести его в клетку оказалось легче, чем я боялся. Уголёк был в том самом послушном полутрансе, в который его загнала драконья песнь. Я поднялся, отряхнул штаны, подошёл к нему. Положил ладонь на тёплую шею. Он чуть приоткрыл глаз, посмотрел на меня, и в этом взгляде уже не было той ярости, только усталость.

Я медленно повёл его обратно. Просто шёл впереди, держа руку на шее, и негромко подгуживал в такт шагам. Дрейк шёл за мной сам. Тяжёлые лапы ставил аккуратно, не торопясь.

У клетки остановился. Посмотрел на открытый проём. Было видно, как в бронированной голове что-то прокручивается. Он понимал, куда надо зайти. Сам понимал. Потом опустил морду и коснулся тёплым лбом моего лба. Прямо поверх шапки подтаявшего снега на моих волосах.

Воздух перед глазами задрожал.

[СКАНИРОВАНИЕ – АНАЛИЗ СОСТОЯНИЯ НОСИТЕЛЯ]

[Зафиксировано: Интуитивно достигнутое состояние направленной ментальной трансляции]

[Навык «Трансляция мысли через Резонанс» – разблокирован на 5%]

[Принцип: Ментальная нить Связи (Искра 18%) выступает проводником для направленной когнитивной конструкции. При достаточной концентрации носителя одна цельная мысль (не образ, не эмоция, не слово) способна пройти по нити к сознанию связанного субъекта.]

[Механика: В рамках данного мира постулируется наличие общего подсознательного поля всех живых существ. Нить Связи выступает каналом доступа к этому полю в точке пересечения с сознанием конкретного субъекта.]

[Усиление: Низкочастотная горловая вибрация («драконья песнь») синхронизирует ритмы носителя и субъекта, снижает барьеры восприятия, повышает пропускную способность нити.]

[Рекомендация по практике: Удерживать одну цельную мысль всем существом, не распыляясь на образы. Сопровождать вибрацией. Повторять регулярно. Навык развивается через постоянное использование.]

[Ограничение: Обратный канал (приём мыслей субъекта) не активирован. Требуется Связь от 40%.]

Пока я дочитывал, Уголёк уже сделал шаг. Потом ещё один. Протиснулся в проём клетки, подогнул крылья, прошёл внутрь. Устроился у дальней стены, подогнув лапы, положив на них морду. Глаза закрылись почти сразу.

– Уголёк, – сказал я, зайдя внутрь следом.

Сам не знал, что хотел сказать. Просто позвал. Он приоткрыл один глаз, коротко посмотрел и снова закрыл.

Я стоял над ним и думал об одной штуке. Восемнадцать процентов. Искра, которая не просто загорелась, а уже гудит под рёбрами так, что различима без всякой Системы. Я слишком сближаюсь. Это простая мысль, но от неё становилось тяжело в груди.

Если я буду работать с каждым драконом вот так, я с каждым буду устанавливать зачатки связи. А потом этих драконов будут забирать. Имперцы, караванщики, кто угодно. Один в неделю, по контракту. И каждый уйдёт, унося с собой кусок этой нити, а у меня внутри останется место, где она оборвалась.

На земле, в реабилитации, было проще. Зоопсихология, как я её всегда понимал, это ремесло. Вроде работы врача. Ты принимаешь зверя, помогаешь ему прийти в себя, подготавливаешь к новому дому или к выпуску. И отпускаешь. Связь есть, доверие есть, но это рабочая связь, профессиональная. Ты понимаешь её границы с первой минуты. Я двадцать лет работал в этих границах и умел их держать.

А здесь было по-другому.

Здесь не про помог и отпустил. Здесь про стал другом. Про что-то большее, чему у меня пока не было названия. На земле я мог бы подобрать что-то похожее. Ближайшее, наверное, любовь, только в другом смысле, не в человеческом. Что-то, что включается само, независимо от того, хочешь ты этого или не хочешь. Ощущение внутри, чёткое, опознаваемое, живущее своей жизнью.

Новое это для меня чувство. Я с ним ещё не разобрался.

Я перевесил длинную цепь обратно на кольцо. Снял её с ошейника, пристегнул короткую, клеточную. Ключ провернулся в замке тихо, без скрипа. Я вышел, прикрыл дверцу, закрыл на ключ снаружи. Подержал ладонь на холодном железе секунду. Потом развернулся.

Молчун стоял в паре шагов и ждал. Я протянул ему связку ключей. Парень принял, повесил на пояс.

– Думаю, на сегодня достаточно, – сказал я тихо.

Двинулся мимо него по проходу. Прошёл шагов пять, остановился и обернулся.

– Молчун. Я очень устал. Пойду прилягу.

Только сейчас, когда сказал это вслух, я и понял, как меня вымотало. Тело валилось. Ноги были чужие и ватные. Глаза слипались. Словно я не отработал со зверем, а сутки без сна таскал камни.

Молчун кивнул. Опустил голову, будто хотел согласиться и отпустить. Потом что-то вспомнил, вскинул глаза снова. Поднял руку, показал на меня, потом на себя, потом сложил ладони вместе и раскрыл, будто открывая свиток. Затем показал на свой рот и постучал пальцем по виску. Я понял без труда. Я зайду к тебе, когда ты дойдёшь до дома. Надо поговорить.

У парня, похоже, накопилось вопросов. После того, что он сейчас видел, они и не могли не накопиться.

Я устало кивнул.

– Хорошо, Молчун. Конечно. Заходи.

Развернулся и пошёл по проходу мимо ряда клеток. Мимо виверн, которые тихо сидели на полу и провожали меня взглядами, не издавая ни звука. Мимо клетки старика.

И тут что-то меня остановило.

Не сразу понял, что именно. Просто ноги встали сами. Зацепился взгляд. Старый дрейк лежал в той же позе, в какой я его оставил. Голова у прутьев, глаза закрыты. Абсолютно молча.

Я стоял и смотрел минуту, может, чуть дольше. Бока не ходили. Пара у ноздрей не было. Снежинки, упавшие ему на морду, не таяли.

Воздух перед глазами подёрнулся знакомой фиолетовой рябью. Система выдала то, что я и без неё уже понял.

[СКАНИРОВАНИЕ]

[Субъект: Дрейк – вид не идентифицирован (значительное истощение, старческие изменения)]

[Физическое состояние: остановка сердечной деятельности. Дыхание отсутствует. Температура тела: падение]

[Статус: МЁРТВ]

[Ориентировочное время смерти: 2–4 минуты назад]