Текст книги "Укротитель Драконов III (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

– Ладно. Я тебе всё сказал. Бывай.

Постоял ещё секунду, будто хотел что-то добавить, потом коротко кивнул и пошёл к своим, в сторону казарм.

Я бросил взгляд на Молчуна. Тот стоял у поворота, смотрел на нас. Лицо у него было напряжённое, брови сдвинуты, губы в одну тонкую линию. Молчун проводил Гарь взглядом, дождался, пока тот скроется за углом, и двинулся ко мне.

Глава 10

Молчун подошёл неторопливо, как всегда. Остановился рядом, глянул в сторону, куда ушёл Гарь, и вопросительно кивнул. Брови чуть приподняты, губы сжаты. Мол, чего хотел?

– Да ничего особенного, – я махнул рукой. – Знакомый по бараку. Первый раз поговорили с тех пор, как он серьгу получил, а я к тебе перешёл. Поздоровались.

Молчун кивнул, но взгляд задержался на мне чуть дольше, чем нужно. Проверял. Я это заметил и ничего не стал добавлять. Пусть думает что хочет.

С Молчуном вообще нужно держать ухо востро. Я ему доверял, да. Он спас мне жизнь в Яме, показал свой журнал, пустил в дом. Но доверие в Клане штука хрупкая, а Молчун жил здесь десять лет. Десять лет без права голоса, на птичьих правах между Руками и загонами. Человек с таким стажем мог быть настолько сломлен изнутри, что сам этого не замечал. Не предаст сознательно, нет. Просто однажды, когда придётся выбирать между мной и Кланом, выберет привычное. Потому что привычное безопасно. Потому что десять лет учили именно этому.

Я не мог себе позволить зависеть от одного человека. Ни от Молчуна, ни от Тилы, ни от Тени. Нужна своя опора. Уголёк. Сухарь. Связь. Круги закалки. Всё то, что принадлежит мне и что никто не отнимет, потому что оно внутри.

Хотя, конечно, без людей далеко не уедешь. Один в поле не воин, тем более в горах над бездной. Была ещё мысль, совсем сырая, на уровне ощущения: может, драконы и станут моей командой. Когда-нибудь. Стая, где я вожак, а они, стая, но это было настолько далеко и туманно, что думать об этом всерьёз казалось глупостью. Сначала выжить. Потом мечтать.

– Пойдём к загонам, – сказал Молчуну. – До прогулки ещё два часа, хочу посмотреть, как он сегодня.

Молчун кивнул, сунул руки в рукава и двинулся рядом. Мы пошли вниз по ступеням, мимо кожевенного навеса, мимо колодца, мимо кузни. Снег поскрипывал под ногами. Мороз щипал за уши, но в груди после утренней Горечи стоял привычный тяжёлый жар, и холод не забирался глубже кожи.

По дороге прокручивал в голове план.

Три дня. А мне нужно показать результат, но показать его так, чтобы не показать всё. Если Уголёк на смотре выполнит каждую команду идеально, его упакуют и увезут на следующее утро. Связь на восемнадцати процентах оборвётся, и всё, что мы построили, рассыплется.

Первый вариант. Показать базу. Дрейк подпускает, принимает еду, ложится. Но делает это медленно, с паузами, как бы нехотя. Имперцы видят прогресс, видят, что метод работает, но понимают, что зверь ещё сырой. Я говорю: дайте ещё пять дней, получите дракона, который будет слушаться любого, а не только меня. Это аргумент, который они должны купить, потому что дракон, привязанный к одному человеку, для армии бесполезен.

Проблема: Пепельник может не согласиться. Ему нужен товар сейчас, а не через неделю.

Второй вариант. Показать много, но сорвать финал. Уголёк выполняет всё, а потом, допустим, реагирует на запах или звук стрелков на уступах. Рычит, отказывается ложиться. Я развожу руками: видите, при чужих людях ещё не работает. Нужно время на социализацию.

Проблема: Игла может использовать это как доказательство, что мой метод даёт нестабильного зверя. И будет формально права.

Третий вариант. Самый рискованный, но, может, самый верный. Привести на площадку Пепельника заранее. До смотра. Пусть он сам увидит, как я работаю с Угольком. Пусть дрейк привыкнет к ещё одному человеку. Если Уголёк примет Пепельника хотя бы на уровне «не рычит, терпит», это покажет масштабируемость метода. А масштабируемость для имперцев дороже, чем один готовый зверь.

Но форсировать нельзя. Уголёк принял Молчуна, и то через меня, через жест на загривке и мою вокализацию. Если я притащу Пепельника без подготовки, зверь может откатиться на неделю назад.

Значит, порядок такой. Сегодня на прогулке закрепить Молчуна. Пусть он не просто стоит в стороне, а подойдёт ближе. Сперва я отработаю команды какие-то базовые. Затем пусть Молчун попробует сам дать команду, простую, на уровне «стой». Я буду рядом, буду страховать вокализацией. Если пройдёт гладко, позову Пепельника на наблюдение. Пусть Уголёк учует чужой запах, привыкнет. А на следующий день, если всё сложится, Пепельник спустится вниз.

Может сработать. Может нет. Но это лучшее, что я мог придумать на ходу, спускаясь по обледеневшим ступеням к загонам, где в клетке ждал мой зверь.

Уголька я услышал ещё до того, как мы свернули к его ряду.

Низкий, утробный стон шёл откуда-то изнутри, будто зверь не на кого-то рычал, а сам с собой разговаривал, и разговор этот был ему неприятен. Я ускорил шаг. Молчун пошёл следом, не отставая.

В клетке дрейк метался – ходил из угла в угол, разворачивался резко, бил хвостом по каменной стене. Голова низко опущена, глаза бегают. Так кошки ходят, когда не могут найти место. Так ходит зверь, который чует беду и не понимает, откуда она идёт.

Я остановился у решётки. Молчун встал на полшага позади.

[СКАНИРОВАНИЕ: Уголёк, каменный дрейк]

[Тревожность: 64% ↑↑]

[Агрессия (подавленная): 47%]

[Дезориентация: 38%]

[Готовность к контакту: 31% ↓↓]

[Гормональный фон: повышенный кортизол]

[Качество сна (последние 8 ч): 12%]

[Паттерн поведения: нетипичный, требуется диагностика]

Параметры были новые. Гормонального фона раньше не было, и качества сна тоже. Видимо, Система подтягивалась за мной, росла вместе с кругом. Хорошо. Только радости от этого сейчас не было никакой, потому что цифры рисовали картину, от которой хотелось сплюнуть.

– Уголёк, – сказал я негромко. – Уголёк.

Хлопнул в ладоши один раз. Сухо, коротко.

Дрейк остановился. Голова повернулась ко мне, но с задержкой. Издал короткое мычание. Взгляд скользнул по лицу, потом ушёл в сторону, потом опять вернулся. Будто меня узнавал не с первого раза.

Я смотрел на него и видел не своего зверя. То есть моего, конечно, но не такого, каким я его оставил вчера. Что-то с ним было.

Отвернулся, выдохнул сквозь зубы.

– Это что такое, – сказал тихо, скорее себе. Потом повернулся к Молчуну. – Слушай. Тут ночью что было? Ты знаешь? Слышал что-нибудь?

Молчун пожал плечами, развёл ладони. Лицо растерянное, брови сдвинуты. Покачал головой.

– Ясно.

Постоял, подумал. Никаких ран, никаких следов. Зверь физически целый. Но что-то с ним делали ночью, или рядом с ним, или над ним. Без следов – шумом или запахом.

[ЗАПРОС: подробная диагностика, поиск причин аномального поведения]

[Видимых повреждений нет]

[Признаки лишения сна: подтверждено]

[Поведенческий паттерн: соответствует «затравленности» – состоянию хронического стрессового воздействия без возможности избежать источник]

[Вероятная причина: длительное психологическое давление в течение последних 6–10 часов]

Затравленность. Значит, не ошибся. Значит, всё-таки было.

Игле формально запретили приближаться. Хорошо. Но Игле не запретили говорить со своими Псарями. Не запретили намекать. Не запретили посылать молодых, начищенных, с серьгами, тех самых, что ходят за ней следом, делать что-то рядом с клеткой. Шуметь. Бить кнутом по соседней решётке всю ночь. Загонять туда чужих зверей. Кричать. Что угодно, лишь бы Уголёк не мог уснуть и не мог понять, откуда идёт давление.

Чёрт знает что. Каждый раз, как только начинает получаться, что-то лезет поперёк. То Игла сама, то её тень через других, то сроки, то имперцы. Будто весь Клан устроен так, чтобы любая попытка работать иначе захлёбывалась в собственной же грязи.

Я подошёл к Молчуну вплотную, чтобы говорить тихо.

– Слушай. Ничего мы сегодня не сделаем. То, что планировал, всё, забудь. Ей запретили сюда ходить, ну и что. У неё руки длинные. Она через своих работает, и работает, видать, всю ночь. Зверя продержали без сна, надавили чем-то, я не знаю чем, может шумом, может запахом, может ещё как. Сейчас он не работоспособный. Весь день у нас уйдёт только на то, чтобы вернуть его в норму. И то не факт, что вернём.

Молчун слушал, опустив голову. Потом поднял глаза. Жестом провёл по горлу, развёл руками. Сказать нечего. Видимо понимал, что я прав, и понимал, что сделать ничего не может. Доносить второй раз? На кого? На Псарей, которые ночью громко работали?

Я выдохнул. Раздражение сидело в груди комом, и нужно его пропустить через себя, не давая прирасти.

Ладно. Они будут гадить. Это данность. Как Мгла. Как мороз. Как то, что у меня три дня и зверь, которого ночью ломали без следов.

Значит, что.

Молчун развёл руки в стороны. Лицо у него было такое же растерянное, как и у меня, только говорить он не мог, и оттого казалось, будто спрашивает молча: ну и что теперь.

Я повернулся к клетке.

Уголёк уже лежал. Похоже, наше присутствие его немного успокоило, но не до конца. Голова опущена на лапы, бок ходит часто, слишком часто для лежащего зверя. Глаза смотрят на меня, и в них стоит что-то тяжёлое и тёмное. Затравленный взгляд. Так смотрит собака, которую били ночью, а утром не понимает, кто пришёл, друг или ещё один с палкой.

Я просунул руку между прутьев так, чтобы он видел.

– Привет, Уголёк, – сказал тихо. – Несладко тебе тут, я вижу. Знаю.

Глянул через плечо. Молчун стоял шагах в шести, у соседнего ряда, разглядывал что-то в дальней клетке. Услышать с такого расстояния, да ещё с моим тихим голосом, не мог.

Я наклонился ближе.

– Я тут тоже не просто так хожу. Понимаешь? У меня свой план. Если всё сложится, а оно вряд ли сложится так гладко, как хотелось бы, но я сделаю всё, что от меня зависит, тогда у нас с тобой может получиться. Связаться. Стать одним, если так можно сказать. Целым.

Дрейк смотрел.

Я начал гудеть. Тихо, в нос, на низкой ноте, той самой, что выходила из груди, а не из горла. Глаза прикрыл. Рука осталась в проёме между прутьев.

И почувствовал нить.

Не рукой, не кожей. Чем-то под рёбрами. Тонкая, как паутина, и такая же ломкая. Она тянулась от меня к нему и обрывалась где-то на середине, не доходила. Тело не пускало. Восемнадцать процентов, потолок первого круга. Я знал это умом, а сейчас узнал телом. Будто пытаешься протянуть верёвку через слишком узкую щель, и верёвка не лезет, вся не лезет.

Уголёк издал низкий рык похожий на тоску

[РЕЗОНАНСНОЕ СЧИТЫВАНИЕ – АКТИВНО]

[Эмоциональный фон субъекта транслируется напрямую]

[Восприятие: тяжесть в груди, ощущение замкнутости, желание движения, недосып, тревога без источника]

Я ощутил это в себе. Будто меня самого продержали ночь без сна, под чужими голосами, с запахом, от которого хочется бежать, но бежать некуда. На секунду стало по-настоящему плохо, давило под ложечкой, и захотелось встать и уйти.

Не уйти. Я здесь.

Сосредоточился на одной мысли. Свернул её, как сворачивают шерстяную нитку в комок. Без слов почти и образов – просто намерение.

«Я тебя не брошу. Мы найдём связь.»

Послал по нити.

Открыл глаза.

Уголёк смотрел на меня так, будто впервые. Зрачок сузился, голова чуть приподнялась с лап. Смотрел внимательно, цепко, проверяя. Так смотрят на человека, которого знают, но хотят убедиться, что это всё ещё он, а не кто-то под его кожей.

Я повторил. Тихо изнутри.

«Я тебя не брошу.»

Дрейк дёрнулся всем телом. Будто внутри него что-то возразило, не приняло, попыталось оттолкнуть. А потом он медленно опустил голову обратно на лапы и выдохнул. Длинный, дрожащий выдох. Бок перестал ходить так часто.

[Тревожность: 58% ↓]

[Готовность к контакту: 36% ↑]

[Прогресс незначительный, но положительный]

Я убрал руку. Постоял ещё с полминуты, глядя на него. Потом отошёл от клетки.

Молчун обернулся, поднял брови. Как он, спрашивал взгляд.

– Плохо ему, – сказал я. – Совсем плохо. Ночью с ним что-то делали, я тебе говорил. Он не отдыхал, его держали в напряжении, и сейчас он там, в клетке, как загнанный. Я ведь запретил, понимаешь? Я просил конкретно. И что? Ей запретили подходить. Запретили. А она работает через своих. И никто палец о палец не ударил, чтобы её остановить по-настоящему.

Говорил тихо, но в голосе уже стояло что-то жёсткое, и я слышал это сам. Замолчал. Потёр переносицу.

– Я не волшебник, – сказал спокойнее. – Невозможное в невозможных условиях не делается. Что бы я сейчас ни попробовал, всё пойдёт не так, потому что зверь не в себе.

Молчун стоял молча. Слушал. Лицо у него было виноватое, хоть и виноват он не был ни в чём.

Я отвернулся, посмотрел в потолок над клетками. Где-то наверху, на Среднем ярусе, ходила сейчас Игла со своими начищенными мальчиками. Может, пила утренний отвар. Может, смеялась. Я представил её жёлтые водянистые глаза и шипение в углах рта, и внутри что-то дёрнулось зло.

Дыхание. Вдох. Задержка. Выдох.

«Я здесь».

Не там, наверху, не у её двери с заточкой в руке. Здесь. В загонах. У клетки своего зверя.

Мысли шли быстро, одна за другой, и почти все были плохие. На грани полезла совсем уж безумная: а что, если сегодня на прогулке не пристёгивать длинную цепь. Просто открыть клетку и пусть выходит так. Пусть будет как будет. И дальше что? Залезть на шею и взлететь? Стрелки на уступах снимут его в три счёта, у них сонные стрелы, у них приказ. Да и летать я не умею. Без седла, без упряжи, без понятия, как зверь слушается всадника в воздухе. Я свалюсь через десять секунд. Уголёк улетит один, раненый, в Мглу, и там его сожрут или он сам сорвётся. Глупость. Чистая глупость от отчаяния.

– Так, ладно, – сказал вслух жёстко сам себе.

Вдох. Задержка. Выдох. Я здесь, в этих загонах, и думать буду о том, что можно сделать сейчас, а не о побегах в небо.

Повернулся к Молчуну.

– Дай мне ключ. От клетки.

Он нахмурился. Жестом показал: что? зачем? Брови поползли вверх, рука легла на пояс, где висела связка.

– Я хочу к нему, – сказал я. – Внутрь. До прогулки ещё больше часа. Просто посижу рядом. Это единственный способ его сейчас успокоить, понимаешь? Через присутствие. Чтобы он понял, что свои здесь, что не все против него.

Молчун покачал головой опасливо. Показал на горло, потом на клетку, потом провёл ребром ладони по запястью. Опасно, мол.

– Слушай. Если я сейчас не сяду к нему, дальше будет только хуже. Завтра он не подпустит уже никого, и послезавтра, и я не успею к смотру. Ты понимаешь, что это значит? Не только для меня. Для тебя тоже. Ты со мной работаешь, на тебя смотрят. Если я провалюсь, спросят с обоих. Дракона надо вытаскивать сейчас. Я исправляю то, что наделали наверху. Ты это видишь не хуже меня.

Он смотрел на меня долго. Я, видимо, говорил так, как раньше при нём не говорил. Без оглядки и пауз. Просто как есть.

Потом снял с пояса связку, отделил один ключ. От клетки. От ошейника не дал. И правильно сделал, я бы и сам на его месте не дал.

Я взял, кивнул. Подошёл к двери клетки.

Замок щёлкнул тяжело. Петли скрипнули. Уголёк поднял голову.

Я зашёл внутрь и сразу присел у самой решётки, у входа, чтобы не приближаться к нему резко. Сел на холодный камень, скрестив ноги. Просто сидел.

Дрейк смотрел. Не двигался. Бок ходил часто, ноздри подрагивали. Усталый, с провалившимися глазами, с чешуёй, потерявшей вчерашний блеск. Истощённый. Кончик хвоста еле заметно подрагивал, будто он пытался себя успокоить и не мог.

Минуту мы сидели так. Потом он чуть подвинулся на полкорпуса. Ближе ко мне.

– Молчун, – сказал я через плечо, не оборачиваясь резко. – Принеси мяса. Побольше. Свежего, если есть. Накормить надо.

Услышал, как он отошёл. Шаги стихли в проходе.

Я повернулся к Угольку. Подвинулся медленно, на ладонь ближе. Ещё на ладонь. Он не шевельнулся, только следил глазами.

В памяти Аррена жило знание, которое я раньше почти не трогал. Место, куда садятся всадники. Не на шею, как я думал по земным книжкам про драконов, а ниже, в углубление между гребнями лопаток, где чешуя расходится естественной чашей. Там кость держит, там равновесие, там ближе всего к сердцу зверя. Это место у дрейков особенное. К нему чужого не подпускают.

Я протянул руку. Медленно. Положил ладонь на эту чашу между лопаток.

Уголёк замер, перестал дышать на секунду. Потом выдохнул, и я почувствовал, как под чешуёй прошла тёплая волна.

Загудел тихо, изнутри.

И мысль одна, простая.

«Связь.»

Произнёс про себя на общей мове. Потом на древней «Ашт-рах», как писал Молчун в своём журнале. Слово, которое означало «нить, идущая от сердца к сердцу». Я не помнил его точно, но звук помнил. Произнёс.

[ИСКРА СВЯЗИ: 18% → 19%]

[Готовность к контакту: 36% → 48%]

[Резонансный поток: ВОЗРАСТАЕТ]

[ИСКРА СВЯЗИ: 19% → 20%]

[ВНИМАНИЕ: достигнут предел пропускной способности 1-го круга Закалённого]

[Поток резонансных частиц превышает норму на 14%]

[Продолжение нагрузки приведёт к перегреву нервной системы]

[РЕКОМЕНДАЦИЯ: прервать резонанс немедленно]

Я не остановился.

Разумно было оборваться. Разумно – отпустить руку, отступить, дать телу отдышаться. Но разумно и правильно – это не всегда одно и то же. Я уже знал это, уже чувствовал это ночью у двери, когда страх держал руку на засове.

Я сейчас боюсь, подумал я. Вот и всё. Просто боюсь умереть. И если отринуть этот страх, если отпустить его, как отпускают Мглу на длинном выдохе, что останется? Ровный поток. Ровная нить. Я здесь. Не там, где может быть смерть. Здесь, где есть зверь, есть рука на его лопатках, есть гудение в груди.

А что если резонанс с драконом и резонанс Мглы – одной природы? Названия даже похожи. Может, это одна и та же ткань, просто с разных сторон.

– Связь, – повторил я тихо. – Связь.

Уголёк ожил.

По чешуе пробежали тонкие нити свечения, едва уловимые, будто внутри камня кто-то провёл искрой. Из ноздрей вышел тёплый пар, рваной струйкой. Глаз – тот, что смотрел на меня, расширился, зрачок раздался во всю радужку, и в этом тёмном круге было что-то такое, чего я раньше у него не видел. Узнавание глубже узнавания. Признание глубже признания.

И я вспомнил.

Память Аррена выкатилась на поверхность сама, без моего усилия. Холодное яйцо под ладонями. Гладкая скорлупа, которая не отвечает. Тишина внутри, ватная, плотная, в которой нет ничего живого. Три раза. Три скорлупы. Три тишины.

А сейчас – обратное. Зверь тёплый. Зверь отвечает. Под рукой бьётся чужое сердце и уже не чужое.

Я стоял на пороге. Чувствовал это всем существом.

Сейчас остановлюсь из-за страха. Только поэтому.

– Связь, – выдохнул я. – Связь.

По руке побежали искры. Тысячи мелких иголок, от ладони к запястью, от запястья к локтю, от локтя выше, к плечу, к ключице. Дышать стало тяжело. Воздух вязкий, плотный, будто не воздух, а вода.

[ИСКРА СВЯЗИ: 20% → 21%]

[КРИТИЧЕСКОЕ ПРЕВЫШЕНИЕ ПРОПУСКНОЙ СПОСОБНОСТИ]

[Поток превышает норму на 38%]

[НЕМЕДЛЕННО ПРЕРВАТЬ КОНТАКТ]

Страх ударил снизу, из живота, как ледяной ком. А если я сейчас умру. А если ошибся. А если разумное было правильным, а правильное было разумным, и я просто перепутал, и теперь меня нет.

Рука задрожала. Я попытался вдохнуть – сказать себе «я здесь», как учил Тень, но грудь не пустила. Дыхание встало совсем, будто кто-то положил ладонь на горло изнутри.

И белый свет накрыл меня тихо. Будто он всегда был, а я только сейчас заметил.

Не стало клетки. Не стало холода каменного пола под коленями. Не стало руки на чешуе. Был белый, ровный, без верха и низа.

Был звук, похожий на ветер, но это не ветер. Что-то длинное, тянущееся, как далёкое гудение тетивы.

Были полосы. Светлые, белёсые, они бежали мимо меня в разные стороны, как фары машин, снятые с длинной выдержкой. Тянулись, изгибались, уходили в никуда.

И движение. Я двигался или меня несло – по чему-то, что не имело ни длины, ни ширины. По бесконечному.

И в этом бесконечном было присутствие – кто-то рядом, такой же, как этот свет, но чуть плотнее. Тёплое пятно среди ровного.

– Аррен.

Голоса не было. Я понял, что это сказано – понял на том же уровне, на каком понимаешь, что под ногами земля. Но узнал сразу.

Дед.

Не мой. Аррена. Гром-Дед.

– Дед? – сказал я или подумал. Здесь это было одно.

– Ты здесь?

– Да. Я здесь. – Слова шли сами. – Только где здесь? Что это за место? Где в нём ты, где я?

Чувство, как улыбка, которой не видишь, но знашь, что она есть. Тёплая, удивлённая, недоверчивая.

– Ты здесь, – повторил он медленно. – Но как?

– Я не знаю. А что? Почему ты так говоришь?

Молчание. Долгое для этого места, где, кажется, времени и не было вовсе. Полосы продолжали бежать.

– Внук, – сказал он наконец, и в этом слове стояло столько, что я едва выдержал. – Сюда не приходит отвергнутый. Сюда нет тропы для того, в ком молчит дракон. Это не место для ног и не место для глаз. Это Тэр-Ашт. Поле резонанса. Тонкая ткань, по которой говорят сердца тех, кто связан, и сердца их зверей. Шаманы зовут его Ясной Степью, потому что здесь нет теней. Старые всадники зовут Длинным Дыханием, потому что здесь один вдох тянется через жизни. У имперцев есть слово, но оно мёртвое, я его не повторю.

Чувство было такое, будто он вспоминает вслух, для самого себя.

– Сюда входят те, у кого нить уже натянута. Кто слышит зверя своего, и зверь слышит его. Кому скорлупа открылась. – Пауза. – Тебе скорлупа не открылась, Аррен. Я стоял там, я видел. Три раза тишина. Я провожал тебя за камень предков и думал, что никогда не увижу тебя по эту сторону крыла.

Я молчал, не зная, что сказать.

– Но ты здесь, – сказал дед. – И ты не один. С тобой кто-то идёт. Я чувствую двоих в одном.

Полосы вокруг побежали быстрее.

Уважаемые читатели, благодарю вас за отзывы. Рад слышать что нравится, а так же принял к сведению ваши замечания по поводу спорных моментов. Сегодня было 2 главы, как вы заметили. Решил дать вам их перед объявлением о смене графика выкладки. Теперь книга будет публиковаться 5/2, Пнд-Пт. Это сделано для того, чтобы я мог восстанавливаться и не терять вкус к истории. Спасибо, что читаете. Завтра будет выходной и далее буду придерживаться озвученного графика.